Мой босс — Кощей

— Не начинай.

— Я ещё даже не начал. Иди сюда, — он притянул меня к себе за локоть, быстро поцеловал в висок и сразу отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть нормально.

Без взгляда, от которого хотелось спрятаться. Без этой точности, от которой сразу хотелось проверить, как именно ты сидишь, стоишь и дышишь. Отлично. Уже и мужчины в голове начали делиться по манере смотреть.

— Всё настолько плохо? — спросил Макс уже тише.

— Не настолько, чтобы я отказалась от еды.

— Значит, жить будем.

И вот за это я его любила. Не за еду саму по себе, конечно, хотя она тоже никогда не вредила отношениям. За то, что он почти всегда подходил ко мне с той стороны, где я ещё оставалась человеком, а не набором реакций и скрытых раздражений.

Он открыл мне дверь машины, я села, захлопнула её за собой и поймала этот первый нормальный, не офисный момент тишины.

Машина у Макса пахла кофе, холодным воздухом и чем-то его — не парфюмом даже, а обычной мужской жизнью: ткань, кожа, немного улицы. Ничего ледяного. Ничего слишком точного. Ничего, от чего хотелось бы сразу проверить, как сидит на тебе собственная кожа.

И только тогда я поняла, насколько устала.

— Так, — сказал Макс, заводя машину. — У меня есть два сценария. Первый: мы сейчас едем и быстро, как приличные люди, ужинаем где-нибудь вне твоего района, пока пятница совсем не сожрала остатки цивилизации. Второй: я везу тебя домой, покупаю тебе что-нибудь вредное и калорийное по дороге, и ты рассказываешь мне, кто именно сегодня должен умереть.

— Всё-таки еда у тебя идёт раньше сочувствия

— Только для избранных. И только когда у них лицо, как у человека, который мысленно уже кого-то закопал, но еще выбирает место.

Я фыркнула и уставилась в окно.

Машина медленно выруливала из потока офисного выезда, вокруг мигали стоп-сигналы, кто-то сигналил, кто-то внаглую лез без поворотника, и всё это почему-то действовало успокаивающе.

Обычный московский вечер. Нормальные человеческие раздражители.

Прекрасно. Дайте два.

— Так что? — спросил Макс. — Ужин спасти или ты уже совсем в режиме “не трогайте меня, я опасна”?

— Я не опасна.

— Лад, ты однажды запустила в стену кружкой только потому, что тебе три раза подряд прислали “просто напоминаю”. Не льсти себе.

— Это был заслуженный бросок.

— Не спорю. Но стене было обидно.

Я всё-таки улыбнулась — коротко, без особой радости, но уже живее. Макс это заметил сразу, как всегда замечал всё, что касалось меня не впрямую, а по касательной. В этом, кстати, и была его большая сила. Он не продавливал. Не лез с вопросами как буром. Просто сидел рядом, чуть шутил, чуть ждал, и я обычно сама начинала говорить, когда внутри переставало звенеть.

— Значит, не домой? — уточнил он.

— Не знаю.

— Тогда поедем есть. Если ты совсем развалишься по дороге, я сделаю вид, что это было моё решение с самого начала.

— А если я развалюсь в ресторане? — спросила я, удивляясь тому что мне почти не пришлось заставлять себя улыбнуться, это получилось само, правда очень устало.

— Возьму десерт и буду поддерживать тебя углеводами.

— Очень романтично.

— Я стараюсь, — сказал он легко, но не отвлекаясь от дороги. Вёл аккуратно, уверенно, спокойно. Вообще весь Макс был какой-то внятный. Из понятной среды. Из понятного ритма жизни. С ним не надо было додумывать вторые смыслы там, где тебе и первого уже достаточно.

Если он шутил — это была шутка. Если злился — это было видно. Если был доволен — еще виднее.

Анти-Вельский, подумала я и тут же мысленно выругалась.

Вот только этого мне сейчас и не хватало — сравнивать совершенно бесчувственного начальника с мужчиной, который ухаживает за мной и видит во мне девушку.

— Так всё-таки? — спросил Макс, бросив на меня быстрый взгляд. — Ужин или сразу домой?

— Давай ужин, — мне не нужно было даже думать чтобы предпочесть вкусную еду одинокому вечеру и пустому холодильнику, в котором из еды только кефир осиался, да и тот ккплен еще до работы у Вельского.

— Вот. Узнаю свою девочку, — Макс мягко и ободряюще улыбнулся, от него эти слова не воспринимались мужским превосходством и от этого становилось легче дышать. — Пока человек ещё способен хотеть еду вне квартиры, не всё потеряно.

Он включил поворотник и перестроился.

— Я забронировал столик. На всякий случай.

— Ты слишком хорошо меня знаешь.

— Неправда. Если бы я слишком хорошо тебя знал, я бы уже понимал, что с тобой сделал этот твой идеальный офис.

— Он не идеальный, — несмотря на усталось и тяжелую после бесконечных таблиц и сводок голову, фырканье у меня получилось очень бодрым и злым. — Идеальный гроб из стекла и бетона, если уж быть точгой, — добавила я, пробурчав это себе под нос.

— Прости., —Макс усмехнулся. — Ледяной офис твоего ледяного босса. Давай все же не будем шутить про гробы, тем более в пятницу вечером, — я удивленно подняла бровь на это высказывание.

Никогда не считала Макса суеверным или верящим в мистику и именно поэтому мне было хорошо и комфортно с ним. Одним фактом своего существования он как будто доказывал что мир именно такой, каким кажется, каким его описывают рациональныа люди и сейчас меня очень сильго царапнули эти слова, особенно на фоне произошедших неполадок с офисной техниклй.

Я повернулась к нему.

— Ты реально так о нём думаешь? — я перевела разговор в более безопасную плоскость.

— Лад, ты второй раз за неделю выходишь оттуда с лицом человека, которого очень вежливо, очень дорого и очень качественно доводили.

Я фыркнула.

— “Очень дорого” — это хорошая формулировка, — даже с той усталостью, злобой за сорванный выходной я не могла не оценить сказанное Максом.

— Я стараюсь быть точным, — он хмыкнул. —Это, видимо, заразно.

И вот тут мне вдруг стало по-настоящему смешно. На полсекунды. На один выдох. Но это уже было достаточно, чтобы внутри стало чуть меньше острых углов.

Рядом с Максом всё ещё существовала версия жизни, в которой можно было выйти поужинать, обсуждать начальство в дурацких формулировках и злиться на то, что тебе испортили субботу, а не чувствовать, как тебя что-то медленно тащит туда, куда ты не собиралась.

Очень хотелось удержаться именно за это настроение.

Ресторан был тёплый, шумный и нарочно уютный. Из тех мест, где свет делают таким, чтобы все выглядели чуть красивее и чуть менее честно уставшими, чем на самом деле. Мне это обычно нравилось. Сегодня я поймала себя на том, что сижу со стаканом воды и впервые за вечер не проверяю себя на каждом слове.

Макс говорил про какую-то безумную историю у себя в команде, где один человек три часа доказывал, что баг “скорее философский, чем технический”, и я даже смеялась в нужных местах, но всё это время часть меня продолжала жить где-то отдельно. Не в ресторане. Не в пятнице. Не напротив нормального мужчины, который только что отодвинул мне тарелку с пастой и смотрел так, будто я всё ещё вполне решаемая задача.

Вельский забрал у меня субботу.

И вот сам факт этого почему-то сидел в голове сильнее, чем следовало бы. Даже не потому, что я так уж мечтала о великих выходных. А потому, что сделал он это слишком спокойно. Как будто я не человек с планами, а часть рабочего пакета, которую просто перенесли в другой слот.

— Лада, — он произнес мое имя очень тихо и наверное от этого я вынырнула из своих печальных мыслей.

Я моргнула.

— Что?

— Я третий раз спрашиваю, ты живая или просто очень культурно ненавидишь моё общество?

— Прости, — я зло дернула прядь волос за ухо. Предательница, ога мешала мне жить еще с обеда.

— Так. Нет, — Макс упрямо мотнул головой, мне не часто приходилось видеть его таким, мгновенно собравшимся и серьезным. — Не отделывайся этим. Что случилось?

Я уставилась в тарелку.

Макс не любил вытягивать. Но и делать вид, что ничего не замечает, тоже не умел. В этом смысле он был очень правильный. Очень неудобно правильный.

— Ничего, — сказала я упрямо, осознавая что признаться что планы на завтра отменяются, но как маленький ребенок пыталась ухватиться за коооткий миг, когда для меня катастрофа уже случилась, а для важного для меня человека все еще осталось как прежде.

Он поднял бровь.

— Ты это сейчас так для разогрева соврала?

— Я не вру, — хотелось зажмурться и провалиться под землю от стыда за то, как жалко это прозвучало.

— Лад, у тебя лицо женщины, которая мысленно уже ведет судебный процесс, — терпеливо произнес Макс.

Я провела пальцем по краю стакана.

— Мне испортили субботу.

— А-а. Вот оно что, — протянул он понимающе.

— Угу, — я кивнула, поморщившись.

— Насколько испортили? Дедлайн, зум, отчет который горит до обеда, а на самом деле может подождать еще пвру месяцев? — его легкий и веселый тон заставил меня немного расслабиться и даже на мгновение поверить в то, что все еще можно исправить с помощью вкусного ужина и оптимизма.

— Работой, — осторожно начала я,

Макс откинулся на спинку стула.

— Это я уэе понял, — Макс ободряюще улыбнулся. — А теперь, грибочек, рассказывай конкретно что такого случилось, что ты настолько грустная и сосредоточенная, как будто завтра у вас планируется запуск шатла в космос, а половины проектной документации нет в принципе.

Я слабо улыбнулась. Да, дурацкое, совершенно не правильное и не ромартичное прозвище, которое он использовал только тогда, когда собирался по-настоящему привлечь мое внимание. Это лучше, чем "операционочка моя", а на банальное "лисенок" или "кудряшка" программист с душой грибника лишь морщился.

— Завтра выезд на какой-то объект. В десять, — призналась я, на мгновение зажмурившись. Так можно было сделать вид что я не увижу разочарование на лице Макса

— Серьезно? Завтра? В субботу?— в голосе помимо недовольства слышалось искреннее удивление. — А яего не в воскресенье? Ечли портить уж выходные людям, то делать это более качественно, — я закатила глаза на такую фразу, но едва ли не впервые за вечер улыбнулась искренне, без тревоги и следов усталости.

— Да, — я развела руками. — Видимо, в воскресенье у него самого какие-то планы, поэтому он портит людям жизнь в свободное от них время, — представить, что у Вельского есть "планы" помимо работы было сложно, но воображение у меня всегда было богатым.

Макс несколько секунд молчал.

Не скандально. Не зло. Просто молчал так, как молчат люди, которым сказали что-то очень обычное по форме, но не по внутреннему ощущению.

— У нас же были планы, — сказал он.

Я пожала плечами, как будто от этого могло стать менее неприятно.

— Видимо, Александр Леонидович считает, что наличие субботы — это досадная ошибка в расписании, — я сама удивилась, как легко и весело это прозвучало.

Макс тихо выдохнул через нос.

— Он у тебя точно человек? — уточнил он.

— Пока не доказано обратное, — я хмыкнула. — Боюсь, не тебе одному ртходит в голову этот вопрос.

— Ты шутишь, а меня вот это вообще не радует.

Он сказал это спокойно, но у меня внутри всё равно неприятно кольнуло. Не потому, что он был неправ. Потому что был как раз слишком прав в своей, нормальной, человеческой логике.

— Макс, это работа, — сказала я уже спокойнее. Самое страшное сказано, выходные испорчены официально и на смену злобы пришло удивительное после такой напряженной недели спокойствие.

— Я вижу.

— Иногда так бывает.

— Иногда — да, — он поморщился. — Но у тебя это “иногда” за одну неделю уже какое-то слишком концентрированное.

Я вскинула глаза.

— Ты сейчас к чему?

— К тому, что я не дурак, Лад.

Тон у него не изменился. Он не нападал. Не обвинял. Просто перестал шутить.

— Я понимаю авралы. Понимаю странных начальников. Понимаю, когда работа лезет в жизнь. Но ты за эти несколько дней как будто всё время чуть-чуть не здесь.

Я сжала пальцы на салфетке.

— Это просто новая работа.

— Угу.

Это его “угу” мне не понравилось сразу.

— Ты не веришь?

— Я верю, что ты так сейчас это видишь.

— А ты как видишь?

Он посмотрел на меня долго. Не тяжело, не испытующе, без Вельского этого мерзкого внутреннего сканирования. Просто честно.

— Как будто тебя туда втянуло быстрее, чем ты сама рассчитывала.

И вот от этих слов мне вдруг стало холодно.

Потому что я и сама примерно так это ощущала. Только не собиралась слышать это вслух от человека, рядом с которым ещё хотелось сделать вид, что у меня всё под контролем.

Я улыбнулась. Не очень удачно.

— Это называется “работа в крупной компании”.

— Это называется “ты ешь, как человек, который мысленно уже снова не здесь”.

— Макс, — тихо сказала я.

— Что?

— Не надо… — гооос вышел еще тише. — Пожалуйста.

Он отвел взгляд первым. Спасибо ему и за это тоже.

— Ладно, — сказал он. — Не буду.

Но осадок уже остался. Маленький. Не ссора. Не даже спор толком. Просто тот самый первый тихий сдвиг, после которого потом может начать меняться слишком стремительно и, конечно, не в лучшую сторону.

Мы доели не в тишине, но и не так, как обычно.

Макс ещё пару раз пытался вернуть вечер в нормальный ритм — спросил про книгу, которую я недавно таскала с собой, рассказал про мать, которая умудрилась снова поссориться с доставкой воды, даже показал мне мем из рабочего чата, и я честно смеялась. Но не до конца. Всё время как будто одной ногой стояла уже в завтрашнем дне.

Он это видел.

Я видела, что он видит.

Вот и вся романтика пятничного ужина после тяжёлой недели.

Когда мы вышли на улицу, город уже окончательно погрузился в пятничный вечер. Машины тянулись сплошными потоками, у входа кто-то курил, кто-то ловил такси, кто-то целовался так, будто у него в принципе не существует субботних рабочих выездов и мужчин по имени Александр Леонидович.

Макс молча открыл мне дверь машины. Я села. Он обошел капот, устроился за рулём и не трогался несколько секунд.

— Скажи честно, — проговорил он, глядя на меня в упор. — Он всегда так делает?

— Кто?

— Твой начальник. Забирает у тебя выходные с лицом, будто это естественный ход вещей.

Я уставилась на него, моргнув несколько раз и пытаясь уложить этот вопрос и реальность, в которой новая работа у меня всего ничего.

— Я работаю там неделю, — напомнила я, потом нахмурилась, осознав что это был намек на то, что за одну неделю уже слишком многое изменилось.

— И уже второй раз слышу про него больше, чем мне хотелось бы.

Вот.

Вот это и было первым настоящим уколом.

Не ревность. Не драма. Просто нормальная человеческая реакция на то, что в наш вечер слишком явно сел третий — не человек даже, а чужая работа, чужой ритм, чужая власть.

— Макс, это не про него, — сказала я.

— Тогда про что?

— Про то, что у меня новая работа, — я прикусила губу, сейчас я думала даже не про договор о не разглашении который подписала вместе с бумагами о приеме на работу, вернее о продаже себя в рабство судя по количеству рабочих часов, а о том как уложить все впечатления прошедшей недели в короткую, понятную и желательно не слишком злую формулировку. — С большими объектами, странным графиком и начальником, который, видимо, не считает субботу уважительной причиной.

— И тебе это нормально?

— Мне это не нравится.

— Но ты едешь, — нет, в его голосе не было истерики или жесткости, но неудовольствие сорванным выходным читалось вполне крнкретно.

Я отвела взгляд.

— Да, — почти шепот.

Он кивнул, всё так же глядя на дорогу перед нами, где пока ещё не ехал.

— Понял, — голос совершенно ровный и от этого только хуже.

Вот уж чего я терпеть не могу, так это мужское “понял”, после которого становится ясно: ничего ты не понял, но сейчас либо сдержался, либо временно отложил.

— Только не начинай, пожалуйста.

— А что я должен начать?

— Вот это всё.

— Какое именно “всё”, Лада? — он почти сорвался, это было видно по тому как Макс сжимает зубы и напрягает челбсть, но голос не повысил и я была ему за это искренне благодарна.

Я молчала.

Потому что ответ был дурацкий. Потому что я сама еще не знала, где именно проходит линия между “он просто начальник” и “он уже слишком сильно влез в мою жизнь”. Потому что Макс, сидящий рядом, был слишком нормальным, а я слишком устала.

Он завёл машину.

— Я не собираюсь с тобой сейчас ругаться. Правда. Но мне не нравится, когда тебя так легко выдергивают из жизни и ты делаешь вид, что это ничего не значит.

Я уставилась в окно. От его слов, сказанных таким спокойным тоном, после неловкого вечера, внутри меня проснулась совесть. Можно бескрнечно оправдывать эту ситуацию новой работой, хорошей зарплатой и блестящиии перспективами, но у нас с Максом и правда долгие отношения. Слишком удобные, чтобы назвать их страстью и слишком спокойные, чтобы назвать любовью, но крепкие, уже больше похожие на дружбу и разочаровывать таких близктх людей всегда в разы сложнее и большее чем незнакомцев.

— Иногда это правда ничего не значит, — сказала я тихо.

— Угу, — буркнул он.

— Прекрати так говорить, — мне снова почти захотелось заплакать от усталости. Слишком много противоречивых эмоций и слишком тяжелая неделя чтобы удерживать спокойствие дальше.

— Как?

— Как будто ты уже всё про меня понял, — вместо усталости пришла злость. Хорошо ему вообще говортть, у него нет козла-начальника за которым пртходится бегать с планшетом и одновременно держать в памяти слишком много мелочей его жизни, забывая про свою.

Он повернул голову ко мне. Ненадолго, но достаточно.

— Нет. Я как раз не понимаю, — произнес наконец после паузы. — И это меня раздражает.

Вот это было честно. И от честности, как назло, только больнее.

Я закрыла глаза на секунду.

— Я сама пока не очень понимаю.

Он ничего не ответил сразу. Просто тронул машину с места, встраиваясь в поток, и только через пару минут сказал уже мягче:

— Ладно. Тогда давай так, — Макс глубоко вздохгул и даже улыбнулся, как человек который принял не решение, а некий комрромисс, который устоотт его хотя бы отчастт. — Завтра отработаешь своё загадочное начальственное рабство, а вечером ты моя. Хотя бы на еду.

— Это звучит как сделка.

— Это звучит как человек, который не хочет отдавать тебе все выходные какому-то мужику в костюме.

Я хмыкнула.

— Ты сейчас как будто сам не заметил, насколько это прозвучало.

— Я многое в себе готов принять. Но не готов радостно отдавать тебе субботу.

Вот здесь я всё-таки потянулась к нему и коротко сжала пальцами его запястье.

— Я постараюсь не застрять там до ночи.

— Постарайся.

Первый момент, где моя “обычная жизнь” перестала принимать новую работу как просто работу.

Квартира встретила меня тишиной.

Не торжественной, не уютной даже, а моей.

Той, в которой слышно, как щелкает замок, как глухо падают ключи в керамическую чашу у зеркала, как шуршит пальто по вешалке.

Я всегда любила этот первый момент после улицы, когда квартира еще не успела принять тебя обратно целиком, а ты уже успела понять, что снова одна.

После ужина с Максом стало легче. Не так, чтобы прямо отпустило, но хоть чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы переодеться, умыться и не чувствовать, будто день всё ещё стоит рядом в обуви.

Я прошла в комнату, бросила телефон на кровать, включила только одну лампу и на секунду просто остановилась посреди своего обычного, понятного, человеческого пространства.

Книжный стеллаж. Кресло у окна, заваленное пледом и двумя книгами сразу, потому что дочитать одну мне, конечно, срочно надо было именно в тот момент, когда началась новая работа. Чашка, забытая на подоконнике с утра. Сумка. Босые ноги на прохладном полу.

Вот это было нормальным. Моим.

Без Вельского. Без его кабинета. Без этой отвратительной манеры говорить так, будто он уже на два шага впереди, а ты ещё только думаешь, обижаться тебе или нет.

Я подняла телефон, проверила время, завела будильник на утро и пошла на кухню за водой.

Там, у раковины, стояла старая деревянная коробка для чая, доставшаяся мне ещё от бабушки. Нелепая, тёмная, со стертым рисунком на крышке, которая давно уже плохо закрывалась, но выкинуть её у меня всё время не доходили руки. Да и не то чтобы хотелось. Вещь как вещь. Просто своя.

Я открыла ее, чтобы взять пакетик, и поймала запах сухих трав.

Слишком сильный для обычной коробки с чаем. Терпкий, немного горький, как будто внутри лежало что-то не из магазина, а из чужих рук и чужой старой логики.

Я застыла на секунду.

Потом раздраженно закрыла крышку.

Нет.

Не сегодня.

У нас в семье вообще было несколько вещей, которые лучше было не трогать, если не хочешь случайно открыть разговор, в котором всё время будет слишком много полутонов и слишком мало нормальных ответов.

Прабабка, про которую говорили либо шепотом, либо с раздражением.

Какие-то травы, которые бабушка до самой смерти держала в стеклянных банках и отмахивалась, если ее спрашивали зачем.

Манера некоторых женщин в нашей семье говорить “не ходи туда” таким тоном, будто речь не про район и не про подъезд, а про что-то совсем другое.

Я всё это много лет складывала в папку под названием “странная семейная байка, не имеющая ко мне отношения”.

Очень удобная папка. Очень выручала.

Я налила воды, не взяла никакого чая и вернулась в комнату уже с неприятным осадком на краю сознания. Не тревогой. Даже не мыслью. Просто крошечным царапающим ощущением, будто день никак не хотел от меня отлипнуть и теперь лез в дом по самым дурацким бытовым трещинам.

Я села на край кровати, взяла с тумбочки книгу, открыла на заложенной странице и поняла, что читаю одну и ту же строчку в третий раз.

Отлично.

Спасибо.

Очень продуктивный вечер взрослой женщины с нормальной жизнью и не слишком нормальным начальником.

Вещи на завтра я собирала так, будто если сделать это слишком аккуратно, всё и правда останется просто рабочим выездом.

Джинсы. Свитер. Тёплое пальто. Заряженный телефон. Пауэрбанк. Термокружка на утро. Ничего такого, что отличало бы “поехать посмотреть один дом по работе” от “поехать в неизвестное и при этом пытаться не выглядеть идиоткой”.

Я положила сумку на стул у двери и ещё раз посмотрела на будильник.

08:00.

Прекрасно.

Вельский будет ждать у офиса в десять, и от этой самой мысли уже хотелось проснуться уставшей.

Я выключила большой свет, оставив только лампу у кровати, и легла, привычно подтянув одеяло к подбородку.

За окном кто-то хлопнул дверью машины. Снизу проехал автобус. Где-то в соседнем доме лаяла собака. Обычная городская ночь. Нормальная. Живая. Безо всякой мистической ерунды, которую мне сейчас вообще не хотелось пускать в голову.

Это просто работа.

Просто один дом.

Просто суббота, которую испортили.

Просто мужчина, который не умеет разговаривать с людьми как человек, но почему-то решил, что я нужна ему именно завтра.

Я перевернулась на бок.

Закрыла глаза.

Снова открыла.

В темноте комната выглядела своей — и всё равно не до конца успокаивала. Внутри сидело то самое неприятное чувство, которое невозможно было назвать честно, не начав тут же над собой смеяться.

Не страх. Не тревога даже. Скорее настороженность. Как если бы часть меня уже услышала что-то раньше головы и теперь тихо ждала, когда я наконец перестану делать вид, что ничего такого нет.

Есть работа. Есть дом. Есть Макс, которому я испортила субботу вместе со мной. Есть один выезд, который наверняка окажется просто старым домом с плесенью, сквозняком и очередным поводом для Вельского смотреть на меня так, будто он что-то понял раньше меня.

И всё.

Я повернулась на спину и уставилась в потолок.

Вот только тело, кажется, со мной не соглашалось.

Оно уже собралось. Уже ждало.

Это бесило сильнее всего, потому что я всё ещё очень хотела верить: завтра будет просто работа.

А значит, спать надо было сейчас.

Я потянулась к лампе, выключила свет и в темноте вдруг очень ясно поняла одну неприятную вещь: у завтрашнего дня на меня уже были свои планы.

И от этого стало совсем не по себе.

Глава 3

Будильник зазвонил в восемь, и первой моей мыслью было не “доброе утро”, не “черт” и даже не “зачем я вообще вчера жила”.

Первой мыслью было: он ведь реально будет ждать у офиса в десять.

Я лежала с закрытыми глазами, слушала, как телефон продолжает вибрировать на тумбочке, и очень ясно понимала одну простую, неприятную вещь: пятничный вечер, Макс, ресторан, обычная жизнь — всё это закончилось, как только я выключила свет.

Сегодня был не “выходной, который чуть-чуть испортили”. Сегодня была работа, которая залезла в субботу и теперь стояла у меня над душой с точностью будильника.