Нулевая Память

Дарья спросила, не исчезнут ли такие исследования, если слишком тщательно защищать каждую запись. Вера ответила, что часть действительно станет труднее. В первые годы они копировали ролики без долгих вопросов, и потому теперь имели большой архив. Многие согласия невозможно получить задним числом: люди умерли, сменили имена, больше не желают контакта. Она не собиралась объявлять этот архив свободным для будущих врачей лишь потому, что он дорого достался. Илья видел, как она рукой прикрывает экран со вторым ребёнком, прежде чем выключить. Ей было жаль полезного знания, которое нельзя показать, и это сожаление не заставило её открыть файл.

— Они оба выросли? — спросил Илья.

— Да. Один разрешил показывать эту часть теста студентам. Другой согласился лишь на обезличенный результат. Поэтому вы сейчас знаете их ответы и не знаете имён.

Он вспомнил, как сам показывал аудитории ложное воспоминание Надежды Ким без лица и адреса. Впервые подумал, достаточно ли всегда было такого способа сохранить её право на собственную историю.

Она закрыла глаза, восстанавливая название одного из показателей. Илья дождался. Вера нашла слово сама и произнесла с маленькой победной улыбкой.

— Аттрактор. Слово звучит так, будто прошлое притягивает вас обратно. На деле оно описывает лишь вероятности. Можно прожить рядом со старой дорогой всю жизнь и никогда по ней не пройти.

— Он что, рос внутри меня? — спросил Илья.

Вера поморщилась.

— Так нельзя сказать, не солгав. Леон умер. Вы родились. Между этими событиями нет непрерывного субъекта, который можно показать прибором. Есть модель, оказавшаяся в вашем развитии.

— А запись знает меня лучше вас?

— Запись знает, как вы отвечаете на несколько вопросов. Я знаю, что вы спросили сейчас.

Вера сказала это без утешительной интонации. Она не предлагала ему забыть процент; просила не позволять ему вытеснить всё, что ещё можно узнать.

Когда Дарья попросила её описать медицинский риск активной пробы, Вера встала у старого прибора и включила только внешний экран. Там были пути старой модели, линии без лиц и дат. При повышении стимула они становились ярче, но яркость не означала, что человек лучше узнаёт себя. Она показала график первой Софии после процедуры и свой собственный, с другого исследования: один и тот же спад реакции сопровождался у Софии облегчением, у Веры — несколькими днями раздражения и трудности подбирать слова. У Веры не было корневой линии основателей. Врачи применяли похожие методы к другим нарушениям памяти; поэтому она знала их и как исследователь, и как пациентка.

— Вы сейчас лечитесь у Софии? — спросил Илья.

— Иногда. Сегодняшний препарат не требует её большого ключа. Если однажды потребуется, я сама приду к этому разговору.

Она сняла с прибора старую крышку, под которой сохранилась дата последней калибровки. Рядом кто-то карандашом записал «не использовать после дождя». Вера объяснила, что ранний аппарат принимал скачки напряжения в сырых комнатах за когнитивный отклик. Именно из-за таких ошибок они начали хранить сырые сигналы отдельно от красивых графиков. Илья представил, как нынешняя система, уверенно называвшая его продолжением Леона, выросла из этих несовершенных измерений. Ольга уже проверила независимые копии и не нашла такого сбоя у него. Всё же было важно увидеть, что уверенность аппарата сложилась из множества человеческих исправлений, а не из древней истины, обнаруженной одним вечером.

Вера предложила ему самому закрыть крышку. Он сделал это и заметил, что ручка люфтит. Она давно хотела починить крепление, но забывала попросить. Илья записал это на календаре под её диктовку; Дарья добавила номер мастерской. Вера посмотрела на оба почерка и заметила: «Вот теперь у меня есть полезный результат сегодняшней экспертизы». Она улыбалась прибору, а не ему. Он решил, что вернётся к вопросу о Николае позже, когда сможет разговаривать, не ожидая от каждого старого предмета немедленного откровения.

Дарья начала официальный протокол. Вера не возражала. Когда речь дошла до основательской верификации, она вывела старую запись.

PALIMPSEST ROOT MODEL.

Под ней открылись три имени: Маркелов, Савельев, Рен. У каждого — доля доступа, ограниченная другим хранителем. После смерти Карельсена, одного из поздних независимых хранителей, за последние недели изменился режим ожидания. После смерти Вейля корневая модель начала искать живого адресата.

— Но Рен умерла, — сказал Илья.

Вера взглянула на экран, затем на него.

— Первая София. Да. Иногда в делах один человек занимает больше одной строки. Об этом вам лучше поговорить с нынешней Софией лично.

Дарья сделала пометку. Она могла спросить больше, но Вера уже растеряла нить: искала в интерфейсе имя человека, которого они не называли. Илья понял, что обещание Марине не встречаться с ним стоило ей сегодня больших усилий, чем он представлял.

— Почему Марина не рассказала? — спросил Илья.

— Потому что не знала, каким вы станете, когда узнаете. Потом узнала вас и всё равно не решилась.

Вера рассказала о встрече с Мариной, когда Илье было двадцать пять. Он уже работал со свидетельскими воспоминаниями и опубликовал заметку о случаях, где поздняя уверенность в детали растёт одновременно с ухудшением знания об источнике. Марина принесла распечатку, попросила Веру прочитать вслух последнюю страницу: там сын требовал от экспертов писать не только вывод, но и всё, чего пока не знают. Вера сказала, что он переживёт разговор о своём происхождении лучше, чем мать думает. Марина спросила, имеет ли врач право делать такой прогноз о сыне заочно. Вера признала, что нет. И всё же после этой встречи ещё два раза напоминала ей о праве взрослого Ильи спросить. Марина благодарила и уходила с распечаткой.

Илья помнил, как мать поздравила его с публикацией и поправила в тексте одно неточное слово. Он рассердился: хотелось похвалы без редакторской правки. Сейчас узнал, что она прочитала статью гораздо внимательнее, чем он думал, и всё равно оставила разговор на полях. Это знание не делало их ссору менее настоящей. Оно показывало, что её страх пережил доказательство его взрослости, которым она сама гордилась.

Вера закрыла журнал. Дрожь в её руке была небольшой, но Илья заметил, сколько сил ушло на это движение.

— Кто запустил программу после смерти Вейля?

— Не знаю. И если бы знала, сказала бы Дарье под запись. Знаю лишь, что другой участник ищет вас. Программа считает его человеком, которого Леон убил.

— Николай Савельев?

Вера взглянула на него неожиданно прямо.

— Сначала спросите, кого именно она считает Леоном.

Когда они выходили, Дарья обернулась: Вера всё ещё сидела перед погасшим экраном, будто ждала, что старый прибор когда-нибудь подскажет ей забытое слово. На улице шёл первый за неделю сухой снег. Илья протянул руку и поймал хлопья. Они таяли на коже раньше, чем он успевал увидеть их форму.

Дарья расшифровала протокол в капсуле. Её служебные пометки отделяли то, что Вера видела сама, от того, что узнала из более поздних отчётов. Так они получили два разных основания для будущего дела, не одну красивую историю. Илья смотрел на строчку «непрерывный субъект не установлен». Он мог бы подписаться под ней как эксперт, даже если сегодня от неё зависела его собственная жизнь.

Часть II. Человек, которого я убил

Глава 9. Девятый день

За восемь дней они нашли семь способов выйти на Николая Савельева и ни одного живого человека с таким именем. Архив регистрировал его смерть в 2147 году. Видеозапись Леона до сих пор предсказывала встречу, и Илья отказывался называть это предсказанием вслух.

На второй день Илья подал запрос о причине смерти Николая. Открытый реестр выдал только дату и больницу. Материалы старого уголовного дела находились в закрытом исследовательском приложении: суд рассмотрел удар в лаборатории и сделал вывод, но имена первых носителей на заседаниях защищали. Дарья могла получить судебную копию, если докажет связь с гибелью Вейля. Она подала ходатайство. Пока его рассматривали, Илья попросил старый индекс больничных поступлений. Там Николай числился пациентом, доставленным без сознания. Ни слова о человеке, который принёс его туда.

Ответ на ходатайство задержали: архив суда требовал уточнить, нужны ли следствию сведения о личности умершего или о старом механизме доступа. Дарья выбрала второе и объяснила связь с активированным пакетом Вейля. Судебный секретарь прислал шаблон, в котором оба основания объединяли одной галочкой. Она вернула форму и попросила разделить их, хотя это означало ждать ещё день. Илья спросил, почему нельзя взять всё и закрыть лишнее после просмотра. Дарья сказала, что однажды уже видела, как «лишнее» в деле оказалось детским адресом человека, не давшего согласия даже на участие в будущем споре. Здесь она не знала, чьи имена стоят в медицинском приложении к смерти Николая.

Когда частичное разрешение пришло, они должны были открыть файл в присутствии хранителя. Илья увидел подпись Леона на протоколе судебного заседания, но текст показаний оставался серым: время назначили на следующий день. Несколько секунд он изучал только почерк, пытаясь понять, как рука после удара продолжала подписывать бумаги. На записи собственной идентификации у него был похожий нажим при коротком слове. Он отложил сравнение до утра. Вечером позвонил Антону и спросил, рассказывала ли Марина когда-нибудь о человеке, погибшем в лаборатории. Отец сказал, что однажды слышал фамилию, но считал смерть аварией и не искал деталей. Илья не стал ночью предъявлять ему суд, которого сам ещё не прочёл.

Вечером они с Дарьей рисовали не «схему убийства», а карту людей, которые могли знать о носителях Николая. В центре стоял его последний рабочий адрес. От него расходились старые ученики, архивисты, медицинский фонд, семья, чьи имена закон охранял отдельно. На пятом имени Дарья провела черту: связь была только профессиональной и не давала права спрашивать человека о чужом ребёнке. Илья вслух сказал, что им нужен живой носитель, иначе обещанная Леоном встреча невозможна. Дарья попросила не записывать это как единственную версию. Леон мог иметь в виду человека, пострадавшего от его дела, или мог попросту говорить неправду.

Ночью Илья проснулся от уверенности, что вспомнил лицо Николая. Во сне у человека была перевязана рука, как на снимке у Вейля, но голос принадлежал продавцу из булочной. Он записал сон в личный журнал вместе с перечислением источников. Утром не осталось чувства откровения, только стыд, что он вообще успел принять смесь за подсказку. Дарья, увидев запись по его просьбе, сказала: «Ты не обязан подавать каждую ночную картинку в суд». Он ответил, что записывает прежде всего для себя — чтобы позднее не объявить сон увиденным наяву.

На третьи сутки им ответил старый фонд, в котором Николай когда-то числился консультантом. Фонд сменил название дважды, в его отчётах остались выплаты «на сопровождение линии» после смерти консультанта. Дарья потребовала пояснить, кому шли деньги. Бухгалтер нашёл не имя, а отдельный счёт для ухода за будущими пациентами. Платёж совершали ещё до рождения Максима. Илья увидел в этом замысел Николая защитить возможного ребёнка; Дарья записала более узкое: существовал фонд и даты перечислений, распоряжался им другой человек. Позднее бухгалтер прислал квитанцию о покупке кресла для маленькой клиники. Люди делали за детей вполне материальные вещи, пока дети не могли знать даже, кто их придумал.

В четвёртый день они нашли старый адрес Николая. Дом давно перестроили, но двор остался прежним. Илья настоял, чтобы идти туда вместе с Дарьей, хотя она называла поездку бесполезной для дела. На площадке кто-то сушил на батарее детские варежки. Николай здесь не жил уже больше сорока лет. Илья хотел почувствовать что-нибудь узнаваемое и не почувствовал ничего, кроме холода в лестничной клетке. Этот неудавшийся опыт оказался важным: сходство корней не делало каждое место магнитом для чужого прошлого.

На пятые сутки нашли бывшего охранника лаборатории. Он говорил по видеосвязи из маленькой теплицы: камера дрожала всякий раз, когда он переставлял лейку. Помнил, что Николай всегда просил не оставлять на полу кабели, потому что однажды споткнулся сам. Помнил, как Леон приносил для персонала тёплый хлеб. Об ударе узнал от следствия, свидетелем не был. Когда Илья спросил о первой Софии, охранник удивился: «Которая? У нас их две было». Пояснил, что маленькую девочку иногда приводили в комнату отдыха к старшей. В 2137 году, до рождения второй, он ещё не работал там, и Илья едва не попросил опознать её на старой фотографии, забыв о дате. Дарья остановила вопрос одним взглядом.

В шестой день Антон позвонил, чтобы рассказать о сломанном чайнике. Говорил слишком подробно, явно давая сыну возможность задать другой вопрос. Илья не задал. Они обсудили стоимость ремонта, потом оба помолчали и одновременно сказали «ладно». Перед отключением Антон попросил сообщить, если тот снова пойдёт в тоннель. Илья пообещал. Отец впервые за много лет спрашивал не о том, поел ли он, а о месте, где находится опасность.

После звонка Илья пошёл к Дарье в отдел. Она сидела в комнате с разложенными схемами доступа и пыталась не заснуть над журналом Вейля. Он принёс еду, как она в первый вечер принесла ему бутерброды, и не назвал жестом ответной любезности. Пока ели, она объяснила, почему старый таймер мог показать девять суток даже при неверной дате первого вскрытия: система отсчитывала подтверждённое вручение, а не момент, когда файл посмотрели. Они проверили время вручения Илье и увидели точную будущую границу. Максим не должен был знать его нынешнее расписание, чтобы появиться вовремя. Илья испытал облегчение от механизма и новую тревогу: встреча стала вероятнее, а не просто предсказана.

Вечером шестого дня суд открыл дополнительный раздел дела Николая, но техника не позволяла сразу скачать старые видео: кодек воспроизводился только в архивном зале. Им дали время утром. Илья предложил не ждать, пройти ночью как сотрудник службы. Дарья напомнила, что тогда видео не войдёт в законную цепь копий. Они пошли домой без изображения смерти, хотя знали, что ключ от комнаты уже у охраны. Ожидание оборачивалось не только страхом перед Максимом, которого они ещё не знали, но и временем, когда приходилось позволять миру не отвечать немедленно.

Дарья предложила ограничить прямой приём посетителей с девятого дня. Он возразил, что не хочет прятаться от человека, который может знать о Вейле. Они оставили приём, но внесли в расписание проверочную комнату, охранника на маршруте и правило: нового посетителя проводят до двери, даже если у него настоящий пропуск. Илья попросил оставить за собой право отказать уже после проверки. Дарья согласилась. Ему не хотелось, чтобы незнакомый человек выбирал место и время разговора вместо него. Эти маленькие условия не делали встречу безопасной; по крайней мере, их определяли сейчас, пока он мог возразить.

В восьмой день Дарья принесла сведения: в перечне медпоставок возле Вейля всплыло имя Максима Нырина. Документ ещё не доказывал встречи и был получен с опозданием из закрытого хозяйственного контура. Они сверяли дату до ночи. Имя не значилось среди прежних сотрудников проекта; обычный человек мог попасть в журнал по служебной работе. Но теперь девятый день обрёл возможное лицо. Дарья предложила вызвать его официально утром. Он явился раньше, чем вызов оформили.

Все восемь дней он считал время по-разному. До пятницы — рабочими днями, когда ещё можно получить документы. В выходные — ночами, которые они с Дарьей провели, сверяя старые подписи. С утра девятого дня он перестал пересчитывать. Ждал, что любой человек за дверью окажется ответом на фразу Леона, и ненавидел себя за это: точно так же выглядел бы человек, которому внушили простую угрозу.

Дарья показала ему список встреч на день: два обычных дела, обед, консультация с архивистом. Она не хотела, чтобы он отменял работу ради ожидания. Он согласился, потом переставил обед на двадцать минут позже. Причин не было.

На девятый день он пришёл на работу раньше всех. Надежда Ким прислала короткое сообщение: следствие нашло другой след нападения, цвет перчаток больше не нужен. Он перечитал его дважды. Не потому, что искал подтверждения своей правоты, а потому, что какое-то время мог думать о жизни, которая продолжалась независимо от Леона.

В половине десятого в его кабинет вошёл мужчина лет тридцати пяти. Пропуск посетителя был оформлен без ошибки. «Максим Нырин», значилось на нём. Посетитель поставил на стол две чашки кофе, одну — ручкой влево. На его правой кисти виднелся старый шрам.

— Вы опоздали на двадцать минут, — сказал Максим.

— Мы не назначали встречу.

— Именно поэтому я оставил запас времени.

Охранник проводил Максима до кабинета, проверил, что Илья согласен его принять, и ушёл. Посетитель не выглядел человеком, который надеется скрыться: удостоверение было настоящим, адрес указан собственный. Илья записал эти факты прежде, чем дал себе право рассмотреть шрам.

— Вы следили за моим расписанием?

— Пришёл к началу вашего приёма. Остальное угадал.

Максим поднял чашку, но не пил. Пальцы обхватывали её слишком низко, возле горячего края. Он поставил кофе обратно прежде, чем Илья успел заметить на лице реакцию на ожог.

Он говорил спокойно, но ободок чашки постукивал о блюдце. Илья видел людей, которые играли спокойствие; этот, скорее, долго учился ему и сегодня сдавал экзамен.

— Вы пришли из-за письма?

Максим кивнул.

— Оно должно было прийти после смерти Карельсена. Вейль задержал доставку.

— Сегодня девятый день после его смерти.

— Я знаю.

Дверь распахнулась. Дарья остановилась на пороге с удостоверением в руке. Максим перевёл на неё взгляд, потом снова на Илью.

— Если позволите, — сказал он, — я хотел сначала поговорить с вами как человек.

— А кем будете потом? — спросила Дарья.

В ответ Максим положил рядом с чашкой запаянный носитель.

— Тому, кто откроет его, понадобится разрешение суда.

Дарья не коснулась носителя. Попросила Максима предъявить документы, назвала основание для разговора. Он всё сделал, не споря, и эту покладистость Илья находил тревожной.

За стеклом кабинета люди занимались своими делами. Кто-то смеялся над экраном. Через минуту Максим сообщил, что знает о новой процедуре Софии Рен — «Возвращении». Через пять объяснил: смерть Карельсена оставила систему без независимого сдерживания. Вейль был последним, кто мог назвать живые линии без открытия всего архива. Теперь в программу получен доступ извне.

— Откуда вы это знаете? — спросила Дарья.

— Я тоже часть этой ошибки.

Максим положил правую руку ладонью вверх. Шрам пересекал большой палец, уходил под манжету. В памяти Ильи мелькнула забинтованная рука на снимке из лаборатории. Он знал, что это не доказательство. И всё равно отступил на шаг.

— Эта рана появилась, когда мне было восемнадцать, — сказал Максим, угадав взгляд. — Я сломал стеклянную дверь в мастерской. Николай повредил руку иначе. Хотите проверить записи?

Илья хотел. Ещё больше ему хотелось узнать, зачем Максим сам предложил различие, которое позволило бы отодвинуть немедленное узнавание.

— Николай, — произнёс он.

Максим взглянул на него почти с жалостью.

— Вот почему я просил сначала поговорить как человек.

Он оставил на столе одну из чашек. За его плечом Дарья спрашивала о матери Максима, месте работы, праве входа в архив. Он отвечал коротко, без воинственной тайны. Когда она назвала дату смерти Николая, Максим сглотнул. Илья не мог определить, реагирует он на смерть предшественника или на слово, которое после рождения слышал о себе чаще собственного имени.

Они договорились продолжить разговор в проверочной комнате. По дороге Максим остановился у доски с объявлениями. Там висела просьба волонтёров не приносить в больницу растения с сильным запахом. Он сфотографировал номер телефона, хотя никто его не просил. Илья спросил зачем. Максим ответил, что клинике, где он иногда работает, приходится отправлять обратно целые букеты, а дарителям бывает обидно. Разговор на минуту свернул к болезни совершенно незнакомых пациентов. Потом Дарья открыла дверь комнаты, где ждал архивный ключ и вопрос о Вейле. Максим первым вернулся к нему.

— Вы думаете, я пришёл, чтобы вы приняли меня за Николая. Для этого у меня есть много более точных слов, чем его имя.

— Тогда зачем шрам и две чашки? — спросил Илья.

Максим посмотрел на кофе, который теперь несла Дарья для анализа носителя.

— Потому что если бы пришёл с пустыми руками, мы бы начали с вопроса, кто достоин жить после умершего. С чашками у меня получилось хотя бы несколько минут говорить с живым человеком. Неудачный способ, понимаю.

Илья не ответил. Одна из чашек давно остыла. Он подвинул её в сторону, освобождая на столе место для архивного ключа.

Глава 10. Николай Савельев

Дарья добилась санкции на изучение носителя. Максим настаивал, что не приносил ловушку, и раздражался не от недоверия, а от потраченного времени. Когда в проверочной комнате нашли обычный архивный ключ, он лишь спросил, сколько ещё потребуется минут.

Илья не стал смотреть папку один. В её первом разделе находились материалы, которые Максим мог принести честно, во втором — то, чего у него по доступу быть не должно. Дарья отметила границу перед началом просмотра. Они не имели права принять сведения за истину только потому, что мужчина добровольно сложил их на стол. Но отказ читать уже проверенный фрагмент был бы таким же удобным способом остаться в незнании.

Папка содержала этический протокол Савельева и запись его последней публичной лекции. Николай говорил резче Леона; даже через сорок лет было слышно, что он обращается к людям, с которыми спорит давно и без надежды закончить.

«Когда мы говорим о продолжении человека, — произносил он, — следует сразу назвать того, кому выгодно это слово. Если ребёнок не может отказаться от наследства памяти, это не бессмертие. Это долг, которым он не подписывался».

Кто-то в зале записи возразил, что любой ребёнок наследует от родителей язык, дом и привычки, не давая согласия. Николай не стал отрицать. Он спросил, может ли обычное воспитание предъявить ребёнку удостоверение умершего взрослого и потребовать отвечать за его голос. В зале сначала засмеялись, потом спор продолжился громче. Илья остановил запись: он недавно получил именно такой процент в реестре. Старый вопрос теперь имел адрес и его имя.

Максим стоял у стены, пока шло видео. На лице не было узнавания. Зато при каждом резком движении Николая его плечи чуть напрягались, словно старая запись могла обратиться к нему лично.

На экране появилось короткое голосование о бюджете. Николай выступил против нового набора линий, затем поддержал сохранение лабораторной смены для уже заболевших детей. Максим неожиданно поправил дату заседания: в титре ошиблись на год. Дарья попросила указать источник, и он открыл бумажную программу, которую принёс с собой. Она сверила её с независимым архивом. Максим действительно знал историю проекта лучше большинства сотрудников, которые до сих пор распоряжались результатами. Это знание не делало его безопасным. Оно объясняло, почему даже человек, отвергавший преемственность Николая, сумел получить власть над тем, как другие будут помнить Николая.

После официальной части Максим спросил, знает ли Илья, кому принадлежал красный карандаш на столе Николая. Илья не знал и сказал это. Максим признался: тоже не знает, но много лет думал, что карандаш принадлежал Леону и стал орудием их первой большой ссоры. Ольга позже показала опись: красным карандашом помечали готовые к сушке листы, он принадлежал всему отделу. Максим рассердился на то, что так долго сохранял в голове чужой маленький предмет как доказательство близости двух людей. Илья услышал в этой досаде человека, способного сомневаться в старой истории. Не сумел понять, почему тот сомневается в карандаше и не сомневается в праве управлять будущими носителями.

— Вы считаете себя им? — спросил Илья.

— Я помню, как Николай ненавидел запах горячего пластика. Это мой кабинет пахнет так же, и мне всё равно. Какой ответ вам нужен?

— Настоящий.

— Я Максим Нырин. Вопрос, почему для этой программы того мало.

Максим рассказал, что в школе учитель истории однажды попросил его описать кабинет Николая, в котором сам никогда не был. Он описал ошибочно, и взрослые похвалили его «за собственную личность». Через год в медицинском тесте ответил верно — врач заметила это раньше него, и ему назначили дополнительное наблюдение. Он вырос с ощущением, что любую точность или ошибку сравнивают с одним отсутствующим человеком.

Однажды на экзамене ему дали задачу о системе вентиляции старого корпуса. Николай участвовал в разработке похожей схемы, и преподаватель ожидал, что Максим узнает решение быстрее остальных. Тот намеренно выбрал иной путь, более затратный, но отвечающий условиям задачи. Экзаменатор снизил оценку за «неоправданное отклонение от известной модели», даже не сверив расчёт. Максим добился пересмотра; комиссия признала его вариант рабочим. В школьной биографии позднее написали, что он с детства отстаивал независимость от предшественника. Он показал Илье свой старый ответ и сказал, что на самом деле просто не хотел, чтобы вентиляция ломалась при холодном воздухе. Людям нравилось превращать всякий его труд в свидетельство борьбы с Николаем.