Измена. Я выйду замуж за твоего врага

Алекс Скай

Измена. Я выйду замуж за твоего врага

Глава 1. Чужая женщина в моём доме

Я поняла, что мой брак закончился не тогда, когда увидела чужие туфли в нашей прихожей.

И даже не тогда, когда услышала женский смех из кабинета мужа.

Настоящий конец наступил позже — когда Роман сказал:

— Она всё подпишет. Ей некуда идти.

Я стояла за полуоткрытой дверью собственного дома, в пальто, с пакетом детских вещей в руке и с ключами, которые ещё секунду назад считала своими. На улице моросил дождь, волосы прилипли к щеке, пальцы ныли от холода, но внутри меня было не холодно.

Внутри всё стало очень тихим.

Так бывает перед тем, как падает что-то огромное: шкаф, дерево, жизнь.

Утром я уезжала из дома женой Романа Грановского. Женщиной, которая знала, где лежат запасные батарейки для детской машинки, когда у Матвея тренировка, в какой папке счета по семейному бизнесу и какой галстук муж надевает, когда хочет произвести впечатление на инвесторов. Я была частью этого дома так же прочно, как лестница из светлого дуба, как семейные фотографии на стене, как детские рисунки на холодильнике.

А вернулась — лишней.

В своём же холле.

В нашем доме всегда пахло дорогим деревом, кофе и чуть терпкими свечами, которые Роман называл «слишком женскими», но никогда не просил убрать. Сегодня запах был другим. Чужим. Сладким, цветочным, резким. Такой аромат оставался в лифте после женщин, которые не привыкли спрашивать, уместны ли они в чужом пространстве.

Я опустила взгляд.

Возле зеркального шкафа стояли бежевые лодочки.

Не мои.

На шпильке, слишком тонкой для нашего мокрого крыльца. Рядом — маленькая сумка на цепочке. На банкетке — светлый шарф, небрежно сброшенный поверх куртки Матвея.

Я знала этот шарф.

Лика Морозова носила его в офисе, аккуратно повязывая на шею, когда делала вид, что ей холодно в переговорной. Помощница моего мужа. Двадцать семь лет, гладкие волосы, мягкий голос, привычка заходить к Роману без стука и выходить с таким лицом, будто за закрытой дверью решались вопросы, которые жене знать не положено.

Я много раз видела, как она смотрит на него.

Но видеть чужой взгляд на муже — одно.

Увидеть её шарф на банкетке в своём доме — совсем другое.

Я должна была уехать на весь день. У Матвея был творческий конкурс в школе, потом встреча с педагогом, потом обещанный поход за новыми фломастерами. Но конкурс перенесли из-за аварии в актовом зале, Матвей расстроился, и я отвезла его к маме, чтобы он не сидел до вечера среди взрослых разговоров. Домой вернулась только за его любимым альбомом с наклейками: он вдруг решил, что без него не сможет пережить «самый несправедливый день года».

Я улыбалась, когда подъезжала к дому.

Думала, заберу альбом, переоденусь, выпью чай на кухне, может быть, даже успею отправить Роману сообщение: «Буду раньше. Ужинать дома?»

Глупая.

Как же страшно иногда звучат обычные планы, если уже знаешь, чем они закончились.

Из кабинета донёсся голос Лики:

— Ром, это слишком рискованно.

Ром.

Не Роман Сергеевич.

Не Роман.

Ром.

Так его называли только я и его сестра в детстве. Даже друзья давно перешли на уважительное «Рома» или деловое «Роман». А она произнесла это коротко, домашне, как женщина, которая уже имела право на внутреннюю сторону его жизни.

Я сделала шаг назад, но пакет с вещами задел тумбу. Внутри тихо стукнулась пластиковая коробка с фломастерами.

Я замерла.

За дверью не услышали.

— Рискованно было тянуть, — ответил Роман. — А сейчас всё готово.

Его голос был спокойным. Сухим. Рабочим. Так он говорил на переговорах, когда уже принял решение и просто позволял другим догнать его по дороге.

— Вера не такая глупая, как ты думаешь.

Я почему-то почти поблагодарила её за эту фразу.

Почти.

— Я не думаю, что она глупая, — сказал Роман. — Я думаю, что она привыкла жить в мире, который держу я.

Мир.

Который держит он.

Я медленно поставила пакет на пол, чтобы руки не выдали меня дрожью, и подошла ближе к кабинету.

Дверь была не закрыта до конца. Тонкая полоска света падала на пол. В этом свете кружилась пыль. В моём доме. Перед комнатой, где ещё недавно я помогала Роману выбирать кресло, потому что он жаловался, что от старого «спина деревянная к вечеру».

— А если она откажется подписывать? — спросила Лика.

— Не откажется.

— Ты слишком уверен.

— Потому что знаю жену.

Я закрыла глаза.

Нет, Роман.

Ты давно не знаешь меня.

Ты знаешь только женщину, которую сам придумал: удобную, терпеливую, молчаливую. Ту, которая сгладит любой конфликт, потому что ребёнок, потому что дом, потому что люди смотрят, потому что «Вера, давай без сцен».

— Она любит сына, — продолжил он. — Это главное.

Матвей.

Моё сердце сжалось так резко, что я едва не шагнула в кабинет сразу.

— Вот именно, — сказала Лика. — Если она любит сына, может начать бороться.

Роман коротко усмехнулся.

— Чем? У неё нет отдельного жилья подходящего уровня. Счета завязаны на меня. Машина корпоративная. Дом оформлен через структуру. Формально она давно не участвует в оперативке. Последние годы — школа, дом, благотворительные вечера, детские проекты. Суд посмотрит на стабильность.

Я прижала ладонь к стене.

Стабильность.

Какое красивое слово для клетки.

— А бизнес? — спросила Лика. — Всё-таки в начале она была не просто женой.

— В начале много кто был не просто кем-то, — ответил Роман. — Потом роли меняются.

Роли.

Вот, значит, кем я была.

Ролью.

Я вспомнила старый офис на третьем этаже облезлого бизнес-центра. Роман тогда только ушёл от первого партнёра, у него были долги, амбиции и две белые рубашки, которые я стирала по ночам, потому что встреч было больше, чем одежды. Мой отец дал нам первый контакт. Мама продала свою маленькую квартиру у моря, чтобы мы закрыли стартовый взнос за склад. Я вела переговоры с поставщиками, потому что Роман умел давить, но не всегда умел слышать.

Мы строили компанию по кускам.

Я — с ребёнком под сердцем, с таблицами на коленях и с верой, что всё это общее.

А сейчас он говорил о ролях.

— Документы готовы? — спросила Лика.

— Да.

Шорох бумаги.

— Соглашение о разводе, отказ от претензий по бизнесу, порядок проживания Матвея со мной, график встреч с матерью. Всё мягко, прилично, без грязи. Ей даже деньги будут предложены.

— Щедро.

— Я умею быть щедрым, когда человек ведёт себя разумно.

Я почувствовала, как что-то внутри меня меняет форму.

До этой секунды я, наверное, всё ещё ждала хоть какого-то оправдания. Что это ошибка. Что я не так поняла. Что Лика пришла по делу. Что эти туфли, шарф, смех, короткое «Ром» — просто набор случайностей, из которых ревнивая жена собирает себе чудовище.

Но чудовище уже стояло за дверью и листало документы моей будущей жизни.

— А если она спросит про меня? — голос Лики стал тише.

Пауза.

Я не видела их, но вдруг почти ясно представила: она стоит у окна, в моём доме, может быть, в той самой светлой блузке, которую носила утром в офисе. Роман у стола. Рука на папке. Между ними — не страсть, не случайность, а спокойный план.

— Скажу правду, — ответил он.

Меня будто ударили.

Правду?

Он ещё помнил это слово?

— Что мы с тобой вместе, — продолжил Роман. — Что наш брак с Верой давно был формальностью. Что я пытался сохранить семью ради Матвея, но так больше нельзя.

Лика выдохнула.

— Ты правда скажешь ей сегодня?

— После ужина.

Я машинально посмотрела на часы на стене в холле.

Полдень.

После ужина.

Значит, у меня было ещё несколько часов до официальной казни.

— Почему не сейчас? — спросила Лика.

— Потому что вечером привезут Матвея. Она при ребёнке не устроит сцену.

У меня потемнело перед глазами.

Он не просто рассчитывал на мою любовь к сыну.

Он собирался использовать её как намордник.

— Роман, — Лика сказала это уже совсем тихо, — ты уверен, что Матвей должен остаться с тобой?

— Да.

— Но Вера с ним постоянно.

— Вот именно. Она слишком привязана. Делает из него центр жизни. Это не здорово для мальчика.

Я едва удержалась, чтобы не распахнуть дверь.

Не здорово.

Матвей, который засыпал, только если я три раза проверяла, нет ли под кроватью «крокодила с дипломатическим иммунитетом». Матвей, который не ел рыбу, если я не называла её «морским секретом». Матвей, который рисовал нашей семье дом с тремя окнами: мама, папа и я. Матвей, который вчера спросил, почему папа всё время разговаривает с телефоном, а не с ним.

Слишком привязан.

Нет, Роман.

Он просто ребёнок, который хотел, чтобы отец иногда смотрел на него не через расписание.

— Она всё подпишет, — сказал Роман. — Ей некуда идти.

И вот тут брак закончился.

Не с криком.

Не с пощёчиной.

Не с разлетевшейся по полу папкой.

Он закончился в полной тишине, когда я поняла: мужчина, которого я любила пятнадцать лет, не просто изменил мне. Он изучил мои слабости, обернул их в документы и решил, что я слишком привычная, чтобы сопротивляться.

Я отошла от двери.

Один шаг.

Второй.

Третий.

Спиной упёрлась в стену напротив зеркала.

В отражении на меня смотрела женщина тридцати пяти лет с мокрыми волосами, бледным лицом и глазами, которые будто стали старше за пять минут. На мне был простой бежевый тренч, купленный в прошлом сезоне. Роман сказал тогда: «Нормально, но скучновато». Я всё равно взяла — он был удобный, с глубокими карманами. В одном сейчас лежал телефон. Во втором — маленькая машинка Матвея, которую он сунул мне утром: «Пусть с тобой едет, а то ей скучно».

Я достала машинку и сжала в ладони.

Красная. С отколотым колесом. Матвей отказывался выбрасывать её, потому что «она просто устала, мама».

Я тоже устала.

Но меня пока рано было выбрасывать.

Из кабинета снова донёсся голос Лики:

— Ты правда думаешь, она не догадается раньше?

— Вера видит только то, что готова видеть.

Я подняла глаза на своё отражение.

Вот в этом он ошибся.

Я видела многое.

Видела, как он стал задерживаться на работе без раздражения, будто там ему легче, чем дома. Видела, как Лика выбирает для него галстук на корпоративной фотосессии и делает это слишком уверенно. Видела, как Роман стал чаще закрывать экран ноутбука, когда я входила в комнату. Видела, как Матвей рисует папу отдельно от нас, в большом доме с флагом, а нас со мной — на другой стороне листа.

Я видела.

Просто каждый раз выбирала объяснение, которое позволяло жить дальше.

Работа.

Усталость.

Кризис.

Я сама стала скучной.

Он не замечает.

Она просто помощница.

Семью нужно беречь.

Женщина многое видит раньше, чем готова потерять.

Телефон в кармане завибрировал.

Я вздрогнула и едва не выронила машинку.

На экране высветилось: «Мама».

Я не могла ответить. Не здесь.

Сообщение пришло следом:

«Матвей спрашивает, нашла ли ты альбом. И сказал, чтобы ты не забыла красную машинку, если она вдруг уехала с тобой».

Я смотрела на эти слова и понимала: всё, что ещё минуту назад казалось личной катастрофой, стало войной за ребёнка.

Не за мужа.

Не за Лику.

Не за измену.

За сына.

Роман мог забрать дом. Машину. Счета. Красивую фамилию в светских списках. Мог переписать историю бизнеса, как переписывал договоры, в которых моё имя постепенно уходило вниз, потом в приложения, потом исчезало совсем.

Но Матвея я не отдам.

Я открыла чат с мамой и написала:

«Я задержусь. Матвея пока не привози домой. Ни под каким предлогом. Если Роман позвонит — скажи, что вы гуляете и телефон не слышала».

Палец завис над кнопкой отправки.

Это уже был шаг.

До него ещё можно было сделать вид, что ничего не случилось. Войти в кабинет. Улыбнуться. Сказать: «Какая неожиданность». Дождаться вечера. Послушать Романа. Дать ему возможность объяснить, упаковать разрушение в красивые слова, предложить деньги, запугать стабильностью.

После этого сообщения пути назад не будет.

Я отправила.

Ответ пришёл почти сразу:

«Вера? Что случилось?»

Я написала:

«Потом. Просто сделай так».

Три точки горели долго.

Потом:

«Поняла. Матвей со мной».

Я выдохнула.

Первый маленький камень в моей стене встал на место.

Теперь нужно было уйти так, чтобы Роман не понял, что я слышала. Забрать альбом. Выйти. Подумать. Найти помощь. Не сгореть в первой же сцене, которую он сможет потом назвать истерикой.

Я наклонилась за пакетом.

И в этот момент дверь кабинета открылась.

Лика вышла первой.

На ней была моя рубашка.

Белая, льняная, широкая, с рукавами, которые я обычно подворачивала до локтя. Я купила её летом в маленьком магазине у моря, когда мы с Матвеем ездили к маме на три дня. Роман тогда не поехал: «Слишком много работы». Матвей выбирал мне эту рубашку сам и сказал: «Ты в ней похожа на маму из рекламы счастья».

Лика стояла в ней посреди моего холла.

Босая.

С моими пуговицами на чужой коже.

Мы посмотрели друг на друга.

Она побледнела так быстро, что я почти пожалела её.

Почти.

— Вера, — выдохнула она.

За её спиной появился Роман.

Он был в домашней рубашке, без пиджака, с расстёгнутым воротом. Не испуганный. Нет. Роман редко пугался. Сначала он оценивал ущерб, потом выбирал выражение лица.

За долю секунды я увидела, как в нём сменились три состояния: раздражение, расчёт, спокойствие.

— Ты рано, — сказал он.

Не «что ты здесь делаешь».

Не «это не то, что ты думаешь».

Не «прости».

Ты рано.

Как будто я нарушила расписание собственного предательства.

Я подняла пакет с пола.

— Конкурс перенесли.

Лика стояла между нами, прижимая к груди край моей рубашки.

— Я сейчас… я оденусь.

Я посмотрела на неё.

— Вы уже одеты.

Её лицо вспыхнуло.

Роман шагнул вперёд.

— Вера, давай без сцены.

Как быстро.

Вот и первая фраза из его будущей версии.

Без сцены.

Я посмотрела на мужа. На мужчину, которому пятнадцать лет доверяла ключи от всех своих слабых мест. Он стоял в нашем холле, рядом с его помощницей в моей рубашке, и больше всего боялся не потерять меня.

А неудобства.

— Сцены? — переспросила я.

Голос прозвучал спокойно.

Даже слишком.

Роман насторожился.

Он ждал другого. Слёз. Крика. Вопроса: «Как ты мог?» Женщина в слезах всегда удобнее женщины, которая смотрит прямо.

— Вера, — он понизил голос. — Мы поговорим. Не здесь.

— А где? В кабинете? Рядом с документами?

Лика резко подняла голову.

Роман не двинулся.

Только взгляд стал жёстче.

— Что ты слышала?

И снова тот же вопрос.

Не что я чувствую.

Не больно ли мне.

Не как давно я стою в коридоре.

Что ты слышала.

Я поставила пакет на тумбу и достала из него альбом Матвея с динозаврами. Он был обклеен наклейками, на обложке сын неровно написал: «Моё важное». Одну букву он перепутал, но запретил исправлять, потому что «так характернее».

Я провела пальцем по обложке.

— Достаточно, чтобы Матвей сегодня остался у бабушки.

Роман шагнул ко мне.

— Ты сейчас совершаешь ошибку.

Вот он.

Настоящий голос.

Не муж. Не любовник. Не мужчина, пойманный с чужой женщиной в доме.

Владелец.

— Ошибку? — спросила я.

— Не втягивай ребёнка.

Я чуть улыбнулась.

Не потому, что было смешно. Потому что иначе, наверное, я бы закричала.

— Ты подготовил документы о порядке проживания Матвея с тобой, но ребёнка втягиваю я?

Лика тихо сказала:

— Роман…

Он поднял руку, даже не глядя на неё.

Замолчи.

Она замолчала.

Я заметила это движение. Запомнила. Когда-нибудь Лика тоже поймёт, что такие жесты не появляются случайно. Сначала мужчина поднимает руку не на тебя, а просто в воздух, чтобы остановить твой голос. И если ты привыкнешь, дальше слова уже не понадобятся.

— Ты слышала обрывки, — сказал Роман. — И сейчас делаешь выводы в состоянии шока.

— Какая забота.

— Я серьёзно. Сядь. Мы спокойно поговорим.

— Я не хочу садиться в доме, где твоя помощница стоит в моей рубашке.

Лика вздрогнула, будто я ударила её именно этим словом: помощница.

— Это не так просто, — сказал Роман.

— А выглядит удивительно просто.

— Наш брак давно был…

— Не заканчивай эту фразу.

Он замолчал.

Я подошла к лестнице. Наверху была комната Матвея. Мне нужно было забрать несколько вещей. Не много — только то, что сыну важно сегодня. Пижаму с ракетами. Зубную щётку. Серого кота, без которого он иногда засыпал плохо. И документы. Свидетельство о рождении. Полис. Паспорт, который Роман держал в сейфе «для порядка».

Я сделала первый шаг по лестнице.

— Куда ты? — спросил Роман.

— В комнату сына.

— Вера, стой.

Я остановилась и обернулась.

— Не командуй мной.

Он будто не сразу понял, что это я сказала.

За пятнадцать лет я много раз спорила с ним, обижалась, отстаивала мелочи, могла не разговаривать вечером, если он опаздывал на праздник Матвея. Но это было другое. Раньше в моём несогласии всегда оставалось место для его последнего слова.

Сейчас — нет.

— Ты не увезёшь Матвея непонятно куда, — сказал он.

— Он у моей матери.

— Без моего согласия.

— Он ребёнок, а не актив компании.

Лика опустила глаза.

Роман подошёл ближе к лестнице.

— Не начинай войну, которую не понимаешь.

— Зато ты всё понял заранее, да? Разложил по папкам? Деньги, дом, бизнес, сын?

— Я хотел сделать это цивилизованно.

— С любовницей в моей рубашке?

Лика вскинула голову.

— Я не…

— Не надо, — сказала я, даже не взглянув на неё. — Не сегодня.

Она закрыла рот.

Роман сжал челюсть.

— Матвей останется в привычной среде.

— Привычная среда — это не стены. Это люди, рядом с которыми ребёнок не боится задавать вопросы.

— Ты хочешь сказать, он боится меня?

— Я хочу сказать, что ты понятия не имеешь, чего он боится. Потому что слишком редко спрашиваешь.

Он побледнел.

Не сильно. Едва заметно.

Но я знала его лицо слишком хорошо.

Попала.

— Ты очень пожалеешь об этих словах, — произнёс он тихо.

— Возможно. Сегодня у нас вообще день сожалений.

Я поднялась наверх.

Каждая ступень казалась громче предыдущей. Я чувствовала спиной его взгляд. Ждала, что он пойдёт следом, схватит за локоть, остановит. Но Роман не любил физической грубости. Он предпочитал двери, документы, распоряжения и людей, которые делают неприятное за него.

В комнате Матвея пахло карандашами, деревом и детским шампунем. На ковре стояла недостроенная железная дорога. На подушке лежал серый кот с одним пришитым ухом. У окна — маленький стол, заваленный рисунками. На одном из них мы были втроём: я, Роман и Матвей. Но Роман почему-то стоял в стороне, выше нас, в огромном чёрном костюме. Матвей нарисовал ему корону.

Я взяла рисунок и села на край кровати.

Только здесь меня начало трясти.

Не в холле. Не перед Ликой. Не под взглядом Романа.

Здесь.

В комнате сына.

Я прижала ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука.

Матвей не должен увидеть меня разрушенной. Не сегодня. Не в тот момент, когда его мир и так собирались разобрать взрослые, которые слишком хорошо умеют называть свои желания заботой.

Я встала.

Пижама. Кот. Альбом. Любимая толстовка. Зарядка для часов. Пара тёплых носков. Маленький рюкзак с динозавром.

Документы.

Я подошла к шкафу в коридоре, где стоял домашний сейф. Код знали мы оба. Я набрала дату рождения Матвея.

Ошибка.

Я нахмурилась.

Набрала снова.

Ошибка.

Сердце ударило сильнее.

Попробовала дату нашей свадьбы.

Ошибка.

Дату основания компании.

Ошибка.

Сейф заблокировался на минуту.

Я стояла перед ним и вдруг всё поняла.

Роман поменял код.

Заранее.

Не сегодня. Не в панике. Не после того, как я увидела Лику.

Заранее.

Я достала телефон и сфотографировала сейф, экран с блокировкой, время. Не знаю зачем. Просто что-то внутри уже начало собирать не боль, а доказательства.

Внизу послышались голоса.

— Она не должна уйти с документами, — тихо сказала Лика.

— Я знаю, — ответил Роман.

Я тихо закрыла дверцу шкафа и вернулась в комнату Матвея.

Документов не было.

Но был ребёнок у мамы.

Сейчас это важнее.

Я спустилась через пять минут с рюкзаком сына в руке. Роман стоял в холле один. Лики не было. Наверное, ушла одеваться. Или прятаться. Неважно.

— Код сейфа? — спросила я.

— Документы Матвея останутся здесь.

— То есть ты уже решил.

— Я забочусь о сыне.

— Нет. Ты контролируешь доступ к нему.

Он скрестил руки на груди.

— Ты сейчас не в том состоянии, чтобы принимать решения.

— А ты в каком? В семейном доме с любовницей и папкой для развода?

— Не произноси слово, которое унижает всех.

— Какое именно? Любовница? Развод? Или папка?

Его глаза стали тёмными.

— Лика не виновата.

Я даже не удивилась.

Вот ведь как.

Лика — не виновата.

Роман — рационален.

Вера — в состоянии, которое не позволяет принимать решения.

Как удобно распределились роли.

— Замечательно, — сказала я. — Тогда ты ей, наверное, уже объяснил, что первая жена тоже когда-то не была виновата. Просто стала неудобной.

Он шагнул ко мне ближе.

— Вера, послушай. Я понимаю, тебе больно. Но если ты сейчас выйдешь из дома и начнёшь метаться, ты сделаешь хуже Матвею.

— Не используй его как поводок.

Он вздрогнул. Едва заметно. От слова, не от смысла.

— Ты не справишься без меня.

Вот она.

Фраза, к которой всё шло.

Не люблю.

Не прости.

Не давай поговорим.

Ты не справишься.

Я вдруг почувствовала странное спокойствие.

Очень тонкое. Непривычное. Будто внутри меня появилась узкая дорожка, по которой можно идти, даже если вокруг падают стены.

— Проверим, — сказала я.

Он усмехнулся.

— На какие деньги ты поедешь? Куда? К матери в двухкомнатную квартиру? С ребёнком, который привык к своей комнате, школе, водителю, занятиям?

— Матвей привык ко мне.

— Этого мало.

— Для тебя всегда было мало того, что нельзя записать в активы.

— Ты говоришь глупости.

— Нет, Роман. Я наконец говорю без перевода на твой язык.

Он посмотрел на мой телефон.

— Кому ты уже написала?

Я убрала телефон в карман.

— Матвею сегодня лучше побыть у бабушки.

— Я сейчас сам за ним поеду.

— Нет.

— Ты мне запрещаешь видеть сына?

— Я запрещаю тебе забирать его без разговора со мной после того, что услышала сегодня.

Он достал свой телефон.

— Хорошо. Тогда поговорим иначе.

— С кем ты звонишь?

Он не ответил.

Набрал номер.

— Сергей, — сказал он через секунду. — Вера сейчас выйдет из дома. Машину ей не подавать. И предупреди пост: если она попытается вывезти вещи Матвея или вызвать кого-то из водителей, сначала звоните мне.

Я смотрела на него и понимала: это не внезапная жестокость.

Это привычка.

Просто раньше она работала на других людей. На партнёров, подрядчиков, сотрудников, конкурентов. Роман всегда умел перекрывать выходы так, чтобы человек сам возвращался к столу переговоров.

Теперь человеком стала я.

Он отключился.

— Ты правда думаешь, что так удержишь меня?

— Я думаю, что тебе нужно успокоиться.

Я подняла рюкзак Матвея.

— Я ухожу.

— Без машины?

— У меня есть ноги.

— И гордость. Временно.

— Лучше временная гордость, чем постоянная ложь.

Он посмотрел на дверь.

— Вера, если ты сейчас выйдешь, назад будет сложнее вернуться.

Я почти улыбнулась.

— Ты перепутал. Я не возвращаюсь туда, откуда меня уже вычеркнули.

В этот момент из коридора появилась Лика.

Уже в своём платье, с влажными глазами, но с собранным лицом. Мою рубашку она держала в руках, аккуратно сложенную. Так, будто это могло что-то исправить.

— Вера, — сказала она. — Я понимаю, как это выглядит.

Я посмотрела на рубашку.

— Нет. Не понимаешь.

— Роман не хотел сделать вам больно.