Таинство. Сладкое увядание

Ветер на такой высоте холодный и резкий; он рвёт конец плаща, слегка оголяя ноги и пытаясь сбить её с узкой тропы. Но она идёт вперёд с уверенностью, которую не смела и ожидать. Не смотрит вниз, где в туманной заводи тонут все звуки и страхи. Взгляд прикован к массивным створкам врат, которые в свете пурпура отливают матовым серебром.

Мост вибрирует в такт шагам, откликаясь на внутреннюю силу идущей. Чем дальше она уходит от твёрдой земли, тем тише становится мир за спиной. Туман подсвечивается фиолетовыми, лунными бликами, создавая иллюзию, что натура плывёт по самому небу, оставляя позади всё земное и тленное.

Извилистый путь остаётся позади. Из седой пелены ткутся массивные створки, роняющие холодные отсветы серебра. Едва ладонь касается их грани, как тяжёлый металл — вопреки земным законам — бесшумно тает, расходясь в стороны. Карлия замирает на самом краю моста: пред взором бьётся живое сердце этого мира.

Она ждёт неизведанного — жгучего удара, суровых испытаний или ослепительной вспышки магии. Но вместо бури лицо окутывает волной живого, ласкового домашнего тепла. Ошеломлённая увиденным, странница застывает на пороге.

За стенами замка дышит город — воплощение викторианской грёзы, затопленный мягким светом незаходящего солнца. Узкие мощёные улочки убегают вверх по склону, увлекая за собой домики с высокими мансардами и кружевом кованых балкончиков, увитых тёмным плющом. В окнах теплится янтарный свет свечей и газовых рожков, даруя покой и безопасность.

Здесь царит безветрие. Воздух, замерший и густой, напоён ароматами свежей выпечки, сухих трав и едва уловимым дыханием роз, что идёт за девой по пятам с самого начала пути. По улицам неторопливо скользят люди. Облачённые в изысканные одежды и платья с кружевами, они двигаются плавно, исполненные тихого достоинства.

Издалека доносятся приглушённые разговоры, тихий смех, хрустальный перебор струн и мерный стук экипажных колёс. Долетает едва слышный звон посуды из распахнутого окна ближней таверны и негромкие голоса, текущие за неспешной беседой о бытовых мелочах. Взгляд, скользящий по сторонам, не находит и тени опасности — лишь умиротворение. Старик в простом льняном фартуке лениво подметает порог своей лавки и, встретившись с ней глазами, дарит тёплую улыбку. Прохожий джентльмен в высоком цилиндре, шагая мимо, едва заметно приподнимает его в безмолвном приветствии.

Это королевство, где само время замирает в своём самом прекрасном, безмятежном мгновении. Здесь безраздельно царят тишина и покой. Город кажется тихой, сонной гаванью для душ, которые, подобно ей самой, перенесли суровые испытания и наконец обрели долгожданное пристанище.

Карлия делает шаг и переступает порог. Её бархатный плащ и волна длинных волос ловят на себе чужие взоры, но в них нет ни капли враждебности — лишь вежливое любопытство и лёгкая, едва уловимая настороженность.

Высоко над черепичными крышами властвует огромная луна. Её неземное сияние струится на мостовую, превращая простые булыжники в россыпь блестящих камней, а тени от цветочных горшков — в глубокие, чернильные пятна. И вопреки этому колдовскому небесному свету, город-королевство продолжает жить своей будничной, убаюкивающей, почти сонной жизнью.

Собравшись с духом, она ступает на главную улицу. Каждая струна её тела натянута до предела: ждёт, что этот дивный морок вот-вот растает, обнажив хищные клыки. Но тот не спешит нападать. Он дышит ровно и спокойно, увлечённый своими буднями. В распахнутых дверях ремесленных мастерских виднеются сосредоточенные лица мастеров, завершающих свои труды. Их вполголоса текущие беседы сливаются в единый гул, похожий на мирную колыбельную.

Мимо проносятся дети, растворённые в своей игре; один из мальчишек на миг замирает, засмотревшись на диковинный бархатный плащ незнакомки, но тут же уносится вслед за друзьями, рассыпая звонкий смех и не чуя никакой угрозы. Тёплый свет из окон сплетается с фиолетовым сиянием луны, сотворяя уютную, зыбкую игру красок.

Однако первое восторженное чувство «райского прибежища» внутри странницы начинает медленно таять. Ему на смену приходит странное, колючее ощущение собственного одиночества и чужеродности. Всматриваясь в лица прохожих, она не находит в них кристального сияния. У смеющейся женщины лучатся заметные морщинки у глаз, газетчик в помятой кепке звонко выкрикивает заголовки вечерних новостей, а к аромату роз вдруг подмешивается густой запах жареных каштанов и дёгтя. Перед ней — существа из плоти и крови. Они ссорятся, отчаянно торгуются, пылко влюбляются и… послушно умирают здесь от старости.

Горожане провожают её взглядами, видя в ней «Пришедшую». Выдают — плащ, сотканный из лепестков роз, и босые ноги — явный знак либо высокого происхождения, либо опасного, пугающего дара. В их вежливых кивках теперь читается не просто приветствие, а лёгкая, настороженная опаска.

Только сейчас она до конца понимает, почему Страж у ворот так отчаянно настаивал на «воплощении». В этом странном мире невозможно оставаться просто бесплотной душой. Здесь необходимо обрести имя, кров и положение в обществе. Без осязаемой плоти Карлия была бы для этого королевства лишь докучливым, невидимым сквозняком.

Она замирает посреди оживлённой улицы. Роскошная волна её волос и диковинный плащ заставляют толпу благоговейно расступаться. Большинство прохожих смотрят на неё с искренним трепетом, но находятся и те, кто свято хранит молчаливый уговор: «Не трогай Пришедшую, и она не тронет тебя». Несмотря на своё наивысшее совершенство и явное превосходство, дева чувствует себя глубоко чужой.

Она идёт дальше, вглубь улиц, которые медленно выводят к центральной площади с фонтаном. Оттуда надвигается пёстрая, бурлящая толпа, где переплетаются все жители: блистательное высшее общество, скромные простолюдины и самое низшее, бесправное звено. Прогуливающиеся здесь дворяне величают себя «чистыми аристократами» — кровью этого королевства, веря в её священную силу. Их кожа лучится сиянием, ухоженные волосы уложены в замысловатые причёски, а тяжёлый бархат и тончайший шёлк одеяний отливают тем же серебром, что и врата. Они ступают с грацией, а их смех звучит негромко и самоуверенно. Лунный свет словно ласкает их, заставляя драгоценности на пальцах и нарядах вспыхивать ярче.

Среди этого ослепительного великолепия серым мирным пятном выделяются простые люди. Одетые в опрятные платья из плотной ткани, без лишней броскости и фальшивого блеска, они держатся в стороне. Их чистые волосы аккуратно собраны или мягко развеваются по ветру. Среди них встречаются как новоприбывшие, так и те, кто пускает здесь глубокие корни, но никто из них не кичится своим умиротворённым положением.

Напустив на себя важный вид, пришедшая уверенно пробивается сквозь плотное, душное скопление людей, стремясь как можно скорее вырваться из этого плена. Оставив позади самое шумное место, она решает остановиться у прохлады фонтана.

Оглядевшись, замечает, что в глубоких тенях домов и по самым укромным уголкам центральной площади ютятся совсем другие существа. Прямо у бордюра фонтана сидит мужчина в ветхих лохмотьях, чьё лицо пересекает глубокий, рваный шрам — неизгладимый след старой плети или острого клинка. Чуть поодаль женщина в кандалах, покорно разливает воду из чаши в тяжёлые деревянные вёдра. Их взгляды кажутся пустыми, а движения — отрывистыми и механическими. Но вопреки этому угнетающему зрелищу, их глаза остаются удивительно светлыми, добрыми и отражают глубокую внутреннюю гармонию.

Несмотря на то, что их души когда-то были искажены тёмным изъяном и теперь волокут за собой бремя тяжёлой судьбы, они ведут здесь по-своему свободную жизнь, наравне со всеми остальными. Эту отверженную нишу здешний мир прозвал «мечеными».

Карлия устало опускается на каменный бордюр фонтана. Явственно ощущает, как подступает лёгкая физическая истома, а душу захлёстывают смешанные, противоречивые эмоции от всего увиденного. Настаёт тот самый подходящий миг, чтобы наконец утихомирить внутреннюю бурю, примириться с новой реальностью и начать медленно вливаться в здешнюю обманчивую суету.

***

А за стенами замка, там, где городской шум тонет в аромате тёмных роз, замирает Теневой Страж. Окутанный игривым, колдовским пурпуром луны, он безмолвно созерцает красоту своих любимых цветов.

Спустя мгновение он переводит свой мягкий, задумчивый взгляд на тянущиеся к небу шпили замка и чутко изливает в ночную прохладу едва слышный шёпот:

— Карлия, там, за бездной, твоя кровь скажет за тебя больше, чем твоё имя. Для них ты станешь колыбелью, сладкой и вечной усладой... или... пустым существованием несбывшихся надежд.

Этой сокровенной мыслью он делится со своими подданными. И цветы незамедлительно, как один, колышутся сильнее прежнего, чутким трепетом посылая своё полное согласие в ответ ласковому слову хозяина.

***

Тем временем на площади странница ещё раз оглядывает окружающих людей и величественную архитектуру зданий, всем телом ощущая на себе тяжесть сотен пристальных взглядов. Роскошный бархат плаща мягко ласкает кожу, безмолвно напоминая о её исключительном статусе, о котором так предупреждающе говорил Страж. Ей вспоминаются его пророческие слова: «К тебе будут относиться по происхождению». Только теперь, посреди этой площади, она постигает их истинный, пугающий смысл. В здешнем месте не имеет значения, что именно она совершила в прошлой жизни. Важна лишь эта ослепительная, лилейная белизна кожи и чистота черт, способные открывать любые двери.

Вода в фонтане игриво и шумно плещется, зеркально отражая её дивный лик. Один из аристократов — высокий мужчина с тонкими, породистыми чертами и бледной, почти как у неё кожей — медленно отделяется от нарядной толпы. Плавно, точно в полусне, он подходит к пришедшей и благоговейно преклоняет колено, не смея поднять восторженных глаз на её наготу, едва прикрытую тяжёлыми складками бархата.

— Лишь немногие ждут знамения, — его голос ощутимо дрожит от глубокого, благоговейного волнения. — Но мы не смели надеяться, что оно явится столь... совершенным.

Мужчина поднимается и, не проронив больше ни слова, спешит скрыться в сияющей массе своего круга, унося с собой довольную, торжествующую улыбку.

Это внезапное признание обескураживает Карлию. Опешив от услышанного, она раз за разом прокручивает в мыслях льстивые слова незнакомца. Увлёкшись размышлениями, она совсем не замечает, как сквозь толпу прицельно приближаются двое мужчин в строгих мундирах цвета полуночного неба. На их груди зловеще и гордо сияют значки в форме тех самых остроконечных замковых шпилей.

Городская стража, затянутая в начищенные до зеркального блеска доспехи, вышагивает к страннице, демонстрируя идеально ровную, струнную осанку и высоко поднятые головы. Их движения кажутся пугающе синхронными, а взгляды исполнены такого почтения, что оно граничит с искренним обожествлением.

— Ваша светлость! — громогласно произносит капитан стражи, и его бархатный голос неумолимо скрывает в себе холодную, непреклонную сталь.

Дева вздрагивает от этого резкого звука, и навязчивые мысли тут же освобождают её голову. Сбросив оцепенение, поднимается с каменного бордюра с подчёркнуто уверенным, царственным видом и внимательно смотрит на замерших перед ней воинов. Капитан, не колеблясь, продолжает:

— Это королевство — Ваш дом по праву крови. Мы подготовили для Вас Верхние покои — в лучшем, самом изысканном районе, излюбленный высшими аристократами. Позвольте нам проводить Вас.

Выслушав предложение, Карлия едва заметно кивает и следует за своим почётным караулом. Босые ноги почти не касаются гладких камней мостовой, а дорогой, тяжёлый плащ шлейфом волочится по земле. В этот миг она кажется призрачным видением, высеченным из чистейшего мрамора — недосягаемым, прекрасным и холодным.

Сумерки неотвратимо опускаются на площадь, окутывая старинные улицы викторианской эпохи лёгким туманом, который причудливо смешивается с едким угольным дымом, струящимся из сотен печных труб. Странница ступает сквозь этот сгущающийся полумрак, и её ослепительно светлый силуэт резко контрастирует с мрачной торжественностью здешней архитектуры.

По обе стороны дороги возвышаются массивные здания из тёмного кирпича с узкими стрельчатыми окнами, за стёклами которых тускло и зыбко мерцает свет масляных ламп. Вдоль улицы выстраиваются строгие чугунные фонари; их робкое желтоватое пламя, блёкнущее на фоне огромной луны, отбрасывает на булыжники длинные, ломаные тени от штыков почётного караула. Гулкое, мерное эхо шагов стражников ритмично отражается от стен тесных переулков, где в глубокой тени подворотен поспешно прячутся случайные прохожие.

Роскошный бархат плаща странницы безжалостно собирает дорожную пыль и ночную влагу, но она, кажется, не замечает ни холода камней, ни грязи, оставаясь истинным воплощением безмолвного, величественного отчуждения среди суеты засыпающего города.

Путь к престижным Верхним покоям пролегает через широкую, уходящую ввысь каменную лестницу. Именно там, на чистых, выскобленных ступенях, дева вдруг замечает одинокий бутон розы. Его лепестки уже слегка рассыпаются; прямо на её глазах они медленно темнеют по краям, подёрнутые безжалостным инеем увядания. Но где-то в самой глубине чашечки цветок всё ещё сохраняет свой истинный, колдовской оттенок — цвет магии того самого хозяина сада.

Карлия на мгновение замедляет шаг, безошибочно узнавая эти особые, заповедные цветы. В этом странном королевстве, где всё кажется застывшим в вечном, идеальном равновесии, Страж умышленно оставляет свой явный след тления. Земная судьба странницы в этот миг определяется её высоким происхождением, вознося её на самую вершину. Но увядающая роза беззвучно шепчет ей совсем об ином: всё, что кажется в этих стенах нерушимым и идеальным, на самом деле так же хрупко, как эти умирающие лепестки.

Капитан стражи на секунду скользит равнодушным взором по чахнущему бутону, но не придаёт ему ни малейшего значения — для воина это лишь дорожный мусор, досадная оплошность нерадивых слуг.

Поднимаясь всё выше по широким ступеням, пришедшая наконец нарушает долгое молчание. Её голос звучит ровно, почти отстранённо, эхом разносясь в ночной прохладе:

— Капитан, ответьте мне, — она медленно переводит на него пронзительный взгляд своих ясных, лазурных глаз. — В вашей крепости встречаются ли чужаки, чьё происхождение не столь очевидно, как моё, но чьё присутствие… замогильно?

Тот на мгновение хмурится, и в его подчёркнуто почтительном взгляде мелькает зыбкая тень воинской настороженности:

— Чужаки, госпожа? — переспрашивает он, едва заметно склонив голову. — Границы нашего королевства незыблемы. Извилистый мост — единственный путь в эти стены, и он открывается лишь тем, в ком теплится хотя бы малая доля чистой души. Никто и никогда не способен войти сюда незамеченным. Наши патрули неусыпно следят за каждым вдохом и каждым шагом ради всеобщей безопасности и священного порядка.

Собеседница продолжает внимательно ловить каждое слово, не выдавая своего волнения.

Тяжёлые доспехи воина тихо, металлически звякают в такт его шагу. На его тонких губах на миг промелькивает едва уловимая, холодная ухмылка, и он уверенно продолжает:

— Даже если на секунду представить, что некто может проникнуть за ворота без нашего ведома, он не протянет здесь и часа. Сам свет этой луны безжалостно выжигает любую ложь и чужеродную тьму.

Она чутко улавливает в его вкрадчивых словах скрытую, леденящую угрозу. Однако увиденный бутон красноречиво говорит совсем о другом. Загадочный Теневой Страж уже побывал здесь, и он явно не входит в число тех существ, которых самонадеянные стражники могут с лёгкостью выжечь своим призрачным лунным светом.

Капитан вновь воинственно выпрямляется, и бледное лицо становится непроницаемым, словно маска:

— Мы незамедлительно удвоим бдительность в жилых кварталах, если это вернёт покой и успокоит Вашу светлость. Но уверяю Вас всем сердцем: здесь, в Верхнем городе, Вы находитесь в полной безопасности. В этой вышине каждый камень безоговорочно подчинён высшей воле.

Глава 3. Грёза Этерн-Морта

Процессия достигает просторных покоев, увенчанных изящным балконом с завораживающим видом на засыпающее королевство. Караул почтительно замирает перед узким четырёхэтажным особняком из благородного серого песчаника, который величественно возвышается по правую сторону от только что преодолённой лестницы. Его строгий фасад, украшенный лепниной и кружевом кованых балконных решёток, являет собой образец совершенства. На безукоризненных стенах нет ни следа угольной копоти, ни единой трещины — кажется, это монументальное здание существует в особом, более чистом измерении, недосягаемом для земного тлена остального города.

Перед взором Карлии во всём своём великолепии расстилается уединённая небольшая площадь. Её пространство мягко огибает роскошные, замершие в безмолвии особняки, которые бережно окружены силуэтами высоких, устремлённых ввысь кипарисов и пышными, благоухающими кустами цветущих растений.

Улица Верхнего Шпиля ровной, безукоризненной лентой ускользает вдаль. Пальцы немеют от холода, хотя воздух кажется тёплым. В горле першит от сухого, прохладного ветра. Сама площадь плавно раскидывается перед самым подножием величественного, окутанного тайнами замка, шпили которого грозно и гордо пронзают освящённое луной лиловое небо.

Тяжёлая дубовая дверь бесшумно отворяется, бережно пропуская хозяйку в неизведанный мир её нового крова. Внутри встречает мягкий, убаюкивающий свет газовых рожков и глубокий, приглушённый ворс ковров, который мгновенно поглощает беззвучные шаги. Поднявшись по изящной винтовой лестнице, она оказывается в своих личных покоях.

Здесь, на самом верхнем этаже, чопорная викторианская строгость уступает место камерной, завораживающей роскоши. Высокие стены затянуты манящим шёлком, а окна в пол открывают вид на темнеющую реку, по чьей зеркальной глади лениво плывут далёкие огни барж. В камине из белого камня уже уютно потрескивают дрова, наполняя комнату смолистым запахом сухой сосны и благодатным теплом, призванным согреть её «мраморную», замёрзшую кожу. Массивный письменный стол, кровать под тяжёлым, царственным балдахином, подсвеченная аметистовым сиянием луны, и расставленные повсюду хрустальные флаконы сотворяют атмосферу застывшего времени. Это идеальное убежище, где холодная странница может наконец остаться наедине со своими мятежными мыслями.

Окинув беглым взглядом просторную комнату, она замечает резную ширму, за которой висят платья из тончайшей, расшитой парчи, достойные самой взыскательной дворянки. Однако взор её упрямо цепляется за дальний, полутёмный угол гардеробной. Там, вместо помпезных нарядов, покоится нечто иное: рубашка цвета слоновой кости в союзе с плотным кожаным корсетом, способным защитить тело не хуже лёгкого доспеха; удобные узкие штаны из прочной тёмной ткани и высокие сапоги на мягкой подошве, созданные словно для бесшумного бега по ночным крышам или каменистым мостовым.

Это облачение путешественника, воителя, но никак не изнеженной аристократки. Дева быстрым, решительным движением сбрасывает тяжёлый бархат с плеч. Ослепительно белая кожа на краткий миг вспыхивает в лунном свете, прежде чем надёжно скрыться под защитными слоями кожи и ткани. Переодевшись, она наконец чувствует себя прежней — не безжизненным идолом для чужого поклонения, а той сильной душой, что может пройти через пугающую бездну. Новый наряд садится безупречно, возвращая былую воинственность и уверенность в себе.

Карлия подходит к окну. Улицы уже окончательно окутывает поздний вечер, площади практически обезлюдеют, а из окон домов начинает проглядывать ещё больше мягкого, интимного света.

«Тихая и свободная площадь... Это идеально подходящее время для спокойной прогулки. Вдруг мне удастся поближе познакомиться с жизнью горожан и окрестностями этого города» — воодушевлённо думает она.

Вновь возвращается к гардеробу и среди вещей обнаруживает простой, неприметный дорожный плащ с глубоким капюшоном. Без лишних раздумий накидывает его на плечи, скрывая лицо, и решительно покидает покои, растворяясь в ночной прохладе.

Странница возвращается на погружённую в безмолвие площадь. В величественных особняках аристократов окна уже лишь частично светятся тёплым янтарём, а откуда-то издалека, с окраин, доносятся затухающие отголоски шумных компаний и ленивый лай собак. Изнеженное королевство медленно отходит ко сну. Высокие кипарисы едва заметно колышутся под дыханием лёгкого ночного ветра, а ночное светило всё так же безраздельно властвует в небесах.

Вдыхая прохладу полной грудью и жадно впитывая свежий, напоённый ароматами воздух, она неспешным, уверенным шагом направляется обратно к уже знакомому фонтану. Тугой чёрный корсет, выгодно подчёркивающий струнную осанку, и узкие штаны, заправленные в высокие кожаные сапоги, даруют ей давно забытое чувство подлинной силы. Ощущает себя воительницей, способной в любой миг постоять за свою жизнь. Каждая крупица тяжести этих сапог возвращает Карлии ощущение земной опоры — теперь она стоит на каменистой мостовой твёрдо и нерушимо. Накинутый поверх дорожный плащ из добротной ткани, сохранившей плотную текстуру, надёжно скрывает её от чужих глаз, а волна выглядывающих, длинных волос эффектно контрастирует с тёмной кожей её нового облачения.

Получившийся облик сотворяет удивительную метаморфозу: теперь дева неуловимо походит на знатную аристократку-наездницу или же на представительницу того особого, редкого сословия свободных «путешественников», чья кровь настолько высока, что позволяет им любые вольности. Где-то далеко стучит и стихает звук — будто капля падает в пустой колодец. Ветер приносит далёкий запах дождя — прохладный, чуть горьковатый. Для ночных жителей , которые могут встретиться на пути, пришедшая отныне выглядит одновременно опасно и магнетически притягательно.

Спускаясь по ступеням высокой лестницы, она бросает мимолётный взгляд на каменные плиты — от увядающего лилового бутона не остаётся и следа.

Приближаясь к фонтану, замечает у здания ратуши одинокую скамью, на которой лежит забытая кем-то газета. Странница скользит холодным взором по раскрытым страницам: громкие заголовки кричат о новых налогах, о скором сборе урожая загадочных «лунных злаков» и о грядущих пышных балах в Верхнем Шпиле. Эта кричащая будничность продолжает пугать её своей подчёркнутой нормальностью. Не желая тратить время на чужие новости, она твёрдо шагает по брусчатке туда, где плотными рядами выстраиваются дома, образуя длинную улицу.

Эта дорога ведёт прямиком к уже закрытым торговым рядам рынка и общественным заведениям. С каждым шагом дева всё острее чувствует, как жёсткая шнуровка корсета слегка сдерживает дыхание, упрямо напоминая: отныне она материальна, осязаема и, как любой смертный, уязвима.

Минуя на своём пути утопающие в пышных лианах домики, она сквозь уютные окна с тёмными кружевными занавесками наблюдает за тем, как за стёклами кипит до боли мирная, простая человеческая жизнь. В одной комнате женщина ласково укачивает младенца, в другой — старик сосредоточенно чинит старинные часы, а чуть дальше дружная семья шумно накрывает стол к позднему ужину.

Наглядевшись на этих умиротворённых, ни о чём не тревожащихся горожан, Карлия плотнее запахивает дорожный плащ. Скрыв от случайных глаз и корсет, и благородную выправку, она беззвучно растворяется в густых тенях, уводящих в нижние улицы.

Идёт долго и упорно, пока нарядные фасады окончательно не сменяются приземистыми, угрюмыми домами из грубого камня. Здесь даже кружева на окнах кажутся тяжёлыми и неотёсанными, а чистый ночной воздух напитывается густым запахом сырости, холодного камня и озёрной воды. Почти все окна этих жилищ уже окутаны глухим мраком — суровый нижний квартал давно спит. И лишь в самом конце глухого переулка едва слышно звучат неразборчивые, хмельные голоса людей. Острое любопытство мгновенно охватывает её. Шаг невольно ускоряется. Под ногами хрустит ветка — резко, как выстрел в тишине. Из непроглядной ночной темноты медленно проступают очертания внушительного, массивного здания, в немытых окнах которого буйно и ярко пляшут насыщенные огни сотен свечей.

Она решительно толкает тяжёлую дубовую дверь. Изнутри её мгновенно обдаёт густым запахом табачного дыма, старого дерева и дешёвого эля. Низкие своды, закопчённые свечи, хмельной гул — и на миг тишина: десятки настороженных взглядов.

В самом центре зала тянется длинная деревянная стойка, окружённая толпой опьянённых и разговорчивых посетителей. За ней трудится человек, тщательно протирая потемневшую кружку серой тряпкой. Пришедшая целенаправленно двигается к нему, приметив единственный свободный табурет. Пробираясь к стойке, она без смущения всматривается в лица гостей — и здешний грубый люд не оскорблён её прямым взором.