Мой босс — Кощей

— А в чём ещё? — спросила я тихо.

— В том, что рядом с домом вы пытаетесь держаться так, будто ваше состояние можно отменить одним упрямством, — поразительно точное замечание для человека, который помимо наблюдения за мной еще и раздавал распоряжения своим сотрудникам.

— Вы всё время говорите так, будто уже всё поняли, — сказала я тихо, надеясь только на отрицательный ответ или на то, что он и правда сейчас шутит в своей сухой и моментами совершенно не смешной манере.

— Нет, — можно было бы выдохнуть, но под этим коротким "нет" мне мерещилось то, что он может и не понял всего до конца, но картина перед ним уже совершенно недвусмысленная, и что хуже всего, он, кажется, не готов отмахиваться от этого как от бреда.

— Да, — сказала резче, чем хотелось бы.

— Я понял достаточно, чтобы не считать это случайностью, — я глубоко вдохнула, прикрывая глаза на эти слова, сказанные совершенно спокойно по-вельски.

Это ударило сразу в два места. По дому и по мне.

Потому что если он не считает это случайностью, значит, считает закономерностью. А от закономерности уже не отмахнешься “нервами”, “плохим утром” и “мне просто не нравится старый дом”. Закономерность — это хуже. Это значит, что всё может оказаться про меня. А я вот этого не хотела ни в каком виде.

— Вы вообще слышите, как это звучит? — спросила я уже тише.

— Да.

— И вас это не смущает?

Он посмотрел на дом, потом снова на меня.

— Меня сейчас смущает совсем другое.

— Что именно? — тон у меня вышел мягким, именно такой, каким принято говорить о мистике, когда сам в нее отчаянно пытаешься не верить, а вот собеседник придает слишком много значения мелочам, которые обычный человек примет за какую-то бытовую мелочь.

Он ответил не сразу.

— То, что это место реагирует на вас сильнее, чем должно.

Я замолчала.

Ветер шевельнул волосы, полез в ворот пальто, где-то за забором проскочила машина, и на секунду всё это показалось слишком обычным для разговора, который у нас сейчас был.

— То есть вы уже знаете, как оно должно себя вести? — я не удержалась от кривой улыбки.

— Лучше, чем вы, — я фыркнула, моткнула головой, но картинка все равго упрямо не хотела складываться. Почему этот серьезный успешный мужчина говорит таким голосом о месте, которое каким-то странным образом попало в сферу его деловых интересов и использует свою помощницу как детектор аномалий?

Ну конечно.

Я устало провела ладонью по лицу.

— Звучит это всё равно ужасно высокомерно.

— Возможно.

Я закрыла глаза на секунду.

— Вот поэтому с вами так трудно разговаривать, — сказала я уже совершенно устало.

Он на миг отвел взгляд.

— Я заметил.

И вот поди разбери. То ли он правда сейчас сказал это почти как сухую шутку, то ли у него даже самые странные реплики звучат так, будто это обычный рабочий комментарий.

Я отвернулась и посмотрела на дом.

Именно в этот момент мне впервые пришла в голову по-настоящему неприятная мысль: если ему так явно не всё равно, что со мной происходит рядом с этим местом, значит, он уже стоит внутри этой истории глубже, чем показывал. И если это правда, то дело у нас не просто в плохом доме.

И не просто во мне.

Мы вернулись не сразу.

Вельский дал проектникам еще несколько распоряжений — коротких, спокойных, таких, после которых все моментально начинают двигаться быстрее и точнее. Кто-то остался снаружи, кто-то пошел за документами в машину, кто-то сверял что-то в телефоне, который, слава богу, ещё работал. А я стояла рядом с дверью, делая вид, что мне просто холодно и вообще-то ничего такого не произошло.

Это “делая вид” давалось всё хуже.

Я слишком хорошо помнила ту секунду в коридоре. Его руку на запястье. То, как воздух вдруг стал другим. И главное — то, что это почувствовал не только мой чудесный организм. Он тоже. Я видела это совершенно ясно. В его лице, в паузе, в том, как быстро он перестал спорить словами и начал просто действовать.

Это сидело под кожей хуже дома.

Потому что дом хотя бы был домом. Старым. Чужим. Неприятным. А вот то, что произошло между нами в ту секунду, никак не укладывалось в рабочий день, субботний выезд и безопасную нормальность.

Я снова посмотрела на своё запястье. Следов не осталось, конечно. Кожа уже ничего не помнила. А вот всё остальное — ещё да. Очень не вовремя.

— Пойдемте, — сказал Вельский.

Я подняла на него глаза.

— Куда?

Он чуть повернул голову в сторону дома, как будто и без того было очевидно.

— Еще раз.

Я даже не сразу ответила. Просто смотрела на него, пытаясь понять, что именно бесит сильнее: смысл сказанного или то, как спокойно он это произнёс.

Будто мы сейчас говорили не о доме, который только что едва не сложил меня пополам, а о бумаге, которую забыли на подоконнике и за которой надо вернуться.

— Вы серьёзно?

— Да.

— После всего этого?

— Именно после всего этого.

Ветер снова ударил в лицо, полез под ворот пальто, шевельнул волосы, и я вдруг очень ясно поняла две неприятные вещи.

Первая: это и правда очень плохая идея.

Вторая: какая-то часть меня уже знает, что я всё равно пойду. И именно из-за этого захотелось разозлиться ещё сильнее.

— Это очень плохая идея, — сказала я.

— Возможно.

Я устало прикрыла глаза.

— Да прекратите уже.

Он подошёл ближе — не настолько, чтобы это можно было назвать чем-то ещё, но достаточно, чтобы мне опять пришлось внутренне собирать себя по кускам просто потому, что он стоял рядом и смотрел так, будто не собирается отступать ни на шаг.

— Лада.

Голос был ровный, негромкий, почти слишком спокойный для этой минуты. И именно поэтому я насторожилась сразу.

— Я не предлагаю вам подвиг.

Я коротко усмехнулась, без радости.

— Тогда что?

Он не ответил мгновенно. Сначала посмотрел на дом — внимательно, уже без той деловой сухости, с которой смотрят на неудобный объект. Потом снова на меня.

— Помочь мне понять, что именно здесь происходит.

И вот это ударило сильнее, чем если бы он снова начал давить.

Потому что это не было приказом. Не было привычным “делаем так”. Не было даже холодным начальственным “мне нужно”.

Он сказал это так, будто я уже стала частью ответа. Как будто всё, что произошло внутри, было для него не просто сбоем, не моей слабостью, не очередной странностью, которую можно обойти по периметру, а чем-то, без чего картина теперь не складывается.

Я молчала, глядя то на него, то на дом за его плечом, и чувствовала, как внутри снова поднимается злость — уже не такая простая, как раньше. С примесью усталости, стыда и очень дурацкого ощущения, что день опять ушёл не туда.

Я с утра хотела просто пережить эту субботу. Отработать, не облажаться, не создать лишних проблем, уехать пораньше и вернуть себе хоть остатки нормальной жизни.

А вместо этого стояла под ветром перед собственным начальником и слишком ясно понимала: он уже смотрит на меня не как на помощницу. И даже не как на женщину, которой на объекте стало плохо. Он смотрел так, будто во всём этом есть какая-то моя часть — и без нее дом, место, воздух внутри него не складываются до конца.

Вот это и было самым мерзким. Не просто испорченная суббота, а ощущение, что меня без спроса сдвинули ближе к чему-то, к чему я сама подходить не собиралась.

— Это всё ещё звучит как плохая идея, — сказала я тише.

— Я знаю.

И вот это “я знаю” добило окончательно.

Потому что он не спорил. Не убеждал. Не уговаривал. Просто стоял и ждал, как будто и без того понимал: дело уже не в том, хочется мне этого или нет. Дело в том, что дом, кажется, тоже уже сделал свой выбор.

Не приказ. Не “мне нужно”. Не “вы обязаны”.

И именно это почему-то выбило сильнее, чем его обычная жесткость.

Я уже собиралась что-то ответить — злое, усталое, бессмысленное, — когда это случилось.

Не в доме.

Не в комнате.

Не на пороге.

Прямо здесь, под серым небом, между машиной, ветром, его пальто и моей дурацкой попыткой удержать лицо.

Воздух вдруг стал другим.

Даже не плотнее — это было бы слишком просто. Скорее натянулся. Как будто секунду назад между мной, Вельским и домом ничего не было, кроме обычного холодного утра, а потом это “ничего” внезапно стало ощущаться слишком отчетливо.

Я не смогла бы показать это кому-то со стороны. Не смогла бы ткнуть пальцем и сказать: вот, видите? Но тело отреагировало раньше головы — резко, без спроса, так, что у меня внутри всё сразу собралось в одну болезненную, ясную точку.

Я вдохнула и замерла.

Вельский не шевельнулся. Только оборвал движение на середине — едва заметно, но я увидела. Увидела, как он смотрит сначала на меня, потом чуть мимо, в сторону дома, и как в его лице за эту долю секунды что-то меняется. Внимание. То самое, с которым он, кажется, смотрит только на вещи, которые для него по-настоящему важны.

И от этого меня пробрало уже по-настоящему.

Потому что дело было не в том, что мне снова стало нехорошо. Не в том, что дом давил, воздух внутри был неправильным, а тело вело себя как предатель. К этому я уже почти успела привыкнуть за последние полчаса. Хуже было другое.

Рядом с ним всё это вдруг ощущалось сильнее.

Не лучше. Не легче. Не безопаснее.

Просто сильнее. Как будто дом до этого цеплял меня вслепую, наугад, а теперь что-то вдруг совпало — и место, и он, и я оказались в одной точке. Невыносимо близко друг к другу для простой субботы, рабочего выезда и старого дома, который я вообще-то собиралась просто пережить и забыть.

Я подняла на него глаза.

— Вы это почувствовали? — спросила я, и голос почему-то прозвучал тише, чем должен был.

Он не ответил сразу.

Посмотрел на меня.

Потом на дом.

Потом снова на меня — уже так, что у меня под рёбрами неприятно, коротко сжалось. Не от страха даже. От понимания, что теперь это не только моя проблема.

— Да, — сказал он наконец.

Всего одно слово.

Его хватило. Потому что до этой секунды у меня ещё оставалась хоть какая-то жалкая лазейка: нервы, недосып, испорченная суббота, дурная реакция на дом, чувствительная голова, что угодно. Всё то, за что можно цепляться, пока не придётся признать, что происходит что-то, чему у тебя нет нормального, взрослого, городского объяснения.

А теперь лазейки не осталось.

Если даже Вельский, которого вообще трудно заподозрить в лишней впечатлительности, это почувствовал, значит, дело уже не только во мне.

За спиной кто-то из проектников кашлянул и тут же замолчал. Мир вокруг изо всех сил продолжал быть обычным. Машины. Гравий. Серое небо. Дом, который снаружи всё ещё выглядел просто старым домом, а не тем, чем он, видимо, был на самом деле.

Только воздух между нами и этим домом уже жил по каким-то своим правилам.

И хуже всего было даже не это.

Хуже было то, что какая-то часть меня уже поняла: если мы сейчас действительно зайдем туда вдвоём, обратно я выйду уже не с тем же самым знанием о себе, с которым приехала сюда утром.

Я слишком долго держалась за нормальную жизнь, чтобы не узнать это ощущение сразу.

Это был момент, после которого шаг назад сделать вряд ли получится , и, судя по тому, как Вельский смотрел то на меня, то на дом, он это тоже понял.

Глава 5

Я уже открыла рот, чтобы сказать хоть что-то: послать его к чёрту, согласиться или хотя бы потянуть время, — когда вдруг поняла, что не могу сделать нормальный вдох.

В какой-то момент воздух пошёл не туда, а под рёбрами неприятно, холодно стянуло. Я шагнула чуть в сторону, будто мне нужно было просто больше места, и тут же поняла: нет, дело не в месте. Меня реально сейчас может накрыть обморок.

Только не это.

Не здесь.

Не перед ним.

Я прижала ладонь к животу, больше машинально, чем осознанно, и выдохнула сквозь зубы.

— Черт, — пробормотала я почти себе под нос. Потом, уже тише, почти с надеждой, что если сказать это вслух, оно станет правдой: — Кажется, я всё-таки не выспалась.

Фраза прозвучала жалкой. Настолько жалкой, что мне самой захотелось зажмуриться.

Я подняла на него глаза.

Он смотрел очень спокойно. Без суеты, без этого лишнего мужского “сейчас я вас спасу”, которое я бы, наверное, не вынесла совсем. Просто смотрел — и по лицу было видно, что решение он уже принял.

Не про дом.

Про меня.

— На сегодня хватит, — наконец сказал он.

Вот так. Без колебаний. Без “может быть”. Без “если хотите”. И именно это почему-то задело почти так же сильно, как если бы он начал спорить.

— Я не…

— Хватит, Лада, — повторил он, всё тем же ровным голосом. — В машину.

Я несколько секунд просто смотрела на него, злясь уже на всё сразу — на дом, на себя, на эту испорченную субботу, на то, что он опять так спокойно решает, когда с меня довольно.

Но спорить в ту секунду у меня уже не осталось ни сил, ни достоинства.

Я молча пошла к машине, чувствуя, как внутри всё ещё нехорошо дрожит, будто тело запоздало догоняет то, что голова всё ещё пытается назвать обычным словом “усталость”.

Он пошёл не за мной, а сразу к своим сотрудникам.

Переключился мгновенно. И это было почти обидно — как быстро он умеет собраться обратно в себя.

Секунду назад стоял напротив так близко, что я всё ещё помнила его голос кожей, а теперь уже говорил с людьми об объекте, о замерах, о том, что делать дальше, и в его тоне снова звучала та самая собранность человека, который не даёт ситуации права на хаос.

Я стояла у машины и смотрела на него через ветреный серый день, чувствуя себя до смешного нелепо.

Потому что меня всё ещё слегка потряхивало изнутри.

Потому что дом стоял передо мной, и одного его вида уже хватало, чтобы в теле снова что-то неприятно сжималось.

Потому что я всё ещё помнила, как воздух натянулся между нами прямо здесь, на улице, и как Вельский это почувствовал тоже.

И потому что рядом с проектниками он выглядел совершенно нормально. Слишком нормально. Будто ничего такого и не случилось. Будто это не у него только что в глазах мелькнуло то самое опасное внимание, от которого мне стало холоднее, чем от ветра.

Очень хотелось отвернуться.

Ещё сильнее хотелось не смотреть, как именно он сейчас выстраивает вокруг произошедшего новый порядок.

Но я всё равно смотрела.

Он говорил тихо, но так, что рядом с ним все сразу становились чуть быстрее и чуть точнее.

Один из сотрудников держал перед собой погасший планшет, как вещдок, от которого ещё не придумали, куда избавиться. Второй что-то показывал на плане. Третий стоял с телефоном у уха, уже без прежней рабочей расхлябанности, которую люди обычно позволяют себе на объекте, если уверены, что всё идёт более-менее по плану.

Более-менее, видимо, закончилось.

— Эту комнату пока закрыть, — сказал Вельский, не повышая голоса. — Никому туда не лезть.

— До повторного осмотра? — спросил кто-то.

— До моего решения.

И вот в этой короткой формулировке было всё. Не “посмотрим”. Не “пока”. Не “наверное”. Дом уже перестал быть просто неудобным объектом и снова стал чем-то, что он держит в руках лично. Не доверяет. Не отпускает.

Он продолжал давать распоряжения, а я ловила себя на том, что начинаю слушать не слова даже, а тон. Как он это делает. Как быстро собирается. Как легко становится центром любой сцены просто потому, что остальные рядом с ним автоматически начинают выравниваться под его ритм.

Наверное, будь я в другом состоянии, меня бы это просто раздражало как привычка большого начальства всё тянуть на себя. Сейчас раздражение шло вперемешку с чем-то еще — с тем, что он уже успел выйти для меня за пределы кабинета, костюма и всех тех понятных рамок, в которых его ещё можно было считать просто большим, совершенно бесчувственным начальником.

Я видела его рядом со мной в тот момент, когда дом среагировал сильнее и теперь любой его спокойный жест почему-то воспринимался острее.

— Документы пока никому не отправлять, — продолжал он. — Замеры перепроверить. Всё, что было по второму этажу, — отдельно.

— Сегодня? — уточнил один из мужчин.

— Сегодня.

Разумеется.

Даже если мир слегка съехал со своих рельс, у Александра Леонидовича всё равно будет список на сегодня.

Я почти позавидовала этой его уверенности.

Потому что уже в следующую секунду он коротко повернул голову и бросил на меня один взгляд. Просто посмотрел — и мне опять стало до смешного ясно, что как бы он ни разговаривал сейчас с другими, часть его внимания всё равно всё это время стоит рядом со мной у машины.

Очень хотелось сделать вид, что я этого не понимаю.

Очень хотелось не понимать.

Но сегодняшний день явно было не про удачные притворства.

Вопрос прозвучал почти у меня за спиной.

Негромко. По делу. Тем самым рабочим тоном, которым обычно обсуждают перенос времени, новый поиск подрядчика или замену человека, не оправдавшего ожиданий.

— Александр Леонидович, — сказал мужчина из тех, кого я до этого успела определить для себя как кого-то из ближнего круга. Не охрана. Не просто проектник. Скорее тот самый человек, который понимает, где и когда можно говорить без лишних слов. — По помощнице тогда ставить собеседования на следующую неделю?

У меня внутри как будто что-то тихо, очень аккуратно оборвалось.

Я даже не сразу поняла, что дышать перестала.

Вот так.

Конечно.

А как ещё это должно было выглядеть со стороны?

Новая помощница. Неделя работы. На объекте едва не сложилась. Огрызалась на шефа. Стояла с лицом человека, которого сейчас стошнит либо от дома, либо от собственной жизни. Очень логично. Очень разумно. Очень по-человечески — заменить до того, как станет ещё хуже.

Мне стало жарко. Настолько не к месту, что я почти машинально сильнее запахнула пальто, хотя ветер по-прежнему был холодный.

Мужчина, задавший вопрос, кажется, даже не знал, что я слышу. Или знал, но не придавал этому значения. В системе, где решения принимают быстро, чувства низшего персонала обычно не входят в обязательный пакет учёта.

И хуже всего было не это.

Хуже всего было, что формально он был прав.

Я тоже, наверное, на месте любого нормального зама или руководителя подумала бы примерно так же.

Девушка не тянет. Девушке нехорошо. Девушка, возможно, не выдерживает режим. Надо начинать искать замену, пока не развалилось всё остальное.

То есть даже обидеться толком не на что.

И всё равно меня задело так, что под рёбрами сразу стало пусто и больно, будто этот будничный вопрос попал ровно туда, куда не надо.

Я смотрела на дом, на забор, на траву, на что угодно, только не на людей, и слишком ясно понимала: вот он, корпоративный мир. Вот так это и выглядит со стороны. Не “особенная реакция”, не “ключ к происходящему”, не весь тот странный, тяжёлый, почти невыносимый воздух, который только что натянулся между мной, Вельским и домом.

А просто помощница, с которой, видимо, пора расставаться.

Вельский ответил не сразу.

Совсем недолго — молчал секунду, может, две. Но этой секунды мне хватило, чтобы внутри уже успело случиться всё: злость, стыд, попытка сделать лицо, будто я ничего не слышала, и очень дурное желание уйти к чертовой матери самой, не дожидаясь, пока меня вежливо снимут с должности в рамках рабочей оптимизации.

Потом он сказал:

— Не нужно.

И всё.

Тем же голосом, которым до этого говорил про замеры, документы и закрытую комнату.

Я подняла на него глаза раньше, чем успела подумать, надо ли.

— Понял, — отозвался тот так же буднично и сразу переключился на что-то ещё, как будто речь только что не шла о моей работе и, возможно, о моём ближайшем будущем.

Нормально.

Всё очень нормально.

Я опустила взгляд на крышку своей термокружки и внезапно слишком остро почувствовала, как устала.

Не физически даже. Физически тоже, конечно, но это было бы даже проще. Хуже было другое: всё сдвинулось слишком быстро.

С утра я всего лишь пыталась пережить субботу без подвигов. Потом был дом. Потом воздух. Потом его рука на моём запястье. Потом это “не нужно”, сказанное так, будто он уже решил что-то важное, а я опять не успела даже понять, в какой момент стала частью этого решения.

По-хорошему, меня должен был сейчас радовать только один факт: работу мне, видимо, пока оставили.

Но радости не было.

Было странное, злое, почти обидное чувство, что он вообще не имел права отвечать так быстро.

Как будто я не просила у него этой лояльности.

Как будто мне было проще, когда всё сводилось к раздражению.

Как будто его спокойное “не нужно” зачем-то сделало всё ещё менее простым.

Я ненавидела, когда мужчины усложняли мне жизнь не романтикой, а решениями.

Когда он наконец подошел ко мне, я уже успела натянуть на лицо самое нейтральное выражение из доступных.

Получилось, подозреваю, не очень.

— Поедем, — сказал он.

— Уже всё?

— На сегодня — да.

“На сегодня” мне не понравилось сразу. В этих двух словах уже слышалось, что сегодняшним днём дело не закончится, и я ещё не решила, готова ли я это знать. После всего, что только что между нами произошло, мы всё равно должны были сейчас просто сесть в машину и выглядеть как вполне обычный начальник со своей помощницей, которые закончили выезд и возвращаются в город.

Вот только ничего обычного в этом уже не было.

Я села в машину, пристегнулась и уставилась в окно ещё до того, как он обошел капот. Просто чтобы не ловить свое отражение в стекле и не видеть на лице всё то, что я пока не собиралась раскладывать по полочкам.

Когда он сел за руль, внутри стало вдруг слишком тихо. Как будто после дома тишина в машине тоже обрела другой вес, и в ней теперь было слишком много всего невысказанного.

Он завёл двигатель.

Мы выехали со двора.

Я смотрела на дорогу, на серые заборы, на редкие деревья, на чужие машины, на всё подряд, только бы не поворачивать голову и не думать о том, что рядом сидит человек, который сегодня: заметил слишком много, не дал мне развалиться,не списал меня, и, кажется, теперь знает про меня что-то, чего я сама пока не умею назвать.

Очень плохой набор для одной субботы.

— Вам лучше? — спросил он через несколько минут.

Я усмехнулась почти без звука.

Ну конечно. Не “как вы”. Не “вам нужно домой?”. Не “может, воды?”. Всё так же сухо, всё так же по делу. И именно поэтому отвечать ему честно было даже легче.

— Немного, — сказала я.

Голос прозвучал глуше, чем мне хотелось. Не жалко, не слабо, просто так, как бывает после недомогания, когда самое острое уже отпустило, а вместо него остаётся неприятная внутренняя пустота.

Он кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

— Хорошо.

Я устало прикрыла глаза на секунду.

— Не говорите это так.

— Как?

— Как будто вы опять что-то для себя отметили.

Он не ответил сразу. Сначала перестроился, пропустил машину слева и только потом, всё тем же спокойным голосом, сказал:

— Я не веду список.

Я посмотрела на него. Спорить всерьез уже не было ни сил ни желания, но и оставить это без ответа тоже не получалось.

— Не верю.

— Это ваша проблема.

Обычно после такой фразы я бы обязательно огрызнулась еще раз.

Сейчас сил хватило только отвернуться к окну и сделать вид, что меня больше интересует дорога, чем мужчина рядом, который почему-то всё время умудрялся говорить так, будто знает обо мне на один факт больше, чем мне хотелось бы.

Обратная дорога тянулась не особенно долго, но внутри машины время шло как-то странно.

Мы почти не говорили. Машина шла ровно, город медленно приближался, а тишина между нами всё ещё была слишком тяжёлой для обычной дороги с объекта.

Зато пару раз звонил его телефон.

Первый звонок был нерабочий — это я поняла не по словам даже, а по тону. Не мягкому, нет, до такого Александр Леонидович, видимо, в принципе не опускался, но всё-таки другому.

Он выслушал, коротко сказал, что нет, сегодня не получится, потом после паузы добавил: “«Извинись за меня. В другой раз.”. И по тому, как прозвучало это спокойное “в другой раз”, я вдруг с неприятным удивлением поняла, что у него, оказывается, есть какая-то жизнь за пределами кабинета, совещаний и привычки смотреть на людей так, будто они слегка недоработанный отчёт.

Это почему-то задело отдельно. Не потому что мне было до этого какое-то дело. А потому что я, видимо, уже слишком удобно уложила его в голову как человека, который состоит только из работы, контроля и дорогого холода. А тут вдруг влезло что-то ещё — короткое, непонятное, чужое, от чего он не стал мягче, но стал чуть менее невыносимым.

Второй звонок вернул всё на место.