Таксопарк. Дым

— Ты тоже был там, — прошептал Марат в тишину кухни.

Фраза, услышанная им вчера в коридорах архива КГБ, перестала быть мистической угрозой перемещения во времени. Она стала констатацией генетического факта. Кровь позвала кровь. Система, убившая сорок два человека в семьдесят седьмом, протянула свою руку сквозь десятилетия и схватила его отца. А теперь держала за горло его самого.

Телефон разразился резким треском, заставив Марата дернуться. Старая Nokia на столе прыгнула, вибрируя.

Звонила Сона.

Марат смотрел на экран несколько секунд, прежде чем нажать кнопку ответа. Звук собственного дыхания казался ему оглушительным.

— Да?

— Ты не спал, — голос Соны был лишен эмоций, стерилен, как стекло операционной. — Голос мертвый. Что случилось? Нашел в коробке что-то кроме паутины?

— Газету, — хрипло ответил Марат. — «Труд». Первое марта. Награда за героизм. Фиолетовая мастика на подписи. Красиво.

— Понятно, — в её голосе не было удивления. Люди вроде неё давно перестали верить в совпадения. — Значит, папочка знала.

— Он продал душу, Сона, — Марат провел рукой по лицу, кожа показалась чужой, бумажной. — Чтобы меня не сдали в детдом. Смирнов поставил ультиматум. Подписать отчет о коротком замыкании или лишиться родительских прав. Отец выбрал меня. Получил орден. И сломанную психику до конца дней.

— Добро пожаловать в клуб детей империи, — тихо сказала Сона. — Мы все чьи-то сироты.

Марат промолчал. Он смотрел на коробку на полу. Остальное содержимое ждало своего часа.

— Что у тебя? — спросил он.

— Ковалев, — выдохнула Сона. — Аркадий Витальевич. Сын нашего друга полковника Дроздова.

— Живой?

— Более чем. Шестьдесят девять лет. Генеральный директор строительного холдинга «Строй-Вектор». Особняк в Барвихе. Член попечительского совета фонда ветеранов ФСБ. Неприкосновенная мразь. Акции, офшоры, яхты. Папаша оставил ему империю, построенную на костях радистов.

— Список пассажиров, — медленно произнес Марат. — Тех самых семи фамилий. Отец начал составлять список.

— Где? — голос Соны стал жестким, сухим щелчком взводимого курка.

— Здесь. В тексте. Он пишет: «Список из семи фамилий. Я знаю троих». Но дальше бумага порвана. Нам нужен оригинал того журнала регистрации. Настоящий. Не та туфта, которую подсунули прессе.

— Архивы ГБ закрыты наглухо, — напомнила Сона. — Мы уже пытались через официальные каналы. Нас пошлют лесом.

— Значит, пойдем неофициально, — Марат встал. Тело слушалось плохо, колени хрустнули. — Мне нужна одежда. Та, что не выглядит как реклама успешного успеха.

Он прошел в спальню. Однокомнатная коробка встретила его спертым воздухом. Обои цвета старого чая отслаивались у радиатора. Марат открыл шкаф. Среди вешалок с дешевыми рубашками и джинсами нашел то, что искал. Черный костюм. Дорогой, купленный еще в годы службы, перед самым увольнением. Сейчас ткань казалась траурной.

Рядом висел старый плащ-аляска темно-зеленого цвета. Марат снял его с вешалки. Ткань пахла нафталином и улицей.

Он начал раздеваться. Джинсы, футболка с логотипом какой-то рок-группы — атрибуты его нынешней фальшивой жизни таксиста-призрака падали на пол бесформенной кучей. Марат остался в одних трусах. Холодный воздух обжег кожу.

Он надел черные брюки. Застегнул ремень. Натянул водолазку. Затем — пиджак. Костюм сидел мешковато; за три года он похудел килограммов на пятнадцать. Когда-то этот размер был формой. Теперь это был маскарадный костюм.

Марат подошел к зеркалу в прихожей. Старое зеркало в облупленной пластиковой раме отразило чужака. Осунувшееся лицо, седая щетина трехдневной давности, морщина между бровями, ставшая шрамом.

Но дело было не в лице. Дело было в глазах.

Из зеркала на него смотрел не таксист-неудачник, прячущийся от алиментов и прошлого. На него смотрел вороненый ствол. Следователь. Бешеный пес системы, которому спустили цепь.

Марат достал из кармана куртки жетон частного охранного предприятия «Премиум-Лайн», болтавшийся на шее на цепочке. Символ его унижения. Знак того, что лучший выпускник юрфака превратился в обслуживающий персонал.

Он сжал металл в кулаке. Хруст пластика прозвучал в тишине комнаты удовлетворенно. Марат бросил жетон в мусорное ведро.

Затем он вернулся к кухонному столу. Открыл коробку отца.

Там, среди старых квитанций и ключей, лежало то, ради чего Давид Вергасов пошел на сделку с дьяволом.

Черный кожаный портфель. Потертый, с тусклыми латунными замками. Портфель советского прокурора.

Марат поднял его. Вес оказался неожиданно тяжелым. Не физическим — символическим. Он положил портфель на диван. Достал из кармана швейцарский нож. Поддел замки.

Щелчок.

Звук сработавшей пружины эхом разнесся по квартире.

Внутри не было золота партии.

Там была работа.

Сверху лежала банка из-под индийского чая. Внутри — плотно скрученные рулоны фотопленки. Советская черно-белая КН-3. Марат взял один рулон, поднес к свету. Кадры засвечены, эмульсия пошла пузырями от времени, но контур здания угадывался. Темные провалы окон.

Рядом — катушка магнитофонной ленты МК-60. И самодельный переходник для бобинного магнитофона.

Марат почувствовал, как внутри поднимается тяжелая, горячая волна. Ему показалось, что отец сидит сейчас в этой же комнате, смотрит на него поверх очков и одобрительно кивает.

— Ну что, сынок, — прошептал Марат в пустоту. — Посмотрим твои мультики?

Старая «Яуза-Мини» стояла на антресолях. Гробоподобный ящик из серого пластика, обитый синим дерматином. Марат сдул пыль. Достал аппарат. Поставил на стол.

Запахло озоном и старым трансформаторным маслом.

Он вставил ленту из коробки монпансье. Протер головки ватой со спиртом. Пальцы двигались механически, сами находя нужные рычаги. Навык, въевшийся в подкорку лучше, чем умение ходить.

Щелчок кнопки «Воспроизведение».

Сначала — шипение. Чистое, ровное, похожее на шум прибоя. Звук бесконечной магнитной ленты.

Затем — щелчок тумблера. Скрежет стула.

Голос отца ударил по ушам. Молодой. Лишенный прокурорской медной усталости, которая запомнилась Марату с детства. Голос человека, которому двадцать восемь лет, и который еще верит, что закон можно написать заново.

(Шум помех, далекий вой сирены на улице).

«Двенадцатое марта. Девять вечера. Кабинет Зимина. Записываю для себя. На бумагу надежды нет. Если Смирнов найдет эту кассету, мне конец. Скажу, что писал сценарий детектива. Для конкурса Союза писателей».

(Короткий смешок, звук чиркающей спички, жадная затяжка).

«Сегодня ездил на пепелище. Формально — подписать акт передачи дел пожарной охране. Фактически... хотел увидеть место своими глазами. Без погон. Без мундиров. Как человек, а не функция.

Радиоузел. Все говорят про паяльник Сидорова. Я взял протокол экспертизы Петренко. Лаборатория судебной медицины. Температура плавления меди проводки — тысяча тридцать градусов. Температура в кабельной шахте четырнадцатого этажа, согласно замерам — тысяча двести. Вопрос физики для пятого класса: откуда взялся лишний жар?»

(Пауза. Слышен только гул ветра за окном).

«Ответ пришел сам. Когда я спустился в технический коллектор под четырнадцатым этажом. Место, куда пожарные обычно не лезут — слишком узко. Там пахло не гарью, Сона. Там пахло операционной. Озоном. Резиной. Медью. Металл пах так, будто по нему пропустили разряд молнии. Стена коллектора была прожжена насквозь. Не прогорела — именно прожжена. Ровное отверстие, края блестят стеклом. Так бьет высоковольтный разряд. Не авария. Электрошокер размером с дом».

(Звук шагов, тяжелое дыхание).

«Я вышел во внутренний двор. Ворота заварены изнутри. Чтоб пресса не лезла. Лейтенант Сомов... Герой. Нашли его утром. Сидел, привалившись спиной к чугунной тумбе клумбы. Успел вытолкнуть двоих детей через окно вестибюля. Задохнулся. Маску сорвало взрывной волной, когда рухнул стеклянный зимний сад. Врачи сказали — разрыв легких от перепада давления».

(Тяжелый глоток воды. Стакан звякнул о зубы).

«Я подошел к пролому в заборе. Улица. Зарядье. Утро. Солнце красное, низкое. Стоит машина. Синяя "Волга". Двадцать четвертая модель. Милицейская серия, но без мигалок. Номер залит пеной, но я успел достать фотоаппарат. "Зенит-Е". Пленка для спецобъектов, чувствительная. Нажал спуск прямо из-за угла. Щелчок получился громким. Как выстрел стартового пистолета».

(Резкий вдох).

«Из машины вышел человек. Серое пальто. Лицо незапоминающееся. Такое рисуют в учебниках для курсантов школы милиции — среднеарифметическое, черты стертые. Достал удостоверение. Красную корочку. Я зажмурился. Открыл глаза — никого. Машина исчезла. Растворилась в утреннем тумане. Будто её и не было».

(Длинная пауза. Слышен только гул пленки).

«А вечером ко мне пришли. Смирнов привез бутылку армянского коньяка. Трехзвездочного. Разлил по стаканам. Сказал: "Давид, забудь формулу расчета температуры. Забудь про дыру в коллекторе. Дело уходит наверх. Это политика. ЦК чистит кадры перед съездом"».

(Голос становится тише, переходит в сдавленный шепот).

«Он положил передо мной папку. Радисты. Сидоров. Козлов. Ознакомление — пять минут. Подпись здесь. Марат... если ты это когда-нибудь услышишь... прости меня. Я трус. Я подписал. Я отдал им пленку. Почти все кадры засвечены вспышкой пожара, эмульсия поплыла от жара. Но три кадра внизу... те самые. Посмотри негативы, сын. Найди их. Там вход в коллектор. Там стояла машина. Синяя "Волга". Они думают, что похоронили правду в Капотне. Но правда не горит. Правда просто ждет».

(Конец записи. Сухой металлический щелчок автостопа).

Магнитофон затих. Комната погрузилась в абсолютную, звенящую тишину. Даже гул трамваев за окном стих, словно улица тоже слушала.

Марат сидел неподвижно. Кассетная лента продолжала вращаться вхолостую, издавая тихий шелест.

Его отец знал. Всё это время. Тридцать лет. Он нес этот яд в себе, передавая сыну не фамилию, а радиоактивный груз вины. Он выбрал синицу в руках — живого ребенка — вместо журавля в небе: честного отчета, который стоил бы им обоим жизни.

Марат выключил магнитофон. Звук замер. В наступившей тишине стало слышно, как капает вода из неплотно закрытого крана на кухне. Кап. Кап. Кап. Отсчет времени.

Он поднялся. Ноги затекли, тысячи иголок впились в ступни. Боль возвращала ощущение тела. Возвращала в реальность.

Марат подошел к окну. Раздвинул шторы. Серая муть ноябрьского утра. Мокрый снег пополам с дождем. Двор-колодец тонул в полумраке.

Всё изменилось.

Три года он играл роль. Три года пытался убедить себя, что пожар в «России» — это просто старая история, кусок гнилого мяса, который лучше оставить в земле.

Теперь маски слетели.

Это не история страны. Это его личное дело. Семейный долг.

Система перемолола отца, выплюнув его с орденом на груди и дырой в сердце. Система пыталась перемолоть самого Марата, превратив его в приложение к агрегату такси.

Не вышло.

Он прошел в ванную. Встал перед зеркалом над раковиной. Желтый пластиковый ободок вокруг стекла пожелтел еще сильнее. Лицо смотрело на него чужое. Осунувшееся, с провалами под глазами, с глубокой вертикальной морщиной между бровей. Морщина, которую он привез из прокуратуры десять лет назад. Тогда она была знаком поражения. Сейчас она стала знаком готовности.

Марат включил горячую воду. Ополоснул лицо. Ледяная струя обожгла кожу, смывая остатки сна и фантомный запах гари.

Он вернулся в комнату.

Открыл шкаф.

Достал одежду.

Черная водолазка плотной вязки. Джинсы без потертостей. Куртка-аляска темно-зеленого цвета. Вещи без бренда. Вещи-призраки, которые позволяют раствориться в толпе государственных учреждений.

Одеваясь, он методично проверял карманы.

Связка ключей.

Бумажник с минимумом налички.

Паспорт на имя Вергасова.

Телефон — старая кнопочная Nokia, купленная на барахолке специально для таких дел. Никаких смартфонов. Никакого GPS-трекинга.

Марат застегнул куртку. Поправил воротник.

В кармане ветровки лежала полоска ткани Виктора Степановича. В другом — мандарин с зеленым листиком. В голове — список из шести имен, восстановленный по крупицам.

Он подошел к столу. Взял фотографию отца. Молодой Давид стоит у здания прокуратуры, щурится от солнца. На обороте надпись, сделанная твердым почерком: «Сынок, правда — это единственное, что нельзя потратить. Береги себя. Батя».

Марат аккуратно отрезал кусок паспарту снизу. Перевернул. На обратной стороне, карандашом, едва заметно:

«Если найдешь журнал — ищи АКВ. Он знает, где кнопка».

АКВ. Аркадий Витальевич Ковалев. Сын убийцы.

Марат сложил фото и сунул во внутренний карман куртки. Прямо к сердцу.

Хлопнула входная дверь. Звук прокатился по лестничной клетке эхом выстрела. Звук закрывающейся крышки гроба.

Марат вышел из квартиры, аккуратно прикрыв за собой старую деревянную дверь. Замок щелкнул сухо и окончательно.

Глава тридцати одного года его жизни закончилась.

Начиналась глава тридцать вторая.

Война началась.

Глава 33. Семь фамилий

Марат не помнил, как добрался до кровати. Последнее, что зафиксировало сознание — это вкус озона на языке и ощущение ледяного металла в ладони: кусок предохранителя Тимошкина, который он так и не выпустил из рук, выходя из машины. Сон пришел мгновенно, без переходов, тяжелым ударом обуха по затылку.

Но пробуждение было хуже смерти.

Его разбудила не боль в затекшей шее и не режущий свет дня. Его разбудила тишина. Та самая вязкая, осязаемая тишина, с которой всё началось три года назад. За окном не звенел трамвай. Не хлопали двери подъезда. Город замер, затаив дыхание перед бурей. Марат лежал на диване, глядя в потолок. Серый, с трещиной, идущей от люстры к стене, как река лавы на старой географической карте.

Вчерашний день не был сном. Он знал это по тяжести в груди, по сухому привкусу пепла во рту и по тому, как ныли суставы пальцев после того, как он сжимал руль «Мерседеса» мертвой хваткой. Вчерашняя ночь изменила химию его крови. Механизм, который он пытался заглушить дешевым растворимым кофе и монотонным гулом зимней резины, включился на полную мощность.

Он встал. Пружины дивана простонали протестующе. Голова была тяжелой, но мысли — пугающе ясными.

На кухонном столе царил хаос вчерашнего отчаяния: пустая турка, недопитая кружка, россыпь чеков. Но поверх этого бытового мусора лежало то, чего там быть не должно. Старый скоросшиватель из плотного картона. Тот самый портфель отца, пахнущий пылью казенных коридоров и смертью.

Марат сел. Руки сами потянулись к портфелю. Замки щелкнули сухо, почти радостно, узнав хозяина спустя пять лет после его смерти. Внутри не было ни денег, ни компромата на партийных бонз. Там была работа. Настоящая работа следователя.

Сверху лежала общая тетрадь в коленкоровом переплете. Марат открыл её. Почерк отца. Узнаваемый наклон вправо, характерный для людей, пишущих много протоколов. Чернила выцвели до цвета бледной лазури.

«Дело № 77-25. Внутреннее. Только для себя».

Ниже — список. Просто столбец фамилий. Без титулов. Без должностей. Всего семь строк.

Марат почувствовал, как сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Он схватил свой блокнот. Свой гроссбух мертвецов.

Шесть досье. Шесть пассажиров.

Виктор Степанович.

Горничная.

Мальчик.

Эдуард.

Ростик.

Номер 7.

Семь предметов лежали тут же, на столе. Ткань. Пуговица. Мандарин. Портсигар. Папка. Кассета. Мандарин.

Марат начал сопоставлять. Это превратилось в хирургическую операцию. Холодную, методичную, лишенную эмоций.

Лобби. Виктор Степанович. Улика: ткань. Список отца: Вергасов Д.И. (Зачеркнуто). Рядом приписка: «Не успел. Забрали папку».Анализ: Отец видел систему изнутри. Администратор лобби — это комендант крепости. Он не мог не знать Виктора. Значит, отец считал коллегу частью схемы.

Труд. Горничная. Улика: мандарин. Список отца: Иванова Е.В. (Маркировка стерта).Анализ: Мать мальчика. Сетка информаторов внутри здания.

Подвал. Мальчик. Улика: пуговица. Список отца: Пусто. Приписка: «Скрытая популяция. Невидимки».Анализ: Дети-призраки. Те, кого нет в ведомостях на зарплату.

Искусство. Эдуард. Улика: кассета. Список отца: Мнацаканян Э.А. Анализ: Творец. Человек, чья память живет в звуке.

Тень. Ростик. Улика: портсигар. Список отца: Р.С. (Картеж).Анализ: Теневой банк системы.

Власть. Номер 7. Улика: папка. Список отца: [Вымарано]. Лишь фиолетовый штамп внизу листа: «Архив. Особая секция».Анализ: Чиновник-исполнитель.

Марат откинулся на спинку стула. Дерево скрипнуло.

Шестеро совпали. Идеально. До тошноты. Каждый предмет на его столе соответствовал имени в зашифрованном реестре отца.

Но у отца их было семь.

Марат впился взглядом в свою таблицу. Затем в отцовскую тетрадь.

Седьмая строка.

Там не было фамилии. Бумага была повреждена. То ли залита чернилами, то ли... кровью. Остался лишь фрагмент буквы, похожий на мягкий знак или начало слова «Куратор». Но Куратор уже стоял под номером шесть.

Кто был седьмым?

Марат закрыл глаза. Он посмотрел на свои предметы. Семь осколков. Семь голосов.

Ткань. Пуговица. Мандарин. Портсигар. Папка. Кассета. Мандарин.

Стоп.

Предохранитель.

Инженер Тимошкин. Седьмой свидетель. Человек проводов и вольтметра. У него не было предмета на столе Марата. Предохранитель остался лежать в бардачке «Мерседеса», завернутый в промасленную ветошь.

Мать шестерых призраков стояла на столе. Седьмого — живого носителя чертежа убийства — среди них не было.

Марат провел ладонью по лицу. Щетина колола пальцы.

Отец составил список не жертв. Жертвы были везде — сорок две сожженные души. Нет. Давид Вергасов составил список соучастников. Людей, которые знали механику пружины до того, как она распрямилась.

Администратор видел лица.

Горничная читала записки.

Музыкант играл музыку.

Картёжник держал банк данных.

Чиновник отдавал приказы.

А инженер...

Инженер подал ток.

Марат подошел к окну. Декабрьский рассвет был серым, плоским, лишенным теней. Снег превратился в жидкую грязь под ногами редких прохожих.

— Система убила их за то, что они увидели, — прошептал Марат фразу, которую записал вчера. — Но система убивает дважды. Сначала физически. Потом — стирая имена.

Если отец оставил список соучастников, значит, он искал не исполнителей. Исполнители — расходный материал. Дроздов, Смирнов, пожарные расчеты. Они выполняли работу.

Отец искал тех, кто заказывал музыку. Тех, ради кого Лакоба привез списки. Тех, кому мешал журнал регистрации постояльцев.

Взгляд Марата упал на фотографию отца на книжной полке. Молодой Давид в форме прокуратуры. Твердый взгляд человека, верящего в Уголовный кодекс.

Рядом — старая фотография матери. Она улыбается. На ней платье, которого Марат никогда не видел. Синее. Панбархатное.

Марат вернулся к столу. Открыл ноутбук. Создал новый файл. Стер старый заголовок «Жертвы».

Новый заголовок:

ДОСЬЕ: АРХИТЕКТОРЫ ОГНЯ.

Он работал два часа. Солнце поднялось выше, осветив пыль в воздухе кухни золотыми лезвиями.

Марат рисовал схему. Не вертикальную иерархию этажей гостиницы, как раньше. Теперь это была паутина связей.

Центр: Гостиница «Россия».

Узлы:Финансы: Ростик / Лакоба (Ипподром).

Контроль: Дроздов / Куратор (КГБ).

Логистика: Виктор Степанович (Лобби).

Информация: Горничная (Связи персонала).

Отвлечение: Эдуард (Искусство/Время).

Инфраструктура: Тимошкин (Энергия).

[ПУСТОТА]: Главный Заказчик.

Марат смотрел на пустой сектор диаграммы. Кто выигрывает, когда сгорает биржа? Когда уничтожаются долговые книги?

Тот, кому эти книги должны деньги.

Лакоба хотел забрать кассу ипподрома себе, отрезав каналы старым хозяевам. Для этого ему нужно было уничтожить старые реестры («Списки»), хранящиеся на 17-м этаже.

Но кто позволил этому случиться? Кто дал гарантии?

Человек, которому принадлежала гостиница. Который контролировал охрану. Который приказал охране заблокировать выходы, чтобы паника не выпустила свидетелей наружу.

Марат взял ручку. Вывел под схемой единственное слово:

БЕНЕФИЦИАР.

Телефон разразился резким вибрированием, едва не упав со стола. Марат вздрогнул. Звонила Сона.

— Я проверила Ковалева, — голос в трубке был лишен сонливости. Металл. — Аркадий Витальевич. Сын полковника. Золотой мальчик перестройки. Сейчас владеет половиной строительного рынка Москвы. Холдинг «Строй-Вектор». Неприкосновенность уровня «Государственная тайна».

— Где он сейчас?

— Живет в Барвихе. Охрана ФСО. Забор четыре метра. Инфракрасные датчики. Ты даже калитку не поцелуешь, тебя пристрелят через забор.

— Мы не будем лезть через забор, — Марат застегнул куртку. — Мы идем официально.

— Как журналисты? — в голосе Соны послышалась нервная усмешка.

— Как историки. Скажи водителю, пусть прогревает мотор. И найди бумагу. Много бумаги. Нам нужны бланки адвокатского запроса. Официальные.

Никольская улица сияла фальшивым золотом рождественской иллюминации. Туристы слепили вспышками телефонов фасад ГУМа, превращая историю в сувенирную лавку. Марат ненавидел этот город за его способность забывать. Москва умела строить торговые центры на костях и называть это развитием инфраструктуры.

Сона ждала в глубине маленькой кофейни, спрятавшись за высокой спинкой кожаного дивана. Единственная дочь министра-нефтяника, ушедшая в независимую адвокатуру защищать политических маргиналов. Их странный союз строился исключительно на взаимной ненависти к системе.

— Сюда, — махнула она рукой, едва он подошел.

Марат сел. От него пахло улицей, бензином и холодным металлом портфеля.

— Показывай, — сказал он, не притрагиваясь к остывшему эспрессо.

Сона подвинула к нему ноутбук. Экран был погашен. Вместо этого она указала на объемный пакет из крафтовой бумаги, перетянутый бечевкой.

— Аккуратно. Пахнет мышами и типографской краской. Перехватила фуру макулатуры. Сказала им, что я из Росимущества, конфискую архив под снос старого завода.

Марат развязал бечевку. Внутри лежала пухлая картонная папка. Надпись на обложке, сделанная фиолетовым штампом: «Утилизация. Макулатура. 1982 г.».

— Как ты это вытащила? — спросил он.

— Случайность, — Сона пожала плечами. — Застройщик торопился оформить землю в Замоскворечье. Директор типографии оказался моим должником еще по делу о сносе усадьбы Сундуковых. Сунул коробку в багажник, пока охрана отвернулась. Сказал — накладные восьмидесятых. Я открыла дома, а там...

Она раздвинула края папки. Плотная желтоватая бумага. Линейки, графы. Журнал учета проживающих. Фиолетовые чернила. Каллиграфический почерк администратора.

Марат водил пальцем по строчкам.

Номер 1701 — Лакоба А.З.

Номер 1703 — Свободен.

Номер 1705 — Свободен.

— Здесь только один человек на весь элитный этаж? — нахмурился Марат.

— Листай дальше, — сказала Сона.

Следующая страница. Раздел «Спецконтингент». Кодовые обозначения вместо имен.

гр. 14-Б (по линии ЦК).

Спецзадание МВД.

Комитет. Литера «К».

— Красный пропуск, — выдохнул Марат. — Уровень Политбюро.

— Листая дальше, — Сона перегнулась через стол. — Смотри сюда. Графа убытия.

Напротив спецконтингента графа была пустой. Напротив Лакобы — запись карандашом: «Эвакуирован. 05:40».

— Эвакуирован, — повторил Марат. — Не погиб. Не числится в списке трупов.

— А теперь смотри сюда, — Сона ткнула пальцем в самый низ страницы. В служебную отметку дежурного.

«25.02. 02:15. Зафиксировано проникновение посторонних в зону изоляции (коридор 17-го эт.). Группа лиц в гражданской одежде (4-5 чел.). Предъявили удостоверение старшего оперуполномоченного УКГБ... Проводили изъятие документации. Действовали грубо. Вызов милиции отменен нач. охраны объекта по распоряжению свыше».

— Начохраны, — выдохнул Марат. — Виктор Степанович.

— Именно, — кивнула Сона. — Твой администратор не просто видел их. Он подчинялся им. Он пропустил группу ликвидаторов на семнадцатый этаж. Ровно в тот момент, когда начался «официальный» пожар.