Измена. Я выйду замуж за твоего врага

Я засмеялась.

Тихо.

Роман поморщился.

— Не надо говорить за него, Лика. Он прекрасно умеет причинять боль от первого лица.

Она прижала рубашку к себе.

— Я не хотела разрушать семью.

— Тогда зачем пришла в мой дом?

Она побледнела.

Ответа у неё не было.

И это тоже было ответом.

Я прошла мимо них к двери.

Роман не остановил.

Наверное, думал, что у ворот меня задержат, что без машины я растеряюсь, что через десять минут дождь, холод и реальность заставят меня вернуться. Он всегда недооценивал вещи, которые не выглядят дорогими: старые дружбы, материнскую злость, чужую порядочность, удобные ботинки.

На крыльце дождь стал сильнее.

Я накинула капюшон, прижала к себе рюкзак Матвея и пошла по дорожке к воротам.

Охранник на посту, Сергей, вышел мне навстречу.

— Вера Андреевна…

— Откройте калитку.

Он замялся.

— Роман Сергеевич распорядился…

— Сергей, я не машина компании, не коробка с документами и не предмет со склада. Я человек. Откройте калитку.

Он покраснел.

— Я не могу вызвать вам водителя.

— Я и не прошу.

— Дождь.

— Я заметила.

Он смотрел на меня несколько секунд, потом нажал кнопку.

Калитка щёлкнула.

Я вышла.

За спиной остался дом, который я обставляла, любила, мыла от детских красок, украшала к Новому году, где родились первые шаги Матвея и умер мой брак.

Я дошла до поворота и только там достала телефон.

Первым делом набрала маму.

— Вера? — ответила она сразу. — Что происходит?

Я посмотрела на серое небо, мокрую дорогу, закрытые ворота за спиной.

— Мам, Роман хочет забрать Матвея.

Тишина.

Потом голос моей матери стал таким, каким я не слышала его много лет:

— Пусть попробует.

У меня дрогнули губы.

— Я еду к вам.

— На машине?

— Нет.

— Где ты?

Я назвала улицу.

— Стой там, где люди. Я вызову такси.

— Не надо, я сама.

— Вера.

— Мам, я справлюсь.

— Я знаю. Но иногда справиться — это не идти под дождём пешком из гордости, а позволить матери вызвать тебе такси.

Я закрыла глаза.

— Хорошо.

— Матвей рядом. Я ему сказала, что ты скоро приедешь.

— Он спрашивал про Романа?

— Пока нет. Сидит, клеит динозавра в альбом. Сказал, что папе потом покажет.

Мне стало так больно, что я едва не согнулась.

— Не говори ему ничего.

— Я не враг своей внуч… — она осеклась. — Своего внука. Конечно, не скажу. Приезжай.

Я отключилась.

Следующим номером должен был быть кто-то, кто понимает, что делать с документами, разводом, бизнесом и Романом. Но я стояла под дождём и вдруг поняла: за пятнадцать лет брака мой круг помощи стал тонким, как нитка. Подруги растворились, потому что Роман не любил «пустые разговоры». Рабочие контакты стали его контактами. Юристы — его юристами. Водители — его водителями. Дом — его домом.

Он был прав в одном.

Я слишком долго жила в мире, который считала общим, а ключи от него лежали у него.

Телефон снова завибрировал.

Незнакомый номер.

Я ответила, потому что уже не знала, чего ещё бояться.

— Вера Андреевна? — мужской голос был низким, спокойным, незнакомым и одновременно почему-то узнаваемым.

— Да.

— Меня зовут Дамир Орлов.

Я замерла.

Орлов.

Фамилия прозвучала как дверь, открывшаяся там, где я не знала, что есть проход.

Я слышала её раньше. Роман произносил это имя редко, с такой сухой неприязнью, будто оно оставляло неприятный привкус. Бывший партнёр. Враг. Человек, который, по словам мужа, «не умел проигрывать достойно».

— Откуда у вас мой номер? — спросила я.

— От человека, который считает, что вы сейчас можете оказаться одна против Романа.

Я оглянулась на дорогу.

— Кто?

— Пока не по телефону.

— Тогда зачем вы звоните?

— Чтобы сказать: не подписывайте ничего. Не отдавайте документы. Не соглашайтесь на разговоры без свидетелей. И не позволяйте ему забрать мальчика сегодня.

Сердце ударило сильнее.

— Что вы знаете о моём сыне?

— Достаточно, чтобы понимать: если Роман начал с ребёнка, значит, боится не вашего развода. Боится того, что вы вспомните, кем были до роли его жены.

Я сжала телефон.

— Я не знаю вас.

— Знаю.

— И не доверяю.

— Правильно.

Ответ был таким спокойным, что я на секунду растерялась.

— Обычно люди в такой ситуации начинают убеждать, что им можно верить.

— Люди в вашей ситуации слишком дорого платят за быстрые доверия.

Я молчала.

Дождь стекал по капюшону, капал на экран телефона. На дороге впереди показались фары такси. Или не такси. Я уже не была уверена ни в чём.

— Что вам нужно? — спросила я.

— Пока — чтобы вы доехали до сына. Потом поговорим.

— О чём?

— О сделке, которую Роман готовил не только против вас.

В груди стало тесно.

— Вы тоже хотите использовать меня против него?

— Да.

Честность прозвучала почти грубо.

— Великолепно, — сказала я. — Хоть кто-то сегодня не врёт.

— Разница в том, Вера Андреевна, что я не собираюсь делать вид, будто это благотворительность. У нас могут совпасть интересы. Вы хотите вернуть себе сына и то, что у вас забрали. Я хочу вскрыть схему, которой Роман прикрыл старое предательство. Если мы договоримся, вы будете стороной сделки, а не пешкой.

— А если не договоримся?

— Тогда я всё равно советую вам сегодня не оставаться одной.

Такси остановилось у обочины.

Водитель опустил стекло:

— Вера?

Я отступила на шаг, проверила номер машины в приложении, хотя мама обещала вызвать сама. Номер совпадал. Адрес назначения — мамин дом.

— Мне нужно ехать, — сказала я в трубку.

— Езжайте.

— Дамир Орлов?

— Да.

— Если вы знаете что-то о Романе, что касается моего сына или бизнеса, я хочу это услышать.

— Услышите.

— Но не сегодня.

— Сегодня вы должны обнять ребёнка и не подписывать ничего.

Я открыла дверцу такси.

— Вы очень уверенно раздаёте советы женщине, которую не знаете.

— Ошибаетесь, — сказал он. — Я видел вас раньше.

Я замерла, держась за дверцу.

— Где?

— Там, где Роман впервые решил, что чужой вклад можно назвать своим.

Связь оборвалась.

Я села в машину, прижала к себе рюкзак Матвея и посмотрела назад.

За поворотом, за закрытыми воротами, в дорогом доме остались Роман, Лика, папка с документами и моя рубашка в чужих руках.

Впереди — сын.

И мужчина, которого мой муж называл врагом.

А я вдруг поняла: иногда враг твоего мужа появляется не для того, чтобы разрушить твою жизнь.

Иногда он приходит в тот момент, когда муж уже сделал это первым.

Глава 2. Подпись бывшей жены

Такси пахло мокрой тканью, дешёвым освежителем и чужой усталостью.

Я сидела на заднем сиденье, прижимая к себе рюкзак Матвея так крепко, будто внутри лежали не пижама с ракетами и серый кот с пришитым ухом, а сам ребёнок. За стеклом расплывались серые улицы, фонари, вывески, люди под зонтами. Город продолжал жить в обычном ритме, и это казалось почти обидным.

Мой дом остался за закрытыми воротами.

Муж — с чужой женщиной.

Документы сына — в сейфе с новым кодом.

А я ехала к матери в двухкомнатную квартиру, которую Роман уже успел заранее превратить в аргумент против меня.

«К матери в двухкомнатную квартиру? С ребёнком, который привык к своей комнате, школе, водителю, занятиям?»

Я услышала его голос так отчётливо, будто он сидел рядом.

Нет, Роман. Матвей привык не к водителю.

Матвей привык, что перед сном я сажусь на край кровати и слушаю, как он пересказывает день так, будто защищает проект века: где кто не поделился ластиком, почему динозавры были умнее современных взрослых, и как правильно есть сырники — сначала край, потом середину, потому что «самое вкусное должно ждать».

Мой сын привык ко мне.

И если весь мир Романа собирался доказывать, что этого мало, значит, я буду доказывать обратное.

Телефон в руке снова завибрировал.

Роман.

Я смотрела на экран, пока буквы его имени не стали расплываться. Ответить — значит дать ему голос. Не ответить — значит позволить ему действовать без предупреждения.

Я ответила.

— Где ты? — спросил он сразу.

Без «Вера».

Без «как ты».

Без попытки хоть на секунду стать мужем, который только что разрушил собственную семью.

— Еду к сыну.

— Я сказал: Матвей вернётся домой.

— А я сказала: сегодня он останется у моей матери.

— Ты ничего не решаешь одна.

Я посмотрела в окно. На остановке женщина поправляла мальчику капюшон, а он недовольно крутился и пытался вырваться. Маленькая обычная сцена, в которой было больше семьи, чем во всём нашем огромном доме.

— Странно, — сказала я. — Последние часы ты как раз этим и занимался.

— Не начинай.

— Ты приготовил соглашение о разводе. Отказ от доли. Порядок проживания Матвея с тобой. График моих встреч с собственным сыном. И при этом говоришь мне, что нельзя решать одной?

На той стороне повисла пауза.

Я почти видела, как он стоит в холле, в расстёгнутой рубашке, с телефоном у уха, уже спокойный, уже собранный. Лики рядом, наверное, нет. Или есть, но молчит. Теперь она тоже знала, как выглядит Роман, когда перестаёт притворяться тёплым.

— Ты слышала не всё, — сказал он наконец.

— Достаточно.

— Нет. Ты услышала слова, вырванные из контекста.

— Контекст — это Лика в моей рубашке?

— Вера.

— Или сейф с новым кодом?

Его дыхание стало тише.

— Документы ребёнка должны храниться в доме.

— В доме или под твоим контролем?

— Это одно и то же, пока ты не начинаешь вести себя безрассудно.

Я сжала рюкзак.

— Я увидела мужа с другой женщиной, узнала, что он собирается отнять у меня сына и мою долю в бизнесе, а теперь еду к ребёнку. Где именно безрассудство?

— В том, что ты не думаешь о последствиях.

— Я как раз начала.

— Тогда возвращайся. Без Матвея. Мы поговорим спокойно. Я покажу документы, объясню условия.

— Условия?

— Да.

Слово прозвучало почти делово. Как будто он не о разводе говорил, а о контракте на поставку мебели в новый офис.

— Ты получишь деньги, — продолжил Роман. — Хорошие. Достаточно, чтобы снять нормальное жильё, не зависеть от матери, не думать о расходах. Машину оставим тебе на переходный период. Я не собираюсь выкидывать тебя на улицу.

— Как щедро.

— Не иронизируй. Это разумное предложение.

— В обмен на что?

— На нормальное поведение.

Я закрыла глаза.

Вот он. Настоящий текст мелким шрифтом.

Не на подпись.

Не на соглашение.

Не на развод.

На послушание.

— Расшифруй, — попросила я.

— Ты не устраиваешь публичных сцен. Не трогаешь компанию. Не лезешь в старые документы, которые давно не имеют значения. Не настраиваешь Матвея против меня. Мы оформляем развод тихо, без взаимных обвинений. Матвей остаётся в доме, в привычной среде. Ты видишься с ним по согласованному графику, постепенно расширяем время, если всё проходит спокойно.

Я открыла глаза.

Водитель встретился со мной взглядом в зеркале и тут же отвёл глаза. Наверное, он слышал достаточно, чтобы пожалеть, что взял заказ.

— По графику, — повторила я.

— Вера, не драматизируй. Это временно.

— Как часто?

Он чуть помолчал.

— Два будних вечера и один выходной день через неделю. Без ночёвок первое время.

Я перестала дышать.

Без ночёвок.

То есть мой семилетний сын, которого я укладывала каждую ночь, с которым учила буквы, спорила про кашу, собирала портфель, ждала под дверью кружка, обнимала после плохих снов и смешных детских обид, должен будет видеть меня два вечера в неделю.

Как кружок.

Как дополнительное занятие.

Как человека, которого можно поставить в расписание между бассейном и логопедом.

— Ты сошёл с ума, — сказала я тихо.

— Вот поэтому я и говорю: ты сейчас не готова обсуждать.

— Нет. Я готова. Просто впервые слышу тебя без перевода на человеческий.

— Не делай из меня врага.

— Ты сам выбрал место.

— Я отец.

— А я мать.

— И хорошая мать должна понимать, что ребёнку нужна стабильность.

— Хорошая мать не продаёт ребёнка за машину, квартиру и молчание.

— Осторожнее.

Вот теперь в его голосе стало холодно.

Не громче.

Твёрже.

— Нет, Роман, — сказала я. — Осторожнее теперь будешь ты.

Он усмехнулся.

— Угрожаешь?

— Учусь говорить прямо.

— С кем ты уже говорила?

— С матерью.

— Кроме неё.

Я молчала.

Секунда.

Вторая.

— Вера, — произнёс он медленно, — кто тебе звонил?

Я посмотрела на телефон, будто там мог сохраниться голос Дамира Орлова. «Там, где Роман впервые решил, что чужой вклад можно назвать своим».

— Тебе не всё равно?

— Не играй со мной.

— А ты не приказывай.

Он резко выдохнул.

— Если ты связалась с Орловым…

Я замерла.

Он сам назвал фамилию.

Значит, боялся именно этого.

Значит, Дамир не преувеличивал.

— Интересно, — сказала я. — Я его имени не произносила.

Пауза стала почти физической.

Потом Роман сказал:

— Не делай глупостей.

— Поздно. Я уже вышла замуж за человека, который считал меня удобной.

— Ты сегодня очень смелая, потому что едешь под крыло к матери.

— А ты сегодня очень властный, потому что сын не рядом и нельзя использовать его взгляд против меня.

— Вера.

— Я не подпишу твои бумаги.

— Подпишешь.

— Нет.

— Ты не понимаешь, сколько рычагов у меня в руках.

— Зато я начинаю понимать, сколько лет сама помогала тебе их делать.

Он замолчал.

Я услышала в трубке какой-то тихий звук. Шорох бумаги. Может быть, та самая папка. Может быть, он уже снова держал документы, где моя жизнь была разложена по пунктам.

— Последний раз предлагаю спокойно, — сказал он. — Приезжай сегодня. Одна. Мы оформим предварительное соглашение. Матвей завтра вернётся домой. Ты сможешь увидеть его послезавтра, после школы. Если не будешь усугублять.

Я медленно убрала телефон от уха, посмотрела на экран, потом снова приложила.

— Ты правда думаешь, что можешь назначить мне встречу с сыном как деловой слот?

— Я думаю, что могу защитить ребёнка от твоей истерики.

— Тогда записывай первое решение без истерики: я не приеду подписывать отказ от Матвея.

— Значит, будем иначе.

— Именно.

Я отключила звонок.

Телефон тут же завибрировал снова.

Я не ответила.

Потом пришло сообщение.

«Ты пожалеешь».

Я посмотрела на эти два слова.

Раньше они бы заставили меня искать компромисс. Сейчас только подтвердили: я сделала правильно.

У маминого дома такси остановилось через двадцать минут.

Пятиэтажка стояла во дворе между старыми липами, мокрыми качелями и машинами, припаркованными так, будто их ставили в темноте и с обидой на жизнь. Здесь не было охраны, камер по периметру, автоматических ворот и гладкой дорожки к крыльцу. Зато на третьем этаже горел свет в окне кухни, где меня ждали.

Я расплатилась, хотя мама уже оплатила поездку. Водитель хотел возразить, но посмотрел на моё лицо и просто кивнул.

— Удачи вам, — сказал он.

Я чуть удивилась.

— Спасибо.

— У меня сестра так уходила. Только без рюкзака. Потом жалела, что сразу не забрала детские вещи.

Я прижала рюкзак крепче.

— Я забрала.

— Ну и правильно.

Он уехал.

Я поднялась на третий этаж пешком. Лифт у мамы работал через раз, как и всё в этом доме, но сейчас лестница даже помогала: каждая ступень возвращала меня в тело. Я больше не была голосом в телефоне, не подписью в чужой папке, не женщиной, которую забыли предупредить о конце брака.

Я была матерью, которая идёт к сыну.

Мама открыла раньше, чем я успела нажать звонок.

— Господи, Вера.

Она не спросила ничего. Только втянула меня в квартиру и крепко обняла. Так крепко, как обнимают не взрослую дочь, а ребёнка, который слишком долго делал вид, что у него всё хорошо.

Я уткнулась лбом ей в плечо.

На секунду захотелось отпустить себя.

Разрыдаться.

Сесть на пол в прихожей.

Сказать: «Мам, я не знаю, что делать».

Но из комнаты донёсся голос Матвея:

— Бабушка, это мама?

Я выпрямилась.

Мама сразу отступила, посмотрела на меня внимательно и тихо сказала:

— Лицо.

— Что?

— Лицо сделай живое. Он смотрит.

Я почти рассмеялась. От невозможности. От боли. От того, что мама, как всегда, нашла самый нужный приказ.

Матвей выбежал из комнаты в носках с динозаврами. На одном колене — пятно от фломастера. В руках — клейкая наклейка с тираннозавром, которую он, видимо, не успел приклеить.

— Мам! Ты нашла альбом?

Я присела перед ним и показала.

— Нашла.

— А машинку?

Я достала красную машинку из кармана.

Он облегчённо выдохнул, будто я вернула не игрушку, а пропавшего члена семьи.

— Хорошо. Она бы там испугалась.

Я обняла его.

Слишком сильно.

Матвей сразу напрягся.

— Мам?

Я отпустила чуть-чуть.

— Прости. Соскучилась.

— Ты же утром меня видела.

— За день можно соскучиться.

Он подозрительно посмотрел на меня.

Семь лет — это возраст, когда ребёнок уже понимает интонации, но ещё не знает, что с ними делать.

— А папа приедет? — спросил он.

Мама у меня за спиной замерла.

Я провела ладонью по волосам сына.

— Не знаю, родной.

— Мы сегодня не домой?

— Сегодня переночуем у бабушки.

Он нахмурился.

— Почему?

Вот и первый вопрос.

Самый простой.

Самый трудный.

— Потому что у нас с папой важный взрослый разговор, — сказала я. — И я хочу, чтобы ты пока был там, где спокойно.

Матвей посмотрел на рюкзак в моей руке.

— Ты мои вещи взяла.

— Да.

— Значит, разговор очень важный?

— Да.

Он подумал.

— Папа сердится?

Я не стала врать.

— Да.

— На меня?

— Нет. Никогда. Это не из-за тебя.

Он кивнул, но я видела: не поверил до конца.

Дети часто слышат «не из-за тебя» как «значит, я просто ещё не понял, где виноват».

— Матвей, — я взяла его ладошки. — Посмотри на меня. Если взрослые спорят, это не потому, что ребёнок сделал что-то не так. Ты не должен исправлять нас. Не должен выбирать, кого любить. И не должен делать вид, что тебе всё равно, если тебе страшно или непонятно.

Он помолчал.

— А мне можно любить папу?

У меня сжалось горло.

— Конечно.

— Даже если ты на него сердишься?

— Даже тогда.

— А тебе можно сердиться?

— Мне можно.

— А мне?

— И тебе можно.

Он обдумал это очень серьёзно.

— Тогда я немножко сержусь, что мы не дома. Но рад, что альбом приехал.

Я поцеловала его в макушку.

— Это честно.

Мама тихо выдохнула, будто только сейчас начала дышать.

— Так, — сказала она бодро. — Раз у нас историческое прибытие альбома, идём есть сырники.

— На ужин? — оживился Матвей.

— Сегодня сырники могут быть кем угодно.

— Даже динозаврами?

— Особенно.

Он убежал на кухню.

Я осталась в прихожей с мамой.

Она закрыла дверь на замок. Потом на второй. Потом поставила цепочку.

— Мам.

— Что? Я женщина старой школы. Мне так спокойнее.

— Роман может приехать.

— Пусть едет. Домофон у нас старый, характер у меня тоже.

Я оперлась плечом о стену.

— Он требует, чтобы я приехала одна и подписала соглашение.

— Что за соглашение?

— Деньги. Молчание. Отказ от бизнеса. Матвей живёт с ним. Я вижу сына по графику.

Мама долго смотрела на меня.

Её лицо менялось медленно. Сначала непонимание, потом злость, потом такая холодная ясность, что я поняла, в кого пошла.

— Он всегда был самоуверенным, — сказала она. — Но я не думала, что настолько.

— Я тоже.

— Ты подпишешь?

— Нет.

— Хорошо.

— Мне нужен юрист.

— Нужен. Но не их.

— Все юристы по бизнесу — его.

— Значит, найдём не его.

Я посмотрела на телефон.

Там было уже семь пропущенных от Романа, три сообщения и одно от незнакомого номера.

Дамир.

«Вы доехали?»

Я не ответила сразу.

Мама заметила.

— Кто?

— Дамир Орлов.

Она прищурилась.

— Тот самый?

— Ты знаешь?

— Имя слышала. Роман однажды на семейном ужине так сказал «Орлов», что я запомнила. Обычно мужчины так произносят фамилии тех, кому задолжали больше, чем деньги.

— Он звонил. Сказал ничего не подписывать.

— Умный мужчина.

— Или опасный.

— Одно другому не мешает.

— Мам.

— Что? Ты думала, я буду советовать тебе найти доброго тихого бухгалтера? Нет, Вера. Сейчас тебе нужен не добрый. Тебе нужен тот, кто понимает, как Роман устроен. Только голову не теряй. Враг твоего мужа не автоматически твой друг.

— Я знаю.

— Хорошо. Тогда ешь сырник и звони тому, кто может помочь.

— Сначала Матвей.

— Матвей ест уже второй.

На кухне сын действительно сидел за столом, болтал ногами и клеил наклейку в альбом между кусками сырника. Мама поставила передо мной тарелку. Я взяла вилку, хотя есть не могла.

Телефон снова завибрировал.

Роман.

Я не ответила.

Сообщение:

«Если через час ты не будешь дома, я сам приеду за Матвеем».

Второе:

«Не заставляй меня подключать людей».

Третье:

«У тебя нет денег даже на нормального адвоката, Вера. Не делай вид, что контролируешь ситуацию».

Я смотрела на последнее сообщение, и руки наконец начали дрожать.

Не от страха.

От унижения.

Он знал, куда бить. Конечно, знал. Он сам постепенно сделал так, чтобы все крупные платежи шли через его счета, его помощников, его одобрение. «Так удобнее, Вера». «Зачем тебе забивать голову?» «Ты всё равно тратишь на дом и Матвея, просто скажи мне». Я соглашалась, потому что в семье деньги казались общими, пока однажды не стали его оружием.

Я открыла банковское приложение.

Пароль сработал.

На главной странице висели карты.

Основная семейная.

Моя дополнительная.

Счёт, куда приходили дивиденды по старой доле, которую Роман последние годы называл «формальностью».

Я нажала на карту.

«Операции временно ограничены».

На вторую.

«Карта заблокирована держателем основного счёта».

На счёт.

«Доступ к операциям ограничен. Обратитесь в банк».

Я не сразу поняла, что перестала слышать кухню.

Матвей что-то рассказывал бабушке про динозавра с «серьёзным характером». Мама ему отвечала. Ложка стучала о чашку. За окном проезжала машина.

А я смотрела на экран и понимала: Роман не ждал часа.

Он уже начал.

— Мам, — сказала я тихо.

Она посмотрела на меня.

Я повернула телефон экраном к ней.

Мама прочитала. Лицо её стало жёстким.

— Быстро.

— Он всегда быстро закрывает краны.

Матвей поднял голову.

— Какие краны?

Я сразу убрала телефон.

— Взрослые краны. В бизнесе.

— А-а. Скучно.

— Очень, — сказала мама. — Поэтому доедай сырник.

Я вышла в комнату, прикрыв дверь. Только там позволила себе набрать Романа.

Он ответил сразу.

— Наконец-то.

— Ты заблокировал карты.

— Я ограничил доступ к семейным средствам, пока ты ведёшь себя непредсказуемо.

— Ты заблокировал мои деньги.

— Наши деньги.

— Когда тебе удобно — наши. Когда документы — твои.

— Вера, я не собираюсь финансировать твою попытку украсть у меня сына.

— Украсть?

— Ты удерживаешь Матвея не дома.

— Он у бабушки.

— Без моего согласия.

— Ты собирался оставить меня с графиком встреч.

— Потому что вижу, что ты сейчас не способна думать о ребёнке, а не о своей обиде.

Я закрыла глаза и медленно вдохнула.

Не сорваться.

Не дать ему запись, где я кричу.

— Роман, слушай внимательно. Матвей сегодня останется со мной. Я ничего не подпишу. Все предложения присылай письменно. Завтра я свяжусь с юристом.

Он тихо рассмеялся.

— С каким?

— Не твоё дело.

— Если это Орлов, ты совершишь ошибку, которую уже не исправишь.

— Ты очень боишься этого имени.

— Я презираю его.

— Иногда это одно и то же.

— Ты ничего не знаешь.

— Вот и узнаю.

В трубке стало тихо.

Потом Роман сказал:

— Если ты пойдёшь к Орлову, я перестану быть мягким.

— Ты сегодня заблокировал мои карты и пытался оставить мне сына по расписанию. Это была мягкость?