Таксопарк. Дым

Инженер закрыл глаза, вспоминая цифры.

— Ток ищет кратчайший путь к земле. Ближайшая земля на минус втором — это арматурный каркас фундамента и свинцовые оболочки кабелей канализации. Но импульс не пошел вниз. Он ударил вбок. Перемычка в коробке №4-бис раскалилась добела. Медный сердечник испарился. Но прежде чем он исчез, электрическая дуга перекинулась на внешнюю оплетку соседнего силового кабеля освещения. Изоляция вспыхнула. Огонь пошел по ветоши и пыли, которой забиты старые вентшахты.

Тимошкин свернул схему дрожащими руками.

— Меня сделали виноватым, потому что мой паяльник — идеальный сценарий для идиотов. Но настоящий запал находился в коробке №4-бис. Искра пришла извне. Со стороны лестницы. Те, кто нес документы, знали, что идут уничтожать улики. Они использовали термобарический заряд малой мощности или простой электрический резак высокого напряжения, замаскированный под связное оборудование. Они подожгли стену изнутри, зная, что вентиляция вытянет первый дым в систему кондиционирования ресторана Эдуарда, создав панику на верхних этажах, отрезав пути отхода людям Лакобы снизу, а затем пламя уйдет в перекрытия. Чистота операции. Никаких следов взрывчатки. Просто старая проводка. Просто пьяный радист.

Он захлопнул чемоданчик. Звук получился неожиданно громким, похожим на выстрел.

— Я пришел к вам, потому что хочу снять нагрузку, — сказал Тимошкин, и в его голосе снова послышалась человеческая усталость. — Тридцать лет я носил это в себе. Каждый раз, когда слышал песню Муслима Магомаева из динамика в троллейбусе, я думал: моя работа. Каждый раз, когда объявляли посадку на вокзале: моя работа. Я давал голос этому городу. А потом позволил вырвать этому городу язык, чтобы спасти шкуру полковника с золотыми зубами.

— Дроздов, — подсказал Марат.

— Дроздов Василий Аркадьевич, — подтвердил Тимошкин. — Человек, который умеет превращать катастрофы в статистику. Он сидел напротив меня с фотографией моего сына. Он знал физику процесса лучше меня. Он знал, что произошло в коробке №4-бис. И он смеялся надо мной, заставляя подписывать ложь.

Тимошкин замолчал. Ветер снаружи усилился, бросая в стекла мелкий колючий снег. Марат смотрел на профиль инженера. Седые волосы, впалые щеки, страдальчески сжатый рот. Этот человек умер не в огне. Он умер в тот момент, когда поставил подпись под чужим приговором, вернувшись домой к остывшему борщу.

— Спасибо, Михаил Игнатьевич, — сказал Марат.

— Не за что, — усмехнулся Тимошкин. Уголки его губ дрогнули, обнажив металлические коронки. — Вам спасибо. За то, что слушаете. Нам всем... нам очень нужно было, чтобы кто-то дослушал до конца.

Он отстегнул ремень. Протянул руку к ручке двери.

— Останьтесь, — попросил Марат. — Скоро рассвет. Можно поехать на реку. Там спокойно.

Тимошкин покачал головой.

— Нет. Мой рейс окончен. Провода заземлены. Автоматика отключена.

Он открыл дверь. Внутрь ворвался ледяной воздух, пахнущий креозотом и углем. Тимошкин начал вылезать из машины, волоча за собой ногу. Его халат зацепился за язычок замка ремня безопасности. Марат инстинктивно потянулся помочь, ухватив инженера за предплечье.

Рука прошла сквозь воздух.

Там, где должно было быть напряженное сухожилие старика, оказалась пустота. Марат ощутил лишь слабый статический разряд, кольнувший подушечки пальцев, и дуновение сквозняка.

Дверь захлопнулась сама. Без щелчка. Мягко, плотно, герметично отсекая пустой салон от ночной промзоны.

Марат сидел неподвижно, глядя на дверную карту. На бежевом кожаном сиденье, в том месте, где только что находились бедра Тимошкина, не осталось примятости. Сиденье было идеально ровным. Прохладным. Чехлы хранили утреннюю заводскую складку.

На приборной панели мигал зеленый индикатор непристегнутого ремня безопасности заднего правого пассажира. Марат протянул руку назад, сам нащупал скобу замка и вставил в нее язычок пряжки. Механизм сухо щелкнул. Индикатор погас.

Мотор работал на холостых оборотах. Печка гнала теплый воздух. Марат сидел в железной капсуле посреди брошенной советской империи, сжимая руль так, что побелели костяшки. Семеро. Круг замкнулся.

Он опустил глаза на центральную консоль. Рядом с подстаканником, там, где минуту назад стоял металлический чемоданчик инженера, лежал предмет. Маленький, черный, прямоугольный.

Марат взял его в руки. Это был кусок предохранителя. Старая стеклянная трубка ПЦ-30, залитая изнутри темной запекшейся массой. Металлические колпачки на концах покрылись густой зеленой патиной окисления. А само стекло, толстое, закаленное, пошло сеткой мелких трещин, расходящихся от центра — характерный рисунок удара сверхвысокочастотным импульсом или мощной электрической дугой.

Марат поднес предохранитель к лицу. От него не пахло гарью. От него пахло озоном. Тем самым сухим, стерильным запахом чистого электричества, который стоит в серверных комнатах сразу после срабатывания систем защиты. Запах прерванного контакта.

«ГОСТ 77», вспомнил Марат метку на ткани Виктора Степановича. «ЭПСН-40», услышал он голос Тимошкина. Числа окружали его, выстраиваясь в таблицу. Физика, ГОСТы, амперы, метры квадратных сечений проводов. Вся советская империя держалась на этих цифрах. Империя строила гигантские гостиницы, прокладывала тысячи километров бронированного кабеля, рассчитывала нагрузки на перекрытия, чтобы выдержать вес тысяч людей, танцующих на 22-м этаже. Но империю убила одна неправильно спроектированная перемычка в коробке №4-бис. Одна бумажка, подписанная инженером под угрозой жизни ребенка.

Марат положил стеклянный труп предохранителя в бардачок, к полоске синей ткани. Бардачок теперь закрывался с трудом. Семь предметов создали физическую массу. Плотность памяти превысила объем пластикового ящика.

Он включил передачу. Машина мягко тронулась с места, выезжая из лабиринта ржавых рельсов обратно к огням города. Марат взглянул в зеркало заднего вида, готовясь увидеть привычный морок — неровную тень на коже сиденья.

Зеркало отразило пустоту.

Но когда Марат отвел взгляд обратно к дороге, боковым зрением он успел заметить, как на мгновение лопнуло стекло левой передней фары. Оно не разбилось, не рассыпалось осколками. Оно покрылось той же сетью микротрещин, что и предохранитель Тимошкина, на долю секунды вспыхнуло слепяще-белым светом перегоревшей вольфрамовой нити, а затем вновь стало целым и прозрачным, идеальной выпуклой формы.

Марат моргнул. Резь в глазах прошла. Фара светила ровно и ярко.

Город впереди просыпался. Первые мусоровозы выползали на проспекты, первые дворники выходили к подъездам. День требовал ответов. Марат включил первую передачу.

Запах гари в салоне наконец начал отступать, уступая место запаху горячего антифриза и остывающего моторного масла. Но на языке остался привкус пепла, а в ушах продолжало стоять тихое, методичное гудение разомкнутого электрического контура. Контур был замкнут. История получила свое техническое обоснование. Теперь ей требовался юридический финал.

Марат выключил ноутбук, но экран не погас окончательно — он ушел в глубокий черный цвет, который продолжал светиться изнутри, если смотреть на него под углом. В квартире на Автозаводской стояла тишина, прерываемая лишь ровным гулом трамвая за окном. Рельсы проходили так близко к дому, что по ночам стаканы в старом буфете мелко дрожали. Но сейчас был день, и Марат чувствовал эту вибрацию подошвами стоп, стоя босиком на вытертом линолеуме.

Три года ночной смены в «Премиум-Лайн» приучили его тело спать днем мертвым сном, отключаясь ровно через семь часов после окончания смены, как сработавший таймер. Сегодня механизм дал сбой. Он проспал всего три часа. Проснулся не от будильника и не от звона трамвая, а от тяжести в груди. Это была не одышка и не похмелье от дешевого кофе. Это была тяжесть папки с делом, которую он слишком долго держал закрытой.

Он сел на диване, спустив ноги на пол. Комната выглядела чужой при дневном свете. Желтые обои с грязно-цветочным узором казались еще более облупленными, коричневая мебель цвета застывшей смолы давила своей массивностью. Хозяин квартиры, пожилой армянин Ашот, называл этот стиль «сталинским наследием для бедных». Марату было все равно. Диван выдерживал его вес, шкаф закрывался, а окно выходило на трамвайные пути — этого хватало, чтобы не замечать пространство вокруг себя.

Но сегодня голова больше не хотела быть тюрьмой. Она требовала действий.

Марат прошел на кухню. Налил воды в старый алюминиевый чайник со свистком, поставил на газ. Пока вода закипала, он стоял у окна и смотрел на улицу. Декабрьский день был серым, плоским, лишенным теней. Снег, выпавший ночью, уже превратился в жидкую грязь, перемешанную с реагентами. Люди шли быстро, втянув головы в плечи, дыша паром. Обычная московская зима. Обычный город, который каждое утро делал вид, что вчера ничего не произошло.

Вчерашний день не был сном.

Марат вернулся в комнату. Открыл ящик стола, где вперемешку лежали ключи, старые чеки с заправок, пара батареек и лупа из хозяйственного магазина. На самом дне, завернутая в чистую футболку, лежала улика номер один. Полоска темно-синей подкладочной ткани. Края неровные — оторванные, не отрезанные. Марат развернул ее на кухонном столе. Поднес к лицу.

Запах ударил мгновенно. Сухая, горькая гарь. Не запах костра на даче или выхлопной трубы. Это был запах синтетики, плавящейся от температуры горения бумаги и человеческих волос. Запах февраля семьдесят седьмого года. Но теперь к нему примешалось другое. Едва уловимый аромат старой древесины, нафталина и чего-то кисловатого, медицинского. Ткань впитала атмосферу квартиры Кононова? Нет. До квартиры он еще не доехал. Значит, ткань менялась. Она жила во времени, которое сам Марат пытался игнорировать.

Он положил ткань обратно в ящик. Закрыл его. Пошел в ванную, встал перед зеркалом над раковиной. Желтый пластиковый ободок пожелтел еще сильнее, отражая тусклую лампочку. Лицо смотрело на него чужое. Осунувшееся, с глубокими провалами под глазами. Морщина между бровей — та самая, прокурорская, привезенная из здания на Новокузнецкой улице десять лет назад — стала похожа на шрам. Щетина пробивалась седыми иглами.

На правой щеке кожа была идеально гладкой. Никакого розового следа от прикосновения того, кто сидел сзади. Никаких ожогов. Только память пальцев о сухом тепле.

— Собирайся, Вергасов, — сказал он своему отражению. Голос звучал хрипло, горло пересохло. — Ты снова на работе.

Три года ночной смены приучили его тело спать днем мертвым сном, отключаясь ровно через семь часов после окончания смены, как сработавший таймер. Сегодня механизм дал сбой. Он проспал всего три часа. Проснулся не от будильника и не от звона трамвая, а от тяжести в груди. Это была не одышка и не похмелье от дешевого кофе. Это была тяжесть папки с делом, которую он слишком долго держал закрытой.

Он сел на диване, спустив ноги на пол. Комната выглядела чужой при дневном свете. Желтые обои с грязно-цветочным узором казались еще более облупленными, коричневая мебель цвета застывшей смолы давила своей массивностью. Хозяин квартиры, пожилой армянин Ашот, называл этот стиль «сталинским наследием для бедных». Марату было все равно. Диван выдерживал его вес, шкаф закрывался, а окно выходило на трамвайные пути — этого хватало, чтобы не замечать пространство вокруг себя.

Но сегодня голова больше не хотела быть тюрьмой. Она требовала действий.

Марат прошел на кухню. Налил воды в старый алюминиевый чайник со свистком, поставил на газ. Пока вода закипала, он стоял у окна и смотрел на улицу. Декабрьский день был серым, плоским, лишенным теней. Снег, выпавший ночью, уже превратился в жидкую грязь, перемешанную с реагентами. Люди шли быстро, втянув головы в плечи, дыша паром. Обычная московская зима. Обычный город, который каждое утро делал вид, что вчера ничего не произошло.

Вчерашний день не был сном.

Администратор Виктор Степанович исчез из закрытого салона Mercedes E-класса, оставив на сиденье полоску ткани, пахнущую гарью пятидесятилетней давности. Мальчик из подвала гостиницы «Россия», женщина с мандаринами, пианист Эдуард Мнацаканян, картёжник Ростик и безымянный Номер Семь — они прошли сквозь Марата чередой призраков, каждый со своим запахом, болью и куском правды.

Куратор сказал: «Я принял решение». И сгорел вместе со списками.

Марат вернулся в комнату. Открыл ящик стола, где вперемешку лежали ключи, старые чеки с заправок, пара батареек и лупа из хозяйственного магазина. На самом дне, завернутая в чистую футболку, лежала улика номер один. Полоска темно-синей подкладочной ткани. Края неровные — оторванные, не отрезанные. Марат развернул ее на кухонном столе. Поднес к лицу.

Запах ударил мгновенно. Сухая, горькая гарь. Не запах костра на даче или выхлопной трубы. Это был запах синтетики, плавящейся от температуры горения бумаги и человеческих волос. Запах февраля семьдесят седьмого года. Но теперь к нему примешалось другое. Едва уловимый аромат старой древесины, нафталина и чего-то кисловатого, медицинского. Ткань впитала атмосферу квартиры Кононова? Нет. До квартиры он еще не доехал. Значит, ткань менялась. Она жила во времени, которое сам Марат пытался игнорировать.

Он положил ткань обратно в ящик. Закрыл его. Пошел в ванную, встал перед зеркалом над раковиной. Желтый пластиковый ободок пожелтел еще сильнее, отражая тусклую лампочку. Лицо смотрело на него чужое. Осунувшееся, с глубокими провалами под глазами. Морщина между бровей — та самая, прокурорская, привезенная из здания на Новокузнецкой улице десять лет назад — стала похожа на шрам. Щетина пробивалась седыми иглами.

На правой щеке кожа была идеально гладкой. Никакого розового следа от прикосновения того, кто сидел сзади. Никаких ожогов. Только память пальцев о сухом тепле.

— Собирайся, Вергасов, — сказал он своему отражению. Голос звучал хрипло, горло пересохло. — Ты снова на работе.

Три года ночной смены в «Премиум-Лайн» приучили его тело спать днем мертвым сном, отключаясь ровно через семь часов после окончания смены, как сработавший таймер. Сегодня механизм дал сбой. Он проспал всего три часа. Проснулся не от будильника и не от звона трамвая, а от тяжести в груди. Это была не одышка и не похмелье от дешевого кофе. Это была тяжесть папки с делом, которую он слишком долго держал закрытой.

Он сел на диване, спустив ноги на пол. Комната выглядела чужой при дневном свете. Желтые обои с грязно-цветочным узором казались еще более облупленными, коричневая мебель цвета застывшей смолы давила своей массивностью. Хозяин квартиры, пожилой армянин Ашот, называл этот стиль «сталинским наследием для бедных». Марату было все равно. Диван выдерживал его вес, шкаф закрывался, а окно выходило на трамвайные пути — этого хватало, чтобы не замечать пространство вокруг себя.

Но сегодня голова больше не хотела быть тюрьмой. Она требовала действий.

Марат прошел на кухню. Налил воды в старый алюминиевый чайник со свистком, поставил на газ. Пока вода закипала, он стоял у окна и смотрел на улицу. Декабрьский день был серым, плоским, лишенным теней. Снег, выпавший ночью, уже превратился в жидкую грязь, перемешанную с реагентами. Люди шли быстро, втянув головы в плечи, дыша паром. Обычная московская зима. Обычный город, который каждое утро делал вид, что вчера ничего не произошло.

Вчерашний день не был сном.

Администратор Виктор Степанович исчез из закрытого салона Mercedes E-класса, оставив на сиденье полоску ткани, пахнущую гарью пятидесятилетней давности. Мальчик из подвала гостиницы «Россия», женщина с мандаринами, пианист Эдуард Мнацаканян, картёжник Ростик и безымянный Номер Семь — они прошли сквозь Марата чередой призраков, каждый со своим запахом, болью и куском правды.

Куратор сказал: «Я принял решение». И сгорел вместе со списками.

Марат вернулся в комнату. Открыл ящик стола, где вперемешку лежали ключи, старые чеки с заправок, пара батареек и лупа из хозяйственного магазина. На самом дне, завернутая в чистую футболку, лежала улика номер один. Полоска темно-синей подкладочной ткани. Края неровные — оторванные, не отрезанные. Марат развернул ее на кухонном столе. Поднес к лицу.

Запах ударил мгновенно. Сухая, горькая гарь. Не запах костра на даче или выхлопной трубы. Это был запах синтетики, плавящейся от температуры горения бумаги и человеческих волос. Запах февраля семьдесят седьмого года. Но теперь к нему примешалось другое. Едва уловимый аромат старой древесины, нафталина и чего-то кисловатого, медицинского. Ткань впитала атмосферу квартиры Кононова? Нет. До квартиры он еще не доехал. Значит, ткань менялась. Она жила во времени, которое сам Марат пытался игнорировать.

Он положил ткань обратно в ящик. Закрыл его. Пошел в ванную, встал перед зеркалом над раковиной. Желтый пластиковый ободок пожелтел еще сильнее, отражая тусклую лампочку. Лицо смотрело на него чужое. Осунувшееся, с глубокими провалами под глазами. Морщина между бровей — та самая, прокурорская, привезенная из здания на Новокузнецкой улице десять лет назад — стала похожа на шрам. Щетина пробивалась седыми иглами.

На правой щеке кожа была идеально гладкой. Никакого розового следа от прикосновения того, кто сидел сзади. Никаких ожогов. Только память пальцев о сухом тепле.

— Собирайся, Вергасов, — сказал он своему отражению. Голос звучал хрипло, горло пересохло. — Ты снова на работе.

Три года ночной смены в «Премиум-Лайн» приучили его тело спать днем мертвым сном, отключаясь ровно через семь часов после окончания смены, как сработавший таймер. Сегодня механизм дал сбой. Он проспал всего три часа. Проснулся не от будильника и не от звона трамвая, а от тяжести в груди. Это была не одышка и не похмелье от дешевого кофе. Это была тяжесть папки с делом, которую он слишком долго держал закрытой.

Он сел на диване, спустив ноги на пол. Комната выглядела чужой при дневном свете. Желтые обои с грязно-цветочным узором казались еще более облупленными, коричневая мебель цвета застывшей смолы давила своей массивностью. Хозяин квартиры, пожилой армянин Ашот, называл этот стиль «сталинским наследием для бедных». Марату было все равно. Диван выдерживал его вес, шкаф закрывался, а окно выходило на трамвайные пути — этого хватало, чтобы не замечать пространство вокруг себя.

Но сегодня голова больше не хотела быть тюрьмой. Она требовала действий.

Марат прошел на кухню. Налил воды в старый алюминиевый чайник со свистком, поставил на газ. Пока вода закипала, он стоял у окна и смотрел на улицу. Декабрьский день был серым, плоским, лишенным теней. Снег, выпавший ночью, уже превратился в жидкую грязь, перемешанную с реагентами. Люди шли быстро, втянув головы в плечи, дыша паром. Обычная московская зима. Обычный город, который каждое утро делал вид, что вчера ничего не произошло.

Вчерашний день не был сном.

Администратор Виктор Степанович исчез из закрытого салона Mercedes E-класса, оставив на сиденье полоску ткани, пахнущую гарью пятидесятилетней давности. Мальчик из подвала гостиницы «Россия», женщина с мандаринами, пианист Эдуард Мнацаканян, картёжник Ростик и безымянный Номер Семь — они прошли сквозь Марата чередой призраков, каждый со своим запахом, болью и куском правды.

Куратор сказал: «Я принял решение». И сгорел вместе со списками.

Марат вернулся в комнату. Открыл ящик стола, где вперемешку лежали ключи, старые чеки с заправок, пара батареек и лупа из хозяйственного магазина. На самом дне, завернутая в чистую футболку, лежала улика номер один. Полоска темно-синей подкладочной ткани. Края неровные — оторванные, не отрезанные. Марат развернул ее на кухонном столе. Поднес к лицу.

Запах ударил мгновенно. Сухая, горькая гарь. Не запах костра на даче или выхлопной трубы. Это был запах синтетики, плавящейся от температуры горения бумаги и человеческих волос. Запах февраля семьдесят седьмого года. Но теперь к нему примешалось другое. Едва уловимый аромат старой древесины, нафталина и чего-то кисловатого, медицинского. Ткань впитала атмосферу квартиры Кононова? Нет. До квартиры он еще не доехал. Значит, ткань менялась. Она жила во времени, которое сам Марат пытался игнорировать.

Он положил ткань обратно в ящик. Закрыл его. Пошел в ванную, встал перед зеркалом над раковиной. Желтый пластиковый ободок пожелтел еще сильнее, отражая тусклую лампочку. Лицо смотрело на него чужое. Осунувшееся, с глубокими провалами под глазами. Морщина между бровей — та самая, прокурорская, привезенная из здания на Новокузнецкой улице десять лет назад — стала похожа на шрам. Щетина пробивалась седыми иглами.

На правой щеке кожа была идеально гладкой. Никакого розового следа от прикосновения того, кто сидел сзади. Никаких ожогов. Только память пальцев о сухом тепле.

— Собирайся, Вергасов, — сказал он своему отражению. Голос звучал хрипло, горло пересохло. — Ты снова на работе.

Три года ночной смены в «Премиум-Лайн» приучили его тело спать днем мертвым сном, отключаясь ровно через семь часов после окончания смены, как сработавший таймер. Сегодня механизм дал сбой. Он проспал всего три часа. Проснулся не от будильника и не от звона трамвая, а от тяжести в груди. Это была не одышка и не похмелье от дешевого кофе. Это была тяжесть папки с делом, которую он слишком долго держал закрытой.

Он сел на диване, спустив ноги на пол. Комната выглядела чужой при дневном свете. Желтые обои с грязно-цветочным узором казались еще более облупленными, коричневая мебель цвета застывшей смолы давила своей массивностью. Хозяин квартиры, пожилой армянин Ашот, называл этот стиль «сталинским наследием для бедных». Марату было все равно. Диван выдерживал его вес, шкаф закрывался, а окно выходило на трамвайные пути — этого хватало, чтобы не замечать пространство вокруг себя.

Но сегодня голова больше не хотела быть тюрьмой. Она требовала действий.

Марат прошел на кухню. Налил воды в старый алюминиевый чайник со свистком, поставил на газ. Пока вода закипала, он стоял у окна и смотрел на улицу. Декабрьский день был серым, плоским, лишенным теней. Снег, выпавший ночью, уже превратился в жидкую грязь, перемешанную с реагентами. Люди шли быстро, втянув головы в плечи, дыша паром. Обычная московская зима. Обычный город, который каждое утро делал вид, что вчера ничего не произошло.

Вчерашний день не был сном.

Администратор Виктор Степанович исчез из закрытого салона Mercedes E-класса, оставив на сиденье полоску ткани, пахнущую гарью пятидесятилетней давности. Мальчик из подвала гостиницы «Россия», женщина с мандаринами, пианист Эдуард Мнацаканян, картёжник Ростик и безымянный Номер Семь — они прошли сквозь Марата чередой призраков, каждый со своим запахом, болью и куском правды.

Куратор сказал: «Я принял решение». И сгорел вместе со списками.

Марат вернулся в комнату. Открыл ящик стола, где вперемешку лежали ключи, старые чеки с заправок, пара батареек и лупа из хозяйственного магазина. На самом дне, завернутая в чистую футболку, лежала улика номер один. Полоска темно-синей подкладочной ткани. Края неровные — оторванные, не отрезанные. Марат развернул ее на кухонном столе. Поднес к лицу.

Запах ударил мгновенно. Сухая, горькая гарь. Не запах костра на даче или выхлопной трубы. Это был запах синтетики, плавящейся от температуры горения бумаги и человеческих волос. Запах февраля семьдесят седьмого года. Но теперь к нему примешалось другое. Едва уловимый аромат старой древесины, нафталина и чего-то кисловатого, медицинского. Ткань впитала атмосферу квартиры Кононова? Нет. До квартиры он еще не доехал. Значит, ткань менялась. Она жила во времени, которое сам Марат пытался игнорировать.

Он положил ткань обратно в ящик. Закрыл его. Пошел в ванную, встал перед зеркалом над раковиной. Желтый пластиковый ободок пожелтел еще сильнее, отражая тусклую лампочку. Лицо смотрело на него чужое. Осунувшееся, с глубокими провалами под глазами. Морщина между бровей — та самая, прокурорская, привезенная из здания на Новокузнецкой улице десять лет назад — стала похожа на шрам. Щетина пробивалась седыми иглами.

На правой щеке кожа была идеально гладкой. Никакого розового следа от прикосновения того, кто сидел сзади. Никаких ожогов. Только память пальцев о сухом тепле.

— Собирайся, Вергасов, — сказал он своему отражению. Голос звучал хрипло, горло пересохло. — Ты снова на работе.

Три года ночной смены в «Премиум-Лайн» приучили его тело спать днем мертвым сном, отключаясь ровно через семь часов после окончания смены, как сработавший таймер. Сегодня механизм дал сбой. Он проспал всего три часа. Проснулся не от будильника и не от звона трамвая, а от тяжести в груди. Это была не одышка и не похмелье от дешевого кофе. Это была тяжесть папки с делом, которую он слишком долго держал закрытой.