Шансы на смерть 1 к 1000. Смертельного ритуала еще надо добиться_04

Варн ответил шутливым жестом присяги, но конверт убрал во внутренний карман так тщательно, что я проследила за его рукой до конца. На следующем повороте он всё ещё стоял у развилки, высматривая улицу, которая вела к складам.

У Медной улицы друг напротив друга стояли конторы ставок и служба учёта частных наблюдений. На обожжённой карточке Сайрена значился второй адрес. Утром я передала ему через дежурного час своего посещения: после вчерашнего предупреждения идти сюда одной было бы глупо, а приписывать ему заботу я пока не собиралась.

Он ждал у боковой лестницы, перенеся вес на здоровую ногу. Когда я показала карточку, Сайрен окинул взглядом открытый вход и мой пропуск.

— Решила предъявить улику в очереди, чтобы каждому досталось по взгляду? Сюда.

Служащий за стеклом узнал фамилию Тосс и выдал реестр оплаченных временных окон без имён покупателей. В прошлогодней строке западный сектор оставался вне наблюдения двенадцать минут в день гибели Мейсы. На нынешнем этапе сходный промежуток проходил под другой статьёй оплаты. Я переписала оба номера и только после этого обратилась к Сайрену.

— Те двенадцать минут — твоя работа?

Он усмехнулся, оценив вопрос так, будто я снова неверно поставила ногу перед ударом.

— Серьёзно, Одэн? Я продал расчёт слабых мест наблюдения. Дату в этом реестре выбирал покупатель. Если хочешь прижать меня документом, возьми карточку покупателя, а не строку без подписи.

— Твоей фамилии хватило, чтобы нам показали реестр. Почему мне верить, что её не хватило убрать оттуда твою собственную?

— Не верь. — Сайрен придвинул к служащему запрос о проверке записи. — Заодно выясни, когда я перестал быть стороной сделки. Два служащих подтвердят это лучше, чем мои объяснения.

Он поставил подпись под запросом. Номер владельца расчёта обещали выдать только после проверки в двух отделах; сегодня нам достались даты, суммы и подтверждение, что окна продолжали покупать после прежней продажи Сайрена. На лестнице задержались две студентки Военного огня, узнавшие его через открытую дверь. Он не стал объяснять им, почему находится здесь со мной.

— За спасённую ногу это пока вся твоя благодарность? — спросила я у выхода.

— Ты пришла за покупателем, а получила способ его установить. Благодарность тут ни при чём. — Он отступил, освобождая проход, и больная нога на миг подвела его. Помощи Сайрен не попросил. — Проверяй мою подпись тоже. Только в следующий раз подготовь обвинение, на которое нельзя ответить номером карточки.

Я вышла, оставив его у лестницы. Проверить подпись я действительно собиралась — через людей, которым не нужно было защищать фамилию Тосс.

В блокноте я оставила три вопроса для людей, не заинтересованных в его самооценке: Варн мог проверить, не возил ли курьер груз по адресу покупателя; Венс — узнать, не приобретали ли Арделы тот же выпуск закрытой рассылки; Дэмед — сопоставить минуту из конторского реестра с академическим журналом. Ничей ответ по отдельности не делал Сайрена убийцей или невиновным. Зато он сам больше не оставался единственным человеком, от которого зависела проверка его прошлого рассказа.

Из служебного входа я вышла с неприятным знанием: определить цену минуты было проще, чем назвать человека, получившего её. На мостовой ждал газетчик. Он выкрикивал вчерашние результаты, как будто сам вытаскивал кандидатов из Бастиона, а затем перескакивал на новости о будущем вечере покровителей. Рядом с моим двадцать девятым местом в листке не было ни закрытого сектора, ни неработавшего сигнала. Если б я захотела опубликовать собственный рассказ сейчас, любой печатник попросил бы доказательство, что между воротами вообще находилась тварь.

Я свернула к чайной возле старой печатной мастерской. Возле двери стояло свободное кресло; под его ножку кто-то подложил свёрнутый лист, чтобы оно не качалось. Тарен умел исполнить обещание настолько буквально, что хотелось проверить и остальные подробности его письма. Одна улица отделяла меня от редакции «Листка». Безопасным адресом он назвал чайную, а не помещение с типографским прессом: после истории с Вейлом рисковать чужими рабочими местами ради нашей встречи он не собирался.

Тарен сидел в чайной так, чтобы видеть дверь, но не улицу за моим плечом. На столе лежали два чашечных блюдца и чистый конверт с толстой бумажной вкладкой; второго кресла он не обсуждал, хотя я почти минуту смотрела именно на него. Я положила перед ним копию формы Сайлы, вчерашнее сообщение о времени перенаправления и лист с числом, когда Вейл получил постоянную должность. Он не заговорил о статье, пока не расспросил, что оставалось внутри Академии и кто подтвердит каждую подпись, если мою комнату опечатают.

— Два источника на старый восточный маршрут, один на нынешнее перенаправление и отдельный свидетель исправного проводника. Я остановилась, увидев, как он ставит знак вопроса возле имени человека из службы ставок. — В твоих книгах уже отмечено, что зимой ставили на запад раньше трансляции. Почему эта строка до сих пор под вопросом?

— Время ставок подтверждено, источник их сведений — нет. Тарен показал графу с пометкой «со слов». — Я могу проверить назначение Вейла через городские записи или написать текст о системе закрытых зон по нынешним материалам. Если напишу раньше внешнего свидетельства, предупрежу людей, которых пытаюсь найти. Мне нужна твоя последовательность, не твоё желание увидеть фамилию на первой полосе.

Я выбрала свидетелей прежде публикации. Он не поздравил с разумным решением: выписал имена двух служащих, которым доверял ровно настолько, чтобы задавать вопросы по отдельности, и вложил мою копию в конверт. Лист об угрозе нынешним кандидатам потребовал другого хранения; он предложил оставить за стенами только заверенный экземпляр, сохранив оригинал мне. Пока Тарен раскладывал документы, хозяйка поставила вторую чашку на мой край стола и попросила не шатать кресло: тот, кто выравнивал его утром, воспользовался редакционной бумагой, а она дорогая.

Я не удержалась от улыбки, но Тарен уже возвращался к записям. Он сообщил, что на мою прежнюю колонку опять пришло письмо и читатели без всякого знания об Отборе нашли достаточно причин быть недовольными её отсутствием. Я попросила передать им, что автор существует и сейчас занята вопросом, ответ на который пока не выдержит печати. Тарен сказал, что писать такую строку вместо меня не станет. На обороте безопасного конверта я собственноручно оставила: «Вернусь, когда смогу отвечать за каждое слово». Это был первый мой ответ редакции за много недель.

Перед уходом он напомнил, что я не обязана приносить ему весь дневник, чтобы он мог вынести копию из Академии. Для доказанного текста ему нужны заверенные факты; для живой Кайлы, чьё письмо пришло под утро, достаточно двух слов. Я обещала написать после следующего этапа, закрыла конверт и попросила хозяйку поставить отметку в городской пропуск. Личная часть беседы осталась между нами, но я не стала удерживать её дольше профессионального времени: следующие улицы уже ждали своего досмотра.

Когда хозяйка отметила посещение в моём пропуске, до окончания разрешённого выхода оставалось сорок минут. Я не стала сокращать путь через верхний переулок, хотя прохожий уверял, что так быстрее. Городская печать фиксировала заявленные улицы, а память о десяти днях без выхода после прежнего нарушения маршрута оказалась достаточно убедительной даже без новых угроз Дэмеда. На северных воротах служитель по очереди проверил три отметки и попытался раскрыть конверт с копиями. Я показала запись о независимой передаче свидетельства; оригинал, как и обещала себе с утра, оставался между прозрачными пластинами под одеждой.

Проверка задержала меня на два удара часов. Служитель посмотрел на заверенную форму Сайлы и всё-таки отпустил конверт, отказавшись от прежнего предложения проверить каждую страницу прямо перед очередью студентов. Я вернулась до шестого колокола с запасом, которого хватило бы лишь на то, чтобы подняться по лестнице на один этаж. За воротами пришлось остановиться и прислониться к стене: рана на бедре напомнила о себе всей тяжестью за три квартала до Академии, но там я не дала ей права голоса.

Вечером Дэмед направил сообщение о существе в закрытом секторе. Совет потребовал за двое суток проверить сигнал остановки, а факультету предписали не выпускать меня на следующий этап без дополнительного допуска. Вчера я спрашивала, мог ли кто-то знать о твари до начала испытания. Теперь приходилось убеждать целительницу, что сама встреча с нею не является заболеванием.

Целительница провела двумя пальцами вдоль старой травмы руки, проверила рану и разрешила тренировку только с ограничением по резерву. Дэмед не присутствовал при осмотре, но оставил у двери записку со временем обязательного занятия. Если бы её написал человек, которому действительно нравилось моё общество, он выбрал бы другую формулировку; однако подпись декана факультета работала и без ласковых слов. Я вложила медицинскую бумагу в стопку уже проверенного и наконец поела — Сайла передала через младших студентов пакет с тёплым хлебом, не считая нужным прилагать к нему объяснение.

На следующий день город остался за стеной Академии. Старый путь Е-4 начинался у учебного двора Охоты и проходил через овраг к восточной башне; проверить его можно было без пропуска, но не без человека, который знал, где учебная разметка повторяла прошлогоднюю. Рензел встретил меня возле низкой каменной ограды. Он стоял не один: двое сокурсников помогали складывать тренировочные верёвки и спорили о завтрашнем контрольном зачёте. С ними брат говорил спокойно, позволял возражать и не проверял по три раза, все ли целы. Только когда заметил меня, взгляд непроизвольно опустился к ране под юбкой.

Сокурсники Рензела забрали верёвки и двинулись в сторону казарм. Одному из них брат спокойно напомнил о запасной петле; девушке предложил выбрать собственный способ пройти завтрашний участок вместо того, чтобы повторять вчерашнее решение наставника. Когда мы остались вдвоём, он потребовал сообщить, не открылся ли шов на бедре. Я показала повязку настолько, насколько позволяли приличия и уличный ветер. С чужими он умел доверять их ответу с первого раза; со мной этой способностью пользовался редко.

— Ты хотел провести меня по Е-4, а пришёл на медицинский приём? Я раскрыла его старую учебную карту рядом с копией прошлогоднего списка. — Маршрут Мейсы здесь заканчивается у восточной башни. Каким образом человек оказался в западном секторе, если наставники придерживались той же разметки?

— Сначала установим, придерживались ли той разметки. — Рензел остановился у выступа над оврагом. — Под ним в учебное время держат запасные фонари. За стеной проходит служебный путь к восточной башне.

— И когда ты успел его найти?

— Ещё до прошлой зимы. Старшие с Охоты брали меня помогать с учебными картами; один из картографов показал, как работники носят туда снаряжение. Я прошёл этим путём один раз, когда мы сверяли ограду. Потом пользовался картой, а не дверью: у неё отдельная печать и свой журнал. Ворота кандидатов она всё равно не откроет.

— После гибели Мейсы ты проверял его?

— Да. И спрашивал людей, которые обслуживали учебный участок. У них не было доступа к распоряжению об Отборе. — Рензел показал, где служебная дорожка отделялась от старой разметки Е-4. — Я знаю достаточно народу, чтобы достать карту. Но ни один знакомый не превратит учебную карту в прошлогодний приказ комиссии.

Мы дошли до серого контрольного камня. Мейса терпеть не могла опаздывать, зато, по словам Рензела, могла упрямо вести группу по неверному плану, прежде чем признавалась в ошибке. Это делало её живее любого памятного портрета. Я спросила, могла ли она свернуть сама, заметив опасность впереди. Брат покачал головой: даже её упрямство не открывало запечатанные ворота. Если маршрут изменили, искать след следовало в разрешениях и журнале переходов.

— У тебя на уме уже двенадцать правил, — заметила я, когда он записал номер сервисной двери в мой блокнот. — Во вчерашнем списке было только три.

— Первые три выполняются, а остальные существуют как угроза твоему самолюбию. Он вернул карандаш и окинул меня взглядом, которым обычно проверял, не собираюсь ли я немедленно пробраться в узкий проём между камнями. — Учебный путь я пройду с тобой в любое время, пока у нас есть разрешение. Запертые ворота вскрывать не помогу: ты принесёшь нам официальную запись, а я принесу вторую карту с датой.

Мы вернулись к ограде раньше его товарищей. Со стороны наша прогулка выглядела как обычная разминка двух студентов, один из которых привык идти немного впереди, проверяя камни на склоне. Рензел остановился, когда заметил, что я считаю его шаги вместо собственного дыхания, и пустил меня первой. Пустяковое движение почему-то обрадовало сильнее обещания достать ещё одну карту. Вечером его страх всё равно никуда не денется; по крайней мере, он учился не прокладывать им дорогу за меня.

К середине следующего дня на столе у меня лежали сведения, которые пока не складывались в одно обвинение. Керн мог проверить форму оттиска, но не знал, кто оплачивал закрытые доставки. Сайрен показал оплаченные минуты, однако его прежняя сделка не позволяла принимать объяснения без проверки. Дэмед доберётся до академических журналов, Тарен — до свидетелей за стенами. Варн помнил вес двух грузов и согласился оставить свою старую пломбу для сравнения. Я всё возвращалась к ней взглядом: она могла связать сегодняшний маршрут с прошлой зимой, а могла оказаться вещью, которую я заставила говорить больше, чем она знала. Варн видел эту разницу и всё-таки пришёл со мной в контору. Проверять его предстояло так же тщательно, как остальных; забыть об этом после нашей прогулки стало заметно труднее.

Перед вечером покровителей я переоделась в тёмное городское платье, не похожее на форму факультета и не несущее чужого семейного знака. Серебряную застёжку Одэнов оставила на воротнике: скрывать статус, известный уже всей Академии, значило бы устроить ровно тот разговор, которого мне не хотелось. Венс обещал встретить меня перед залом. Его обязательство действовало до второго вечернего колокола, и я не собиралась расплачиваться за архивную копию ни одной лишней минутой, если только сама не захочу остаться.

Венс встретил меня у боковой лестницы, а не на площадке перед гостями. Его сюртук был тёмным, почти лишённым фамильной отделки; на лацкане осталась лишь маленькая печать Арделов, без которой распорядитель не позволил бы ему провести спутницу внутрь. Он посмотрел на мою серебряную застёжку и предложил руку. Я приняла её, заранее напомнив о втором вечернем колоколе. Венс ответил, что хорошо умеет считать время, особенно когда договор был составлен им самим.

Зал заполняли представители семей и наставники, которым приходилось обсуждать будущие результаты раньше следующего испытания. У стен стояли столы с общими рейтингами, отдельно вывесили суммы поддержки по факультетам. Я увидела собственное двадцать девятое место раньше, чем успела выбрать, хочу ли смотреть. Венс не накрыл цифру ладонью и не стал убеждать, что настоящая цена кандидатки определяется его родственниками. Он просто сказал, что на этом этапе у меня есть допуск, а оплачивать будущую победу заранее будут только те, кто рассчитывает получить право на неё потом.

У средней колонны нас остановила женщина с перстнем семейного посредника. Она выразила соболезнования дому Одэн и спросила Венса, не пора ли считать наше совместное появление возвращением к прежним переговорам. Кайла, по её мнению, выиграла бы от «определённости», особенно после слухов о декане Теней. Венс дождался, пока она закончит, и ответил без выражения, от которого эта женщина могла бы получить новую сплетню.

— Сегодня Кайла моя спутница по её согласию. Я пригласил её на вечер, она приняла приглашение, и оба точно знаем, до какого колокола оно действует. Венс чуть переместил руку, позволяя мне самой решить, останусь ли рядом при разговоре. — О других договорённостях Арделы уведомят вас, если и когда стороны их заключат. Пока вы можете обсудить итоги этапа с их участницей, а не представлять её будущим приложением к дому.

Женщина перевела взгляд на меня. Я ответила, что предпочитаю, чтобы моё двадцать девятое место не мешало ей читать остальные строки таблицы; иначе обсуждать итоговые ставки было бы неудобно. Она ушла без обещания что-либо переосмыслить. Венс не назвал мой ответ победой, но его ладонь на мгновение согрелась вокруг моей. Дальше мы говорили с двумя представителями семей о правилах распределения: семьи покупали доступ к закрытым сводкам и надеялись по ним угадать, кому помочь. Один гость получил предварительную оценку сектора прежде объявления судей и уверял, что это обычная услуга его подписки.

Я попросила Венса узнать номер той сводки без личного скандала. Он договорился о копии перечня открытых семейных выпусков на следующий день; закрытые листы потребуют согласия их держателя. Надёжность этого ответа была не в обещании принести всё немедленно, а в точной границе того, что ему доступно. Когда ударил второй вечерний колокол, Венс проводил меня до лестницы, снял руку и не стал при гостях задерживать её лишним прикосновением. Обязательство о полученной копии мы исполнили оба. Переговоры наших семей всё ещё существовали где-то за дверями зала, но на этом вечере нового соглашения от моего имени не появилось.

Ночь после приёма я посвятила не новым именам, а времени. В прошлом году предварительный маршрут Мейсы существовал в двух независимых документах ещё до её выхода; позднее кто-то сделал крупную ставку на западный сектор, прежде чем зрителям показали, где она окажется. Сегодня мой маршрут изменился при всех признаках исправного проводника, а внутри тёмной секции находилось существо, которого не вывели при отсутствии сигнала. Общее между случаями можно было доказать лишь там, где у прошлого года существовали собственные записи. Всё остальное — несчастное совпадение или чужая намеренная работа — пока оставалось версией.

Под дверью лежал конверт с академической печатью. На нём не было имени отправителя, только отметка службы безопасности о выдаче кандидатке ответа по её происшествию. Я вскрыла его чистым ножом для бумаги, чтобы сохранить края, и увидела выписку из журнала сигналов первого этапа. В закрытом секторе вызов помощи значился как зарегистрированный. Через девять секунд его отменили личной печатью моего проводника.

Я помнила собственные руки в ту минуту. Одной удерживала слабую Тень у внутренней решётки, другой пыталась освободить застрявший край одежды; проводник оставался на запястье. Никто не спросил меня, нужен ли мне целитель, и никакого подтверждения отмены я не давала. Я приложила выписку к полоске перенаправления: время между двумя строчками сходилось. Теперь вопрос о том, почему никто не пришёл, имел документальный ответ. Кто-то успел отказаться от помощи моим именем.