Право на ночь

— Перемены всегда влияют на наследника, — сказала я. — Просто не всегда вы замечаете цену.

Женщина поклонилась.

— Я передам канцлеру, что вы интересовались.

“Интересовались.”

Как будто я любопытная сплетница, а не мать.

— Передайте, — сказала я. — И еще передайте, что если кто-то тронет распорядок детских без моего ведома — это будет не формальность.

Она снова улыбнулась, уже с осторожностью.

— Разумеется, ваше величество. Мы действуем… в рамках.

В рамках чего? Моей жизни?

Я ушла, чувствуя, как дворец вокруг меня становится чуть теснее. Не потому, что стены сдвинулись. Потому что кто-то начал расставлять между мной и моим ребёнком бумажные перегородки — тонкие, аккуратные, почти невидимые.

И я знала: если я позволю им вырасти, потом их будет невозможно сломать без крови.

В своих комнатах я закрыла дверь и на секунду прислонилась к ней лбом. Просто чтобы не упасть. Не потому, что я слабая — потому, что тело тоже имеет право говорить, когда я слишком долго молчу.

Я сняла перчатки, посмотрела на руки. Они дрожали едва заметно. Тело помнило прошлую зиму, помнило ночи у кровати Кая, помнило страх и магию, которая болит. Оно не забывает, даже если ты делаешь вид.

Я подошла к зеркалу. Свет лампы делал лицо старше, чем двадцать семь. Я увидела тонкую седину у виска — прядь, которую я прятала, как прячут слабое место на доспехе. Я подняла руку и автоматически поправила волосы так, чтобы белый отсвет стал незаметен.

И тут же разозлилась на себя. Не на седину — на то, что я до сих пор играю.

— Хватит, — сказала я вслух, и голос прозвучал тише, чем я хотела.

Снаружи я была “величеством”.

Снаружи я говорила канцлеру правильные слова.

Снаружи я знала, куда смотреть, когда улыбаюсь, чтобы люди думали: я в порядке.

Внутри я хотела выйти в лес. Не на прогулку.

Уйти туда, где нет воска, нет печатей, нет шёпота.

Встать между деревьями и закричать так, чтобы воздух разорвался. Чтобы тело наконец перестало держать всё это внутри.

Я не могла.

Я не имела права.

Я опустилась в кресло и взяла документ снова. Бумага была помята, но всё равно оставалась слишком “правильной”. В этой правильности было что-то издевательское. Люди могут умирать. Дети могут болеть. А формулировки остаются гладкими.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала я.

Это была та же служанка с чаем. Она поставила поднос и осторожно спросила

— Вы будете ужинать?

— Нет.

— Тогда… хотя бы выпейте.

Я взяла чашку в руки.

Тёплое. Нормальное. Простое. С понятным запахом, не вызывающим тревоги и опасений.

Я почти забыла, что такие вещи существуют.

— Сколько людей сегодня ходило по коридорам? — спросила я, не глядя на неё.

Служанка помялась.

— Много. Канцелярские… шепчут.

— О чём?

Она опустила глаза.

— О вас.

Я усмехнулась. Это было так банально, что стало смешно.

— Пусть шепчут, — сказала я. — Пока шепчут, не кусают.

Служанка посмотрела на меня — в её взгляде было что-то вроде жалости.

— Ваше величество… вы устали.

— Да, — ответила я честно. — Но это никого не волнует.

Она хотела сказать что-то еще, но передумала. Ушла, закрыв за собой дверь.

Я осталась одна. И снова почувствовала: если я сейчас расслаблюсь, если позволю усталости взять верх — меня действительно можно будет вынести из собственной жизни одной печатью.

А я не собиралась быть удобной.

Документ лежал передо мной, и каждое слово в нём было чужим.

Чужое решение. Чужая логика. Чужая забота.

Я провела пальцем по строчке “утверждённый кандидат” и вдруг поймала себя на старом ощущении — как тогда, в конце учёбы, когда мир вокруг меня начал двигаться быстрее, чем я могла думать.

Мне не позволяли выбирать никогда. Мне позволяли *соглашаться*. Это разные вещи.

“Ты должна.”

“Так будет лучше.”

“Семья знает.”

“Корона требует.”

Я ненавидела эти фразы так же, как ненавидела слово “формальности”. Потому что они звучат мягко, а делают тебя вещью.

Я поднялась и прошлась по комнате, чтобы не сидеть на месте, как на допросе. Внутри копилась злость — не горячая, а сухая.

И тут я поймала себя на мысли, которая была опаснее злости: если я сейчас не начну действовать, то через неделю я буду обсуждать распорядок своей жизни с людьми, которые никогда не держали моего ребёнка на руках.

— Не подпишу вслепую, — сказала я вслух.

Слова прозвучали твёрдо. Это было важно. В дворце твёрдость — это валюта.

Снова стук. На этот раз быстрый, короткий.

— Войдите.

Вошла одна из младших служанок. В руках у неё был маленький свёрток — тонкая ткань, как будто она несла не вещь, а секрет.

— Ваше величество… это из Канцелярии. Просили передать.

— Уже передали, — сказала я, кивая на документ.

— Нет… это другое.

Я взяла свёрток. Развернула. Внутри был маленький список — короткий, аккуратный. Пункты. Время. Кабинет канцлера.

“Завтра. Утро. Обсуждение.”

Я посмотрела на служанку.

— Кто дал?

— Канцлер Торман… через госпожу… — она замялась. — Я не знаю имя.

Госпожу. Канцелярские всегда “госпожи”. Лица без лица.

— Понятно, — сказала я. — Иди.

Она ушла, оставив меня с двумя бумажками.

Одна — приговор. Другая — расписание казни.

Я села и сложила список рядом с документом. Две разные бумаги. Один смысл.

Я подумала о семье — о тех, кто когда-то решил, что моё “да” не имеет значения. О тех, кто сейчас снова решает, что моя жизнь — разменная монета.

И впервые за долгое время я почувствовала не только усталость. Я почувствовала желание укусить.

Не ради мести. Ради выживания.

Я вернулась к детским уже под вечер — в тот час, когда дворец делает вид, что успокаивается. Перед сном у меня всегда был один и тот же порядок: увидеть Кая, услышать его дыхание, убедиться, что двери закрыты так, как я считаю правильным.

Сегодня это было не утешение.

Это была проверка.

Мне нужно было знать, не начал ли кто-то двигать мой мир, пока я стояла в галерее и улыбалась канцлеру.

Коридор был почти пуст. Лампы горели низко, в полумраке всё кажется мягче, чем есть. У двери детских стоял стражник, которого я не видела раньше.

Новый. Молодой. Со слишком прямолинейным взглядом.

Он заметил меня и поклонился.

— Ваше величество.

— Кто ты? — спросила я.

Он моргнул, явно не ожидая.

— Стражник Хельге, ваше величество. Назначен сегодня… на ночную смену.

“Назначен сегодня.” Это слово ударило мне в висок.

— Кем?

Он выпрямился ещё сильнее.

— По распоряжению… старшей служанки детских. Госпожи Брин.

Фрида Брин. Я знала её в лицо — сухую, аккуратную, всегда “по делу”, из тех, кто умеет стать частью распорядка так, что ты перестаёшь замечать, когда именно она начала решать. Раньше я считала её просто удобной: руки на месте, язык за зубами. Теперь её имя звучало иначе. Не как человек. Как рычаг.

— Госпожа Брин не назначает стражников, — сказала я спокойно.

Хельге сглотнул.

— Мне сказали, что это… временно. Для порядка.

Порядок снова. Как молитва.

— Открой дверь, — сказала я.

Он замялся, и эта пауза была уже не маленькой. Она была опасной.

— Ваше величество… — начал он.

Я смотрела на него молча. Молчание в дворце — тоже власть. Я не повышала голоса. Я просто ждала, пока он поймёт, что выбор у него очень простой: либо он сейчас открывает дверь, либо завтра у него не будет работы.

Он потянулся к ключу и открыл.

Внутри было тихо. Няня сидела у стены, голова опущена. Она подняла глаза, увидела меня — и в её взгляде мелькнуло облегчение, которое быстро превратилось в страх.

— Ваше величество… я думала, вас предупредили.

— О чём? — спросила я.

Она посмотрела на дверь, словно боялась, что стены слушают.

— Сегодня… приходила госпожа Брин. Сказала, что… будет новый порядок ночных смен. И что стражник…

— Новый порядок, — повторила я.

Няня кивнула.

— Она сказала: “для безопасности”. И просила… — няня запнулась, — Просила записать в журнал, что вы… что вы не приходили ночью.

Я почувствовала, как холод поднимается по позвоночнику.

— Покажи журнал, — сказала я.

Няня достала книгу из стола. Я пролистала страницы. Чистые строки. Аккуратный почерк. Пустое место для записи “мать посещала ребенка”.

Они уже готовили бумагу. Уже готовили версию. Уже готовили привычку.

— Кай спит? — спросила я, не отрывая взгляда от журнала.

— Да, — прошептала няня. — Он сегодня спокойный.

Я подошла к кровати. Кай дышал ровно. Я наклонилась, коснулась его руки. Тёплая. Живая.

Я выпрямилась и посмотрела на няню.

— Ты ничего не записываешь без моего слова, — сказала я.

Она кивнула быстро, как человек, который давно хотел услышать приказ.

Я вышла в коридор и посмотрела на нового стражника.

— Завтра утром ты доложишь, кто тебя назначил и кто дал ключ, — сказала я.

Он побледнел.

— Да, ваше величество.

Я пошла обратно в свои комнаты и чувствовала, как внутри всё становится ясным: они ещё даже не назвали имя моего “кандидата”, а уже начали строить между мной и ребёнком первые стены.

Вернувшись, я не села. Я вообще не могла сидеть. Внутри было слишком много движения, и оно требовало действий, иначе превратилось бы в панику.

Я взяла маленькую карточку — ту, на которой можно написать одно имя и одно слово, и человек поймет.

Дворец живёт такими вещами: короткими сигналами, потому что длинные разговоры тут всегда подслушивают.

Я написала: “Сигрид. Сейчас.”

Поставила точку. Не вопрос, не просьба.

Служанка, которая ждала у двери, приняла карточку, не читая. Так было правильно.

— Передай так, чтобы никто не заметил, — сказала я.

Она кивнула.

— Да, ваше величество.

— И ещё, — я посмотрела на неё. — Если кто-то спросит, где я… ты скажешь, что я устала и легла.

Она снова кивнула, чуть быстрее. Её тоже учили.

Когда дверь закрылась, я вернулась к столу. Документ о браке лежал рядом со списком “завтра утро”. Воск на печати всё ещё пахнул чужой уверенностью. А в голове у меня уже складывалась карта: Канцелярия Короны, канцлер Торман, госпожа Брин в детских, новый стражник, журнал.

Они действовали аккуратно. Они ещё не ударили. Они просто начали сдвигать правила так, чтобы завтра это выглядело как “так и было”.

И это было хуже удара, потому что заборы строят так, чтобы потом тебе объяснили, что ты сама выбрала жить за ними.

Я подошла к зеркалу снова, автоматически поправила волосы у висков, пряча седину.

Дурацкий жест — привычка. Я остановила руку на полпути.

“Хватит прятаться”, — подумала я.

Я повернулась к двери и прислушалась. Коридор молчал. Но молчание во дворце никогда не бывает пустым.

Я знала: этой ночью я не усну. Не потому, что я тревожная. Потому что завтра утром они ждут меня у канцлера — с улыбками и формальностями.

А сегодня ночью мне нужно знать имя. Нужно знать, кто стоит за “утвержденным кандидатом”. Нужно знать, кто двигает детские.

Мне нужны уши.

И мне нужен человек, который умеет ходить по дворцу так, что его не видят.

Я подошла к столу и ещё раз сжала бумагу — совсем чуть-чуть, чтобы почувствовать, что я всё ещё могу сжимать что-то в этом мире.

Затем разжала.

И стала ждать шагов Сигрид в коридоре.

Глава 3

Я не зажигала верхний свет.

В моих комнатах ночью хватало одной лампы — низкой, тёплой, такой, чтобы тени оставались в углах и не просились в свидетели.

Я сидела у стола, положив ладони на край, и пыталась выровнять дыхание.

Это было смешно: я могла удерживать магию, когда она пыталась вырваться из рук, но мне приходилось удерживать себя, когда люди пытались переписать мою жизнь одним листом бумаги.

Шаги в коридоре я услышала раньше, чем стук. Сигрид умела ходить так, будто её нет. Дворец не замечал таких — а я замечала.

Дверь приоткрылась на ладонь.

— Ваше величество, — сказала она тихо.

— Не здесь, — так же тихо ответила я. — Закрой.

Сигрид вошла и закрыла дверь мягко, без щелчка.

Она не поклонилась глубоко, как слуги. Она сделала короткое, почти незаметное движение головой — знак, который был только между нами: “я своя”.

Она была в простом темном платье, без лишних лент, волосы убраны так, чтобы ничего не цеплялось. В её лице не было красоты, которой можно торговать на балах. В её лице была полезность: внимательные глаза, спокойный рот, руки, которые знали, что такое держать язык за зубами.

— Кай? — спросила я сразу.

Сигрид не удивилась.

Она всегда понимала, что у меня есть только одна мера “все еще держится”.

— Спит, — ответила она. — Дышит ровно. Няня на месте. Я проверила.

Я кивнула — один раз, как человек, который не имеет права позволить себе облегчение.

Сигрид посмотрела на стол.

На документ. На список “завтра утро”. На смятый край бумаги, который я всё-таки не смогла разгладить идеально.

— Пакет пришёл, — сказала она.

— Пришёл, — ответила я. — Имени нет.

Сигрид чуть прищурилась.

— Знаю.

— Откуда?

Она пожала плечами — минимально, так, чтобы это не выглядело как жест.

— Коридоры.

Я усмехнулась без веселья.

— Коридоры не подписывают документы.

— Но они знают, что в документах, еще до того, как ты их развернёшь, — ответила Сигрид. И это прозвучало не как сплетня. Как правило.

Я откинулась на спинку кресла, не позволяя себе расслабиться.

— Говори.

Сигрид сделала шаг ближе — не вежливость, а чтобы её голос не ушёл в стену.

— Они говорят про тебя так, как говорят про вещь, которую уже поставили на новое место, — сказала она. — И про детские — тоже.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось, но лицо осталось ровным.

— Про детские что?

Сигрид посмотрела мне прямо в глаза.

— Завтра будет “порядок”. Новый.

Слово “порядок” прозвучало как нож.

— Значит, ночь у нас короткая, — сказала я.

Сигрид кивнула.

— Именно поэтому я здесь.

И я вдруг поняла: это не просто разговор. Это начало моей ночной войны, в которой нельзя кричать и нельзя ошибаться.

— Завтра, — повторила Сигрид, словно пробовала слово на вкус. — Завтра официально объявят регента.

У меня внутри что-то холодно щелкнуло. До сих пор “регентом” была Канцелярия Короны: канцлер Торман и его папки, его улыбки, его “в установленном порядке”.

Это было отвратительно, но знакомо — с бумагой можно спорить, бумагу можно тянуть, бумагу можно рвать на маленькие куски и делать вид, что всё ещё дышишь.

Регент — это другое. Это не папка. Это человек, который берёт ключи.

Я не спросила “какого”. Я спросила то, что имело значение.

— Во сколько?

Сигрид чуть подняла брови — на секунду. Ей нравилось, что я не впадаю в истерику.

— К полудню, — ответила она. — Если не ускорят. У них сейчас всё… ускоряется.

Я посмотрела на список “завтра утро”, который принесли мне от канцлера, и почувствовала, как две линии сливаются в одну.

— Они зовут меня к Торману утром, — сказала я.

— Да, — сказала Сигрид. — Потому что утром им нужно оформить тебя. Тихо, без публики: твой статус, твою “личную жизнь”, твои рамки. Чтобы к полудню, когда они покажут регента, ты уже стояла в нужном месте — и не могла устроить им вопросов своим существованием.

— Вопросов для кого?

— Для тех, кто слушает, — ответила она. — Для тех, кто боится. Для тех, кто делает вид, что верит.

Я провела пальцем по краю бумаги.

— Официально, значит, будет объявление, — сказала я. — А неофициально?

Сигрид чуть наклонилась вперёд.

— Неофициально уже знают.

— Кто?

— Все, кто имеет право знать, — ответила она. — И те, кто думают, что имеют.

Я выдохнула медленно.

— Ты уверена, что это не игра? — спросила я.

Сигрид не спешила отвечать. Это было её качество: она не говорила, пока не была уверена, что слово не будет стоить головы.

— Игра, — сказала она наконец. — Но не в ту сторону, где тебя можно просто “припугнуть”. Это игра, где ты должна сделать шаг сама. Ошибочный. И они ждут.

Я подняла взгляд.

— И что будет ошибочным?

Сигрид улыбнулась без радости.

— Почти всё.

В этом была правда дворца: он устроен так, чтобы любой твой шаг можно было назвать неправильным, если кому-то это нужно.

Я закрыла глаза на секунду. Не чтобы убежать. Чтобы поставить внутри точку.

— Значит, завтра меня позовут “обсуждать формальности” и одновременно покажут нового регента, — сказала я. — И все будут смотреть, как я держусь.

— Да.

— И параллельно в детских введут “порядок”, — добавила я.

— Да, — повторила Сигрид.

Я открыла глаза.

— Это слишком много на один день.

Сигрид тихо фыркнула.

— Слишком много — значит, они торопятся. Когда торопятся, ошибаются.

Я посмотрела на неё и поняла, что она права. Скорость — единственная слабость системы. Они уверены, что я буду медленнее.

— Тогда у нас есть ночь, — сказала я.

— Есть, — сказала Сигрид. — Если мы не потратим её на страх.

Я улыбнулась — почти.

— Страх у меня в теле. Я его никуда не дену. Но я могу не отдавать ему руки.

Сигрид кивнула. Это было наше согласие.

— Тогда слушай, — сказала я. — И отвечай честно.

Она чуть выпрямилась.

— Завтра объявляют регента… потому что король мертв, а наследник мал. Это понятно. Но почему так быстро?

Сигрид посмотрела на меня, и в её взгляде было то, что я узнавала сразу: “потому что им нужно успеть раньше тебя”.

— Потому что кто-то уже решил, — сказала она. — И теперь просто двигает бумагу.

Я чуть наклонила голову.

— Кто именно, Сигрид? Кто регент?

Она помолчала — ровно столько, сколько нужно, чтобы слово не стало слухом. Потом вздохнула, как перед холодной водой. Будто имя весило больше, чем титул.

— Рагнар Кроуфорд, — сказала Сигрид тихо.

Комната не изменилась. Лампа продолжала гореть. Тени продолжали лежать на углах. Но внутри у меня будто кто-то щелкнул замком.

Я почувствовала это не как мысль, а как телесный удар: короткая пустота под ребрами, будто у меня забрали воздух, и тут же — обратная волна, в которой магия внутри стала слишком ясной, слишком живой, слишком близкой.

Я не двинулась. Я не позволила лицу дрогнуть. Но пальцы на краю стола сжались сильнее.

Сигрид заметила. Она всегда замечала то, что я хотела спрятать.

— Ты знала его? — спросила она осторожно.

Я посмотрела на неё.

— Я пересекалась с ним, — сказала я так ровно, будто говорила о погоде.

Внутри, под ровностью, была другая правда. Не романтическая, не сладкая. Правда ожога: “почти”. Правда того, что мне не дали договорить. Правда газет, чужих решений и собственного тела, которое помнит ломку.

— Откуда уверенность? — спросила я, цепляясь за разум, как за поручень на лестнице.

Сигрид ответила сразу:

— Его имя уже звучит в тех местах, где имена не звучат, пока всё не решено.

— Это объяснение, — сказала я. — Не источник.

Сигрид чуть улыбнулась — на миллиметр.

— Источник — секретарь Тормана. Не сам. Его человек. Он сегодня слишком много говорил и слишком мало думал.

— Он сказал “Кроуфорд”?

— Не сказал, — ответила Сигрид. — Он пошутил. Сказал кому-то в коридоре: “Теперь у нас будет порядок, как в шахтах”. И засмеялся. А потом добавил: “Крот наведёт.”

Я услышала слово “крот” — и внутри у меня снова щелкнуло. Это слово было не из дворца. Оно было из другого времени. Из времени, когда можно было дразнить — и это не означало войну.

Я заставила себя дышать.

— Они называют его так? — спросила я.

— Те, кто считает себя умнее, — сказала Сигрид. — Те, кто думает, что у него нет ушей. Я не уверена, что они правы.

Я посмотрела на неё, и мне захотелось спросить: “Почему именно он?” Но вопрос был бесполезным. В дворце “почему” не имеет смысла. Здесь имеет смысл только “как”.

— Если это правда, — сказала я, — то…

Я не закончила. Потому что “то” было слишком большим.

То — значит, регент будет колдуном. То — значит, он будет понимать то, что остальные боятся назвать. То — значит, он не просто функция, он сила. И то — значит, он будет рядом со мной слишком близко.

— Ты думаешь, это вброс? — спросила Сигрид, снова осторожно.

Я сжала пальцы и отпустила.

— Я думаю, — сказала я, — Что это может быть вброс. И я думаю, что это может быть правда. И я не буду вести себя так, будто мне подарили ответ.

Сигрид кивнула. Ей нравилась эта логика.

— А ты… — она запнулась, — Ты… не рада?

Я посмотрела на неё так, чтобы вопрос исчез.

— Радость — это роскошь, — сказала я. — У меня есть только расчет.

Сигрид отвела глаза первой.

И в этом тоже был расчёт: она понимала, что мое лицо сейчас — не место для разговоров о прошлом. Но моё тело всё равно разговаривало без слов. Оно помнило имя. Оно реагировало.

Это было опаснее любого слуха.

— По правилам так не делают, — сказала Сигрид после паузы. — Даже если очень надо.

Я подняла взгляд.

— Какие правила? — в моем голосе прозвучала злая ирония.

— Официальные, — ответила она. — Даты. Подписи. Согласования. Ты сама знаешь. Канцелярия любит, когда всё красиво.

— Канцелярия любит власть, — сказала я. — Красота — это только упаковка.

Сигрид усмехнулась.

— Да. Но упаковку они тоже любят. А тут… — она развела руками, — тут упаковку рвут, лишь бы успеть.

Я почувствовала, как пазл в голове складывается.

— Значит, кто-то заплатил, — сказала я.

Сигрид посмотрела на меня.

— Заплатил, — подтвердила она. — Не монетой.

— Долгами, — сказала я.

— Услугами, — добавила она.

— Людьми, — сказала я.

Сигрид не ответила. Это молчание было ответом.

Я встала и прошлась по комнате. Мне было легче думать, когда тело двигалось.

— Если они ускоряют процедуру, значит, кто-то боится, что я успею, — сказала я.

— Успеешь что? — спросила Сигрид.

— Встать поперёк, — ответила я.

Сигрид кивнула.

— Да. И ещё… — она замялась, но всё же сказала: — Они боятся, что ты уйдёшь в тень. Что ты сделаешь что-то… своё.

“Своё.” В дворце это звучало как угрозу.

— Я уже делаю своё, — сказала я. — Каждый раз, когда ночью встаю к ребёнку. Каждый раз, когда закрываю дверь.

Сигрид подняла подбородок.

— И они хотят это забрать.

Я остановилась у окна. Снаружи двор был белый, тихий. Внутри — всё шуршало.

— Канцлер Торман, — сказала я. — Госпожа Брин. Новый стражник. Журнал. Теперь — Кроуфорд.

Сигрид слушала, не перебивая.

— Слишком много ниток, — сказала я.

— Значит, кто-то плетёт, — ответила она.

Я повернулась к ней.

— Кто?

Сигрид задумалась на мгновение.

— Хальвард, — сказала она наконец.

Имя прозвучало как плевок.

— Ты уверена?

— Не уверена, — честно ответила Сигрид. — Но… когда звучит “безопасность государства”, когда начинают лезть в детские и когда торопятся с регентом — это обычно его запах.

Я почувствовала, как злость поднимается и тут же превращается в холод.

— Он не любит магию, — сказала я.

— Он не любит то, что не может контролировать, — поправила Сигрид.

Я усмехнулась.

— Тогда он должен ненавидеть и меня.

Сигрид не стала спорить. Она знала, что дворец не устроен для спорящих.

— Он будет говорить, что наследник здоров, — продолжила она. — Что всё ради стабильности. Что мать… — она замялась, — что мать должна быть “правильной”.

Я фыркнула — тихо, почти беззвучно.

— Если Хальвард мечтает о “правильной” матери, — сказала я, — значит, он очень просчитался с выбором регента.

Сигрид подняла на меня глаза. В них мелькнуло что-то между тревогой и уважением.

— Ты думаешь, Кроуфорд ему не по зубам?

— Я думаю, — сказала я ровно, — что Хальвард привык, что люди вокруг него делают вид, будто не видят правды. Кроуфорд… — я выдохнула, не давая имени стать лишним, — не из тех, кто делает вид.

Сигрид помолчала.

— Это может быть хорошо, — сказала она наконец. — И может быть очень опасно.

— В этом дворце всё, что хорошо, опасно по умолчанию, — ответила я. — Просто иногда это единственный шанс не умереть красиво.

Я снова взглянула на документ без имени.

— Они хотят, чтобы я стала удобной через брак, — сказала я.

Сигрид кивнула.

— И чтобы у ребёнка было меньше… твоего.

Я подняла руку, словно хотела что-то ударить. Но ударить было некого.

— Сигрид, — сказала я. — Допусти, что имя регента — вброс.

Она не удивилась. Она знала, что я всегда держу вторую линию.