Нулевая Память

Дарья спросила, почему он теперь собирает архивы того же человека. Максим ответил, что начал после работы в клинике: ему нужно было понять, какие старые предупреждения Николай оставил о позднем рассогласовании. Три были полезными, один ошибочным; он исправил его в письме врачу. Врач сохранил поправку с подписью Максима, а в следующем отчёте назвал «уточнением линии Савельева». Максим рассердился тогда так сильно, что едва не перестал помогать пациентам, которым исправление уже пригодилось. На следующий день вернулся. Его жизнь состояла не только из злости на сравнение, но он так и не нашёл слов, которыми медицинский центр называл бы полезное действие его собственным именем.

— Потом вы выбрали искать хранителей, — сказала Дарья.

— Да. Здесь никто за меня не выбирал.

Она записала фразу. Илья заметил, что Максим не попытался смягчить её объяснением детства. На стене продолжалась лекция Николая, замершая на лице человека, не знавшего, что за его слова спустя сорок лет придётся отвечать другому.

Савельев пытался ограничить «Почерк» ещё до первой имплантации. Затем работал в проекте, чтобы увидеть последствия, которые считал неизбежными. По протоколам выходило, что он голосовал за запрет неоднократно, но подписывал продолжение медицинских наблюдений. Илья узнал в этих противоречиях не чудовище и не мученика. Человека, который не нашёл чистого выхода и оставался на месте.

На одной из внутренних встреч Николай предложил остановить создание новых линий и продолжить медицинское сопровождение уже начатых. Леон возразил, что без сравнительных данных врачам придётся лечить вслепую. Вера записала на полях: «Оба употребляют слово дети, но считают разные группы». Илья долго разбирал этот конфликт. Прекратить новые случаи и заботиться о существующих было разумно; отсутствие исследований могло оставить врачей без средств. Их спор не делился на простую трусость одного и смелость другого. Именно поэтому его так легко было использовать спустя годы как оправдание любой стороны.

К заседанию прилагалась запись из коридора. На ней Николай разговаривал с санитаром, у которого заболела дочь, не носительница и не участница проекта. Мужчина хотел знать, будут ли закрывать весь корпус, если финансирование исследований прекратится. Николай ответил, что лечебная часть должна существовать отдельно, но не мог назвать, где взять на неё деньги. В следующем кадре он возвращался к Леону с конкретной строкой бюджета. Леон возражал уже не столько научно, сколько финансово: у их лаборатории персонал имел общие ставки, и немедленное отделение лишит клинику двух ночных врачей. Они спорили ещё сорок минут о том, кто подпишет зарплаты. Илья не нашёл в открытой лекции Николая ни одного упоминания об этих сорока минутах.

Максим смотрел запись стоя. Когда санитар назвал дочь по имени, он перемотал и прослушал ещё раз. Потом признался, что прежде всегда считал запись коридора монтажом сторонников Леона, которыми хотели ослабить позицию Николая. На носителе стояли два независимых штампа, так что теперь он сам её предъявил. Илья спросил, изменило ли это его требование уничтожить архив. Максим ответил, что пока нет. Деталь могла быть настоящей и всё равно не перевесить убийств и навязанного носителям наследства. Они не спорили дальше. Изменение мнения не обязано происходить в минуту, когда человек впервые соглашается увидеть неудобное доказательство.

В перерыве записи Николай уронил чашку. Камера продолжала работать, хотя заседание приостановили. Леон первым поднялся и помог собрать осколки. Максим попросил не выключать этот участок. Суду он не был нужен. Илья понял: человеку хотелось увидеть не только те минуты, из-за которых позднее возникла его собственная миссия.

В конце папки была его аудиозапись, созданная незадолго до смерти. Только тихое дыхание и фраза: «Леон думает, что успеет разобрать ключи».

— Какие ключи? — спросила Дарья.

Максим ответил слишком быстро:

— Третьего хранилища.

Илья посмотрел на него. Максим понял, что выдал знание, не содержавшееся в открытом деле.

— Мы не обязаны любить друг друга, — сказал Максим. — Но если София получит третий сегмент, у вас не будет времени сомневаться в моей осведомлённости.

— Тогда дайте объяснение, которое можно проверить, — сказала Дарья.

— Дам. Когда найду Амину Шах.

Это имя они видели в служебном журнале Вейля. Амина обслуживала закрытый медицинский контур и последней обращалась к его узлу. Дарья уже назначила с ней встречу.

Перед тем как отпустить Максима, она попросила разрешения снять копию той части носителя, которую он вправе был хранить. Он согласился и указал, что на внешней стороне корпуса оставлена старая инвентарная метка. Метку действительно нанесли до его рождения. Это ничего не говорило о том, когда он завладел носителем. Дарья сфотографировала корпус, положила ключ в пакет и выдала расписку. Максим долго смотрел на её подпись, как будто проверял, умеет ли государство хотя бы здесь назвать вещь без ошибки.

— В бумагах о Николае написано, что он погиб из-за Леона? — спросил он.

— В той части, которую вы принесли, нет материалов суда.

— Значит, вы их ещё не видели.

Максим взял расписку. У дверей обернулся к Илье, но вместо ожидаемого обвинения спросил, осталось ли у них кофе. Илья показал на чашку у окна. Максим не взял её: напиток давно остыл. Эта несостоявшаяся бытовая просьба запомнилась Илье позже, когда о том же человеке говорили уже в сводках. В тот день Максим ещё свободно выходил из комнаты, где можно было спросить его о вчерашнем вечере и получить ответ. Они не сделали этого, потому что доказательства о смерти Вейля пока не давали основания задерживать его.

Когда дверь закрылась, Дарья включила запись камеры и отдельно отметила, на каких словах Максима она не задала уточняющего вопроса. В частности, он назвал третье хранилище, хотя в принесённом материале речь шла только о двух. Она запрашивала журнал его допусков и предупреждала охрану медицинского комплекса. Илье не нравилась скорость формальностей. Дарья объяснила, что именно эта скорость позволит остановить его законно, если следующая дверь окажется дверью к человеку, а не к коробке.

Вечером пришёл частичный ответ суда по делу 2147 года. Закрытая копия содержала свидетельство медсестры: Николая привезли живым, но без сознания; удар Леона был указан как причина травмы, повлёкшей смерть той же ночью. Обвиняемый пытался сослаться на несчастный случай при споре у оборудования. Суд признал его ответственным за смерть и отстранил от руководства процедурами с носителями. До конца жизни Леон оспаривал не сам удар, а формулировку о том, что понимал риск для Николая.

— Почему мне не показали это сразу? — спросил Илья.

— Потому что запрос о смерти Вейля не даёт автоматического права читать закрытые данные умершего носителя. Суд открыл раздел, относящийся к конфликту основателей. Остальные материалы всё ещё запечатаны.

В протоколе были чужие имена, закрытые ровными серыми полосами, и дата рождения ребёнка, который ещё не появился на свет. Николай знал о подготовленной линии, но не мог знать Максима, родившегося после его смерти. Илья дочитал решение до последней страницы. Леон на своей записи говорил о вине голосом человека, который пережил суд и продолжал искать оправдание. Теперь можно было точно назвать событие, не доверяя его памяти больше, чем записи больницы. Илья отметил в личной схеме два разных вопроса: что Леон сделал Николаю и какое отношение его поступок имеет к нему, родившемуся одиннадцать лет спустя. Ответ на первый не давал права перепрыгнуть через второй.

Глава 11. Амина Шах

Амина согласилась разговаривать в открытом саду медицинского комплекса. Место выбрала сама: под двумя камерами, в пределах видимости стойки персонала, но достаточно далеко от других пациентов. Ей было за сорок. Она носила дешёвые перчатки без сенсоров и, прежде чем сесть, проверила, не записывают ли растения вокруг беседки звук для климатического журнала.

— Это привычка от работы, — сказала она.

Дарья представилась ещё раз под запись. Илья сидел рядом с ними по допуску консультанта; согласие Амины распространялось и на него. Она знала о риске для Вейля и не восстановила автоматический вызов без его согласия. За неделю до смерти он отключил этот канал при событиях, связанных с архивным запросом. Попросил её не включать его снова без личного подтверждения.

— Почему вы согласились? — спросила Дарья.

— Потому что он был в сознании. Потому что закон позволяет. Потому что за тридцать лет работы я научилась бояться не той опасности, которую показывают на инструктаже.

Она сняла перчатку. У основания большого пальца был старый ожог — маленький, не связанный с их делом. Амина заметила взгляд Ильи.

— Горячая чашка, когда мне было шестнадцать. Ни один эксперимент тут не виноват.

Он улыбнулся, и она впервые позволила себе улыбнуться тоже.

На переданном ею носителе находилась схема третьего сегмента. Он включал порядок активации и медицинские риски. Aster давно арендовала часть инфраструктуры комплекса и лечила отдельных носителей законно. Прав на сегмент, необходимый для общей системы «Возвращения», у компании пока не было. Подписанная передача находилась на этапе независимой проверки. Если суд её подтвердит, Амина как хранитель должна будет исполнить передачу ключа, даже если подаст собственное возражение. Она считала, что часть сведений о неблагоприятных исходах исключили из версии, представленной регулятору, и принесла данные Дарье до возможной передачи.

— Вы сообщали Софии? — спросил Илья.

— Я сообщала её медицинской комиссии. Получила запрос дать исходники. Меня попросили не передавать их никому ещё до разговора.

Перед тем как назвать Максима, Амина спросила, сколько людей смогут увидеть её собственные записи после разговора. Дарья объяснила, что информация о семи пациентах пойдёт независимому аудитору, а медицинские имена останутся в защищённом контуре. Амина попросила показать основание допуска Ильи. Он предъявил консультативное назначение по делу Вейля. Она прочла его полностью и только после этого продолжила. Её осторожность заняла минуту, которую Илья тогда счёл препятствием на пути к ответу. На записи стало видно, что именно Амина была первым человеком за последние дни, кто проверил его право слушать сведения о чужой болезни столь же строго, как право других людей открывать его корневую историю.

Садовый полив включился посреди разговора, хотя распылители должны были работать вечером. Амина нажала на своём браслете сервисную кнопку и отключила линию возле скамейки. Сказала, что автоматика реагирует на неверный датчик влажности после пересадки молодых деревьев. На прошлой неделе она подала заявку; инженер обещал прийти завтра. Она стряхнула капли с рукава, отодвинула список от воды и вернулась к прерванной строке. Илья успел испугаться помехи сильнее её: Амина здесь работала и видела этот сбой не впервые.

— Кто попросил?

— Максим. Он помогал мне проверять клинические журналы, пока я не увидела, что его интересуют имена хранителей больше пациентов.

Дарья отметила точные даты и попросила показать сообщения. Амина оставила копии на рабочем терминале и собиралась принести подписанный оригинал: без него её данные можно было исключить как полученные с нарушением внутреннего доступа. Дарья предложила отправить сотрудника. Амина покачала головой: ключ был личным, в паре сотен шагов, и она не хотела передавать его чужому человеку.

— Что будет, когда вы подадите возражение? — спросил Илья.

— Вероятно, меня снимут с хранения сегмента до окончания проверки. Если передадут ключ без ответа на вопрос о статистике, у меня останется подпись под документом, который не видели пациенты. Выходит, я уже участвую, даже когда молчу.

Она достала бумажный список дат. Не имена людей — только дни начала и прекращения семи курсов. Каждый пациент подписывал согласие на конкретное лечение. В таблице, которую Aster готовила регулятору, считали результат лишь тех, кто дошёл до последнего дня. Отступивших записывали в другую группу. Само разделение могло быть оправдано, если назвать его и объяснить. Амина не нашла в публичной части отчёта ни одной строки о том, почему эти люди не дошли. Прежде чем утверждать, что кто-то их намеренно скрыл, она хотела получить первичные подписи и спросить пациентов об их опыте.

Когда она впервые заметила разницу, ей показалось, что виноват импорт старой таблицы. Она попросила коллегу пересчитать курс по датам выдачи лекарства; у него вышло столько же начавших, сколько у неё. Потом нашла в методике слово «завершившие», которое раньше читала как обычную оговорку о полноте наблюдений. Её беспокоила не арифметическая ошибка. Арифметика работала безукоризненно, если спросить у неё, у скольких людей из завершивших курс стало лучше. Люди у стойки клиники спрашивали другое: что станет с нами, если мы начнём. Между этими вопросами лежали семь дат.

— Вы сообщали о них врачам? — спросила Дарья.

— Двое ответили, что это не их отчёт. Третья показала, как фиксируется ухудшение, и спросила, почему регулятору не дали отдельной строки. Я записала её вопрос. Она согласилась подтвердить собственные слова только после разговора со своим пациентом. Я не стану тащить её к вам без предупреждения.

Амина продемонстрировала исходные числа на своём планшете, но не разрешила копировать экран: рядом с датами в скрытых полях находились маршруты лечения. Один из семи ездил из города, где такой курс проходил только один человек. Даже без имени по дороге и времени его можно было узнать. Она собиралась передать данные аудитору в закрытом виде и опубликовать только число случаев после проверки. Илья заметил, как легко ему хотелось сказать «давайте всё немедленно». Перед ним была женщина, которая умела удерживать два желания сразу — обнаружить неполный отчёт и не выставить пациентов на всеобщее обозрение.

Амина показала выписку из совещания методической комиссии. Снимать сам разговор она не имела права: там называли пациентов. Но открытый протокол содержал последовательность возражений и подписей. Один врач попросил вынести прекративших курс в отдельное приложение, другой возразил, что по семи случаям без полных интервью нельзя установить последствия терапии. София предложила сначала опубликовать надёжно проверяемый результат среди завершивших. В графе решений поставили срок для дополнения о начавших — через месяц. Срок прошёл, подписи Амины под продлением не было. Следующее заседание состоялось без неё: в тот день она была на смене при выдаче лекарств и узнала о готовом отчёте по рассылке.