Назад в прошлое

Около полуночи я услышала странные звуки. Шаги.

Они были не похожи на шарканье Ульяны или тяжелую поступь конюхов. Это были размеренные, уверенные и мягкие шаги хищника, крадущегося в ночи. Сердце в моей груди сделало кульбит и замерло. Шаги остановились прямо у моей двери.

Раздался резкий скрежет засова. Дверь медленно отворилась, и в душный, пахнущий сыростью полумрак моей каморки ворвался яркий свет факела, заставив меня зажмуриться от боли в глазах.

На пороге стоял граф Адриан фон Брок.

На нем уже не было парадного камзола — только тонкая рубаха из белого тончайшего шелка, расстегнутая на груди, обнажающая рельефные мускулы и смуглую кожу, да темные кожаные штаны, заправленные в высокие сапоги. В одной руке он держал факел, который тут же закрепил в железном кольце у входа, а в другой — тяжелый серебряный ключ. На его лице не было и следа пьянства, только холодная, расчетливая сосредоточенность.

Он закрыл за собой дверь и повернулся ко мне. Его пронзительный, темный взгляд мгновенно оценил обстановку: растрепанная солома, моя изодранная, испачканная кровью и грязью рубаха, опухшая щека и разбитая губа. Его брови едва заметно сошлись у переносицы, а в глубине глаз на секунду вспыхнуло опасное, грозовое пламя.

— Кто это сделал? — тихо, но так, что у меня по спине пробежали ледяные мурашки, спросил он.

Я молчала, сжавшись в самый дальний угол каморки, прижимая колени к груди и пытаясь прикрыть остатками юбки обнаженные ноги. Я безумно боялась его. В этом замкнутом пространстве от него исходила такая мощная, животная энергетика, что воздух казался наэлектризованным.

Граф медленно, не торопясь, подошел ближе и опустился на одно колено прямо передо мной, не обращая внимания на грязь и гнилую солому. Дорогой запах его парфюма — табак, кожа и мускус — мгновенно вытеснил из каморки запах сырости.

— Я задал вопрос, дикарка, — повторил он, и его длинные, сильные пальцы мягко, но непреклонно легли на мой подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть ему прямо в глаза. — Кто посмел тронуть то, что привлекло мое внимание?

— Кухарка… Степанида, — едва слышно прошептала я, чувствуя, как от его прикосновения по телу снова разливается этот сумасшедший, пугающий жар. Моя нижняя губа задрожала, и одинокая слеза скатилась по щеке, падая прямо на его палец.

Адриан медленно, большим пальцем стер эту слезу, а затем его рука скользнула по моей шее, задерживаясь на бьющейся жилке. Его пальцы были горячими, жесткими от постоянных тренировок с оружием, и этот контраст с моей нежной, израненной кожей был почти болезненным.

— Она заплатит за это. Завтра же ее спина познает кнут, — ровно произнес он, словно говорил о погоде, но я поняла, что он не шутит. — Никто в этом замке не имеет права прикасаться к тому, что я выделил из стада.

— Зачем вы здесь, ваша милость? — спросила я, собрав остатки мужества и пытаясь отстраниться, но его хватка на моей шее стала чуть крепче, не позволяя двинуться.

Граф Адриан наклонился еще ближе. Его губы оказались в каких-то миллиметрах от моего уха, и я почувствовала его горячее, прерывистое дыхание.

— Ты не такая, как они, Марфа. Или как тебя там зовут на самом деле, — тихо пророкотал он, и его свободная рука медленно, намеренно опустилась на мое бедро, сквозь тонкую холщовую ткань рубахи, поднимаясь выше. — В твоих глазах нет того рабского страха, что у остальных. В них горит огонь. Огонь, который я хочу приручить. Твое тело создано не для того, чтобы мыть котлы и спать на гнилой соломе.

Его ладонь двигалась по моей коже, оставляя за собой дорожку из чистого пламени. Мой разум из 2026 года кричал, что это насилие, что я должна кричать, бороться, но мое истощенное, измученное тело предательски отзывалось на его ласку. Слишком долго меня лишали человеческого тепла, слишком сильно было напряжение этих месяцев. Я тихо охнула, когда его пальцы сжали мою талию, притягивая меня ближе к его мощному, горячему телу.

— Ты будешь моей, дикарка, — прошептал Адриан, и его губы накрыли мои в жестком, требовательном и одновременно обжигающем поцелуе.

Он пах вином и опасностью. Его язык бесцеремонно ворвался в мой рот, сминая сопротивление, пробуждая внутри меня такую бурю эмоций, от которой закружилась голова. Я уперлась ладонями в его грудь, чувствуя, как под тонким шелком его рубашки бешено бьется его сердце, но уже через секунду мои пальцы сами собой судорожно сжали ткань, и я, подчиняясь первобытному инстинкту, ответила на этот поцелуй с той драматичной, накопленной за месяцы отчаяния страстью, которой сам граф явно не ожидал.

Он отстранился так же внезапно, как и подчинил меня. Его глаза горели темным, торжествующим огнем, а дыхание было тяжелым. Граф поднялся во весь рост, глядя на меня сверху вниз, словно на свою законную добычу.

— Завтра твоя жизнь изменится, Марфа, — бросил он, забирая факел. — Готовься.

Каморка снова погрузилась в темноту, но теперь эта темнота больше не казалась мне прежней. Она была наполнена ароматом его парфюма и обещанием скорой, неотвратимой бури.

Глава 5

Утро ворвалось в мою каморку не от грубого пинка Ульяны, а от непривычного, пугающего шума, доносившегося со двора. Я лежала на своей соломе, не в силах пошевелиться. Всё тело ныло после вчерашних побоев Степаниды, но губы всё еще помнили обжигающий, требовательный вкус поцелуя графа Адриана. Мысли путались. Могла ли я, дипломированный экономист из технологичного 2026 года, подумать, что буду дрожать в темноте средневекового подземелья, ожидая решения своей судьбы от деспотичного аристократа?

Скрежет засова заставил меня вздрогнуть. Дверь распахнулась, и на пороге появилась ключница Ульяна. Но на её лице больше не было привычной спеси и злобы. Она была бледной, как полотно, её губы тряслись, а руки, сжимавшие связку ключей, мелко дрожали. Она посмотрела на меня так, словно увидела восставшего из могилы мертвеца.

— Вставай… Марфушенька, вставай, милая, — её голос, обычно напоминавший воронье карканье, сейчас звучал заискивающе и сипло. — Барин велел… Его милость приказать изволил. Живо наверх тебя вести.

Я медленно поднялась, превозмогая боль в отбитых ребрах. Колючая солома посыпалась с холщовой рубахи. Ульяна отступила назад, пропуская меня вперед, и я увидела, что в коридоре стоят две молодые горничные, держащие в руках тазы с горячей водой, чистые простыни и сверток из дорогой ткани.

Когда мы вышли во внутренний двор, я обомлела. Посреди двора, привязанная к позорному столбу, стояла кухарка Степанида. Её рубаха на спине была разорвана, а двое дюжих конюхов безжалостно опускали на её жирную кожу кожаные плети. Хлыст свистел в воздухе, оставляя багровые, сочащиеся кровью полосы. Кухарка выла, молила о пощаде, но конюхи были неумолимы. На галерее второго этажа, опершись на каменные перила, стоял граф Адриан. Он лениво наблюдал за казнью, потягивая вино из кубка. На нем был утренний шелковый халат, а темные волосы свободно падали на плечи.

Вся прислуга замка собралась во дворе. Они стояли тише травы, боясь шелохнуться. Когда я прошла мимо них, сотни взглядов скрестились на мне. Но теперь в них не было презрения или издевки. В них застыл первобытный, леденящий ужас. Они поняли, что избитая «полоумная девка» одним словом уничтожила грозную кухарку, державшую в страхе всю челядь. Меня панически боялись.

Меня привели в личные покои графа на верхнем этаже, куда дворовой прислуге путь был заказан. Это была огромная, залитая светом комната, разительно отличавшаяся от сырого подвала. Стены были затянуны тяжелыми гобеленами с изображениями сцен охоты, на полу лежали пушистые шкуры медведей, а в углу возвышалась гигантская кровать под балдахином из темно-синего бархата. В камине весело потрескивали дрова, наполняя воздух теплом и ароматом сосновой смолы.

— Мыть её. Переодеть. Привести в порядок, — раздался с порога низкий голос Адриана. Он вошел в покои, и служанки тут же низко склонились, едва не касаясь носами пола. — И оставьте нас.

Меня заставили залезть в огромную деревянную бадью, наполненную теплой водой, в которой плавали лепестки роз и пахучие травы. После двух месяцев грязи и ледяной колодезной воды это казалось райским блаженством. Горничные бережно, словно я была хрустальной вазой, смыли с меня замковую пыль, обработали мои раны и порезы на пальцах какими-то ароматными мазями. Мои светлые волосы тщательно вымыли и расчесали, отчего они легли на плечи мягкими волнами.

Затем меня облачили в тонкое, почти невесомое нижнее платье из белого батиста, которое стягивало талию, но оставляло плечи и шею обнаженными. Ткань ласкала кожу, изголодавшуюся по чистоте, но я понимала: это платье — не подарок. Это одежда дорогой игрушки.

Горничные испарились, тихо прикрыв за собой тяжелые двери. Я осталась стоять посреди комнаты, обхватив себя руками за плечи. Сердце колотилось в груди. Временная петля выдернула меня из цивилизованного мира и швырнула в лапы к человеку, который распоряжался жизнями людей как вещами.

Адриан медленно подошел ко мне со спины. Его шаги были бесшумными. Я почувствовала его приближение по внезапно сгустившемуся воздуху и знакомому аромату дорогого табака и мускуса. Его большие, горячие ладони легли на мои обнаженные плечи, и по моему телу мгновенно пробежала судорожная дрожь.

— Ну вот, теперь ты похожа на человека, дикарка, — тихо пророкотал он над моим ухом. Его пальцы медленно сжали мои плечи, разворачивая меня к себе лицом.

Я подняла глаза и утонула в его темном, гипнотическом взгляде. Вблизи его лицо казалось еще более хищным и волевым. В его глазах горел тот же опасный, голодный огонь, что и прошлой ночью в каморке. Его взгляд скользнул по моей шее, опустился к глубокому вырезу батистового платья, под которым бешено вздымалась моя грудь, и снова вернулся к моим губам.

— Вы жестоки, ваша милость, — выдохнула я, пытаясь удержать остатки гордости, хотя колени предательски подгибались. — Вы велели избить Степаниду… Она ведь просто защищала свои порядки.

Адриан коротко, жестко усмехнулся, и его рука поднялась, длинными пальцами перебирая пряди моих вымытых волос.

— Мои порядки — единственные, которые существуют в этом замке, — отрезал он, и в его голосе прозвучал металл. — Ни одна тварь не смеет портить то, на что я наложил руку. Ты больше не вернешься на кухню, Марфа. Твое место здесь. Ты будешь моей личной прислугой. Будешь подавать мне вино, разжигать камин… и согревать мою постель, когда я этого пожелаю.

— А если я откажусь? — дерзко спросила я, и эта фраза, слетевшая с моих губ, заставила графа на мгновение замереть. Гордые девушки XXI века не сдаются без боя, даже если против них средневековый феодал.

Его глаза опасно сузились. Хватка на моих волосах резко усилилась, он дернул меня на себя, заставляя вплотную прижаться к его жесткому, мускулистому телу. Я почувствовала жар, исходящий от него, и твердость его намерений.

— У тебя нет права на «нет», дикарка, — прошептал он прямо в мои губы, обжигая дыханием. — Ты принадлежишь мне. Вся. От этих золотых волос до кончиков пальцев. И если ты вздумаешь бунтовать, я найду способ сломать твою гордость. Но поверь… тебе понравится подчиняться.

Он резко наклонился и накрыл мои губы властным, сокрушительным поцелуем. Это не было нежностью — это было заявление прав собственности. Его язык собственнически ворвался в мой рот, сжигая все мои ментальные барьеры. Одной рукой он намертво держал меня за затылок, а другая рука бесцеремонно скользнула вниз, сжимая мою талию и прижимая мои бедра к своим. Внутри меня взорвался первобытный хаос. Драматизм ситуации, страх перед его силой и это дикое, запретное вожделение смешались в один гремучий коктейль. Я тихо застонала, и мои руки, вопреки рассудку, взлетели вверх, путаясь в его длинных черных волосах и отвечая на поцелуй со всей страстью, на которую я была способна.

Когда он наконец отпустил меня, я едва держалась на ногах, хватая ртом воздух. Мои губы горели и припухли, а батистовая рубашка на груди была смята его сильными пальцами. Адриан смотрел на меня с торжествующей, хищной улыбкой. Он знал, что победил в этом первом раунде.

В этот момент тяжелая дубовая дверь без стука распахнулась, и в покои стремительным шагом вошел мужчина. На нем был роскошный военный мундир, расшитый золотыми позументами, а на бедре покачивалась сабля. У него были светлые, циничные глаза и порочное, красивое лицо.

— Адриан, друг мой! — громко крикнул вошедший, но тут же осекся, увидев меня в полуобнаженном виде посреди комнаты графа. Его взгляд мгновенно маслянисто заблестел, сканируя мою фигуру с неприкрытым вожделением. — Ба… Какая нимфа прячется в твоей берлоге! Кто эта прелестная пташка?

Это был князь Филипп, лучший друг графа Адриана. И в его глазах я прочитала новую, еще более страшную угрозу для себя.

Глава 6

Появление князя Филиппа ворвалось в душную, пропитанную греховным жаром комнату подобно ледяному сквозняку. Я судорожно отпрянула от Адриана, едва не споткнувшись о медвежью шкуру на полу, и попыталась прикрыть руками глубокий вырез батистового платья. Тонкая ткань, липнувшая к телу после купания, казалась теперь прозрачной под сальным, раздевающим взглядом вошедшего.

Филипп небрежно швырнул свои расшитые золотом перчатки на круглый столик у входа. Его светлые, почти прозрачные глаза, лишенные и намека на стыд, медленно скользили по моим обнаженным плечам, опускались к тонкой талии и задерживались на тяжело вздымающейся груди. На его порочном, холеном лице заиграла дерзкая, хозяйская улыбка человека, привыкшего получать всё по щелчку пальцев.

— Так-так, Адриан… — протянул Филипп, медленно обходя меня по кругу, словно породистую кобылицу на ярмарке. От него разило дорогим табаком, конским потом и хмелем. — Ты, я вижу, зря времени не терял. Откуда в твоей глуши такое сокровище? Белая кожа, золотые волосы… Эта пташка явно не из здешних крепостных хабалок. Где ты ее откопал?

Я стояла неподвижно, боясь пошевелиться, чувствуя себя беззащитной дикаркой перед двумя первобытными хищниками. Мой разум из 2026 года бунтовал, требовал высказать этому наглому военному всё, что я думаю о его манерах, но липкий страх перед плетьми и полной бесправностью сковывал язык.

— Это Марфа. Моя новая личная служанка, — отрезал Адриан.

Его голос прозвучал как удар топора — сухо, коротко и невероятно опасно. Граф даже не повернулся к другу, но я заметила, как на его челюсти заходили желваки, а сильные пальцы, минуту назад ласкавшие мои волосы, сжались в кулак так, что побелели костяшки. В воздухе мгновенно сгустилось осязаемое, удушающее напряжение. Два альфа-самца замерли друг напротив друга, разделив взглядами общую добычу.

— Служанка? — Филипп издал короткий, циничный смешок и остановился в полушаге от меня. Я почувствовала жар, исходящий от его расшитого мундира. Он дерзко протянул руку и кончиком пальца коснулся моей ключицы, медленно ведя вниз, к краю ткани. — Слишком хороша для того, чтобы мыть полы, друг мой. У нее руки мягкие, барынины. Такой фарфор разобьется от тяжелой работы. Уступи ее мне, Адриан? Ты же знаешь, я щедр. Проси, что хочешь. Моего вороного жеребца, за которого французский посол предлагал целое состояние? Или пару сотен душ из моего южного поместья? Мне нужна эта девка. Прямо сейчас, в моей постели.

От его слов и прикосновения меня передернуло от отвращения. Я сделала резкий шаг назад, поближе к Адриану, ища у своего мучителя защиты от еще большего зла. Филипп лишь раззадорился от моего отпора, его глаза вспыхнули хищным азартом.

— Ишь ты, с характером! Обожаю строптивых, их ломать интереснее, — Филипп резко подался вперед, хватая меня за запястье. Его пальцы впились в мою кожу железной хваткой. — Пойдешь со мной, красавица. Я покажу тебе, как умеют любить столичные князья.

— Отпусти её, Филипп, — тихо, почти шепотом произнес Адриан.

Этот шепот был страшнее любого крика. В ту же секунду граф рванулся вперед с кошачьей быстротой. Его тяжелая ладонь легла на плечо князя, и Адриан с силой рванул друга на себя, заставляя того разжать пальцы и отпустить мою руку. Я отлетела к камину, тяжело дыша и потирая вспыхнувшее красным запястье.

Филипп отступил на шаг, его лицо мгновенно растеряло напускное веселье. Рука князя инстинктивно легла на эфес сабли, висевшей на бедре. Замок оружия сухо щелкнул.

— Ты бунтуешь из-за дворовой девки, Адриан? — процедил Филипп, и его светлые глаза сузились, превратившись в две ледяные щели. — Мы дружим с кадетского корпуса. Мы проливали кровь в одних окопах. И ты ставишь эту грязь выше нашей дружбы?

Адриан сделал шаг вперед, полностью закрывая меня своим мощным телом от взгляда князя. Под шелковым халатом графа перекатывались стальные мускулы. Он смотрел на Филиппа сверху вниз с леденящим душу превосходством.

— Эта девка — моя, — раздельно, чеканя каждое слово, произнес Адриан, и в его глазах зажглось то самое грозовое, безумное пламя, которое я видела ночью. — Я подобрал ее в овраге. Я подарил ей жизнь. И я установил на нее свои права. Если ты коснешься её еще хоть один раз, Филипп… наша дружба останется лежать здесь, на этих камнях, вместе с твоей головой. Мне плевать на твоих жеребцов и твои деревни. Вынь руку с эфеса, пока я не сломал её.

Атмосфера в комнате накалилась до предела. Я замерла у камина, чувствуя, как жар от огня обжигает спину, а спереди меня душит ледяная ярость двух мужчин. Казалось, еще секунда — и обнажатся клинки, а комната окрасится кровью. Филипп пристально смотрел в глаза Адриана, пытаясь найти там хоть каплю сомнения или блефа. Но граф был непоколебим, как скала. Он был готов драться насмерть за свою вещь. За меня.

Наконец, Филипп медленно, с явным усилием убрал руку от сабли. На его губы вернулась натянутая, ядовитая усмешка, но в глубине глаз затаилась смертельная обида и жажда реванша.

— Что ж… — тихо произнес князь, забирая со стола свои перчатки. — Ты стал слишком ревнив, Адриан. Посмотрим, как долго ты сможешь охранять свое сокровище. Государь подписал указ о военном походе против османов. Выступаем через три дня. Твой полк идет в авангарде. Там, на войне, пули не разбирают, кто граф, а кто князь. И уследить за всем будет трудно.

Филипп бросил на меня последний, долгий, обещающий скорую расправу взгляд и стремительно вышел из покоев, с грохотом захлопнув за собой дубовую дверь.

В комнате снова повисла тишина, прерываемая лишь треском дров в камине. Мои колени окончательно ослабли, и я медленно опустилась на пол, обхватив себя руками. Адриан медленно повернулся ко мне. Его дыхание было тяжелым, а лицо — бледным от сдерживаемой ярости. Он подошел, грубо схватил меня за подбородок и заставил поднять голову.

— Видишь, сколько проблем от тебя, дикарка? — прорычал он, но в его пальцах, державших мое лицо, я почувствовала странную, пугающую дрожь. — Филипп не отступит. Он подстережет тебя при первой возможности. Поэтому ты не останешься здесь. Через три дня ты отправляешься на войну вместе со мной. Ты будешь моей игрушкой в походном шатре, под моим личным присмотром. Готовься к ада, Марфа. Настоящий кошмар только начинается.

Глава 7

Три дня пролетели как один кошмарный, лихорадочный сон. Замок Адриана превратился в кипящий военный лагерь. Во дворе с утра до ночи гремели кузнечные молоты, спешно подковывая боевых коней и латая кирасы. Скрипели тяжелые повозки обоза, груженные бочками с порохом, солониной, крупой и сукном. Раздавались резкие выкрики офицеров, муштрующих ополченцев и регулярных солдат. Готовился огромный караван, которому предстояло пройти сотни верст на юг, к границам Империи, навстречу разгорающейся войне с османами.

Для меня эти три дня превратились в ускоренный курс выживания. Гордость и изнеженность городской жительницы 2026 года, привыкшей к комфортным поездам, кондиционерам и мягким сиденьям такси, были безжалостно растоптаны. Никто не собирался шить мне дорожные платья или выделять отдельную карету. Мой статус «игрушки» графа не давал мне привилегий среди солдат — он лишь делал меня клейменой вещью хозяина.

На рассвете третьего дня Ульяна швырнула мне ворох походной одежды. Вместо батистового платья мне пришлось натянуть на себя жесткие шаровары из грубого сукна, тяжелую холщовую рубаху и длинный кафтан, подпоясанный кожаным ремнем. На ноги выдали огромные, жесткие сапоги из свиной кожи, которые мгновенно, стоило мне сделать всего десяток шагов по комнате, до крови стерли мне пятки. Волосы велели спрятать под плотный мужской платок, чтобы лишний раз не привлекать внимание оголодавших солдат.

— Ишь, вырядилась, чучело, — прошипела одна из молодых горничных, со злобой затягивая ремень на моей талии так, что у меня перехватило дыхание. — Думала, барыней станешь? Граф натешится в первом же шатре и выбросит тебя интендантам. Там тебе и место.

Я промолчала. Во мне больше не осталось сил на споры. Страх перед неизвестностью и надвигающейся войной парализовал волю.

Когда полк наконец выступил, реальность оказалась стократ хуже любых моих самых мрачных ожиданий. Граф Адриан ехал впереди авангарда на своем великолепном вороном жеребце. Одетый в сверкающую кирасу, с треуголкой на голове и тяжелым палашом на бедре, он выглядел безупречным и безжалостным богом войны. За всё утро он ни разу не обернулся назад, где в пыльном, громыхающем хвосте обоза шла я.

Меня приставили к одной из походных телег, груженной палатками и личными вещами графа. Идти приходилось пешком, наравне с погонщиками и пехотинцами низших чинов. Дорога — если это месиво из грязи, глубоких колдобин и острых камней вообще можно было назвать дорогой — изматывала с первых же километров. Военная колонна поднимала такие тучи серой, удушливой пыли, что уже через час мои глаза дико резало, а в горле стоял сплошной сухой ком. Каждый вдох отдавался кашлем.

Сапоги оказались настоящим орудием пытки. Безжалостная кожа при каждом шаге впивалась в стертые в кровь мозоли. Лодыжки ломило, а непривыкшие к многочасовому переходу мышцы ног налились свинцом и горели огнем. Несколько раз я спотыкалась о глубокие ухабы и падала на колени, пачкая кафтан в жирной придорожной грязи. Солдатский погонщик, сидевший на телеге, лишь грубо хохотал и замахнулся на меня кнутом:

— А ну, шевелись, девка! Будешь отставать — бросим в лесу, волкам на забаву! Никто ради тебя полк останавливать не станет!

К полудню солнце, несмотря на осень, начало припекать сквозь плотное сукно кафтана. Пот градом катился по моему лицу, смывая пыль и оставляя грязные разводы. Безумно хотелось пить. Мой изнеженный организм, привыкший к чистой фильтрованной воде из бутылок, требовал влаги. Когда обоз остановился у мутного лесного ручья, я бросилась к нему вместе с остальными, но вода оказалась теплой, с привкусом тины и болотной гнили. Меня едва не вывернуло наизнанку, но пришлось пить, давясь отвращением, чтобы просто не упасть от обезвоживания.

Мой разум из 2026 года бился в истерике. Я вспоминала свои глупые жалобы на то, что в фитнес-клубе сломался кондиционер или курьер опоздал с доставкой еды на десять минут. Какими же ничтожными, смехотворными казались те проблемы сейчас, когда я шла по колено в грязи, изнемогая от физического истощения, голода и полной безнадежности. Я была абсолютно одна среди тысяч вооруженных, ожесточенных мужчин, для которых женская жизнь не стоила и ломаного гроша.

Но самым страшным были взгляды. Когда колонна замедляла ход или останавливалась на короткий отдых, я кожей чувствовала, как на меня смотрят солдаты. Они знали, чья я вещь, и не смели подходить близко, боясь ярости графа Адриана. Но в их глазах — голодных, диких, ошалевших от долгого воздержания и близости смерти — читалось такое неприкрытое вожделение, что у меня подгибались колени.

Пару раз мимо обоза на своем холеном коне проезжал князь Филипп. Он держался в седле с высокомерной грацией, поигрывая плетью. Каждый раз, оказываясь возле моей телеги, он намеренно придерживал лошадь. Его светлые, циничные глаза скользили по моей согнутой от усталости фигуре, по испачканному лицу и разорванным сапогам. Филипп кривил губы в торжествующей, издевательской усмешке, словно говорил: «Смотри, во что твой граф превращает твою красоту. Скоро ты сама приползешь ко мне».

К исходу дня, когда сумерки начали сгущаться над бескрайними полями и лесами, полк наконец остановился на ночлег в глухой холмистой местности. Вокруг мгновенно вырос гигантский палаточный город. Запылали сотни костров, над которыми в котелках закипала нехитрая солдатская похлебка.

Я едва держалась на ногах. Мои ступни превратились в сплошное кровавое месиво, спина не разгибалась от боли, а перед глазами плыли темные круги. Я упала прямо на траву возле телеги, мечтая только об одном — закрыть глаза и больше никогда не просыпаться. Липкий, грязный пот покрывал всё тело, холщовая рубаха намертво прилипла к распухшим ссадинам на ребрах. Я чувствовала себя грязным, выброшенным на обочину куском мяса.