Обратный адрес

— Я другие возьму, — сказал он.

— Не надо. Эти пригодятся.

— А эти куда?

— На пальто. Потом.

— А сейчас-то другие нужны?

Таисия кивнула.

Фёдор собрал пять пуговиц. Шестую долго искал возле ножки стола, нагнувшись так, что мать попросила не удариться о край. Нашёл, показал Таисии и спрятал в коробочку.

— Ты со мной завтра поедешь. Пальцем ткнёшь, какие.

Она засмеялась. Ей стало легче от того, что он тоже смеялся, хотя и немного сердито.

Фёдор заметил платье на кровати.

— Уже готово?

— Нет.

— Наденешь?

— Не надену.

Он не понял. Таисия сама удивилась, как грубо ответила. Фёдор стоял у стола; от него пахло нагретым железом, пылью, табаком. Она захотела подойти, уткнуться лбом в его рубашку. Вместо этого стала объяснять долевую нить и нехватку ткани. Он слушал внимательно, но по лицу было видно: не понимал, почему нельзя отпустить снизу там, где потянуло.

— Там же всё равно подол есть.

— Федя, не в подоле дело.

— А если с другой стороны подтянуть?

Мать не выдержала и рассмеялась.

Фёдор посмотрел на неё, на Таисию, потом тоже улыбнулся.

— Ладно. Не лезу. Ты только скажи, что делать.

Таисия впервые за весь день перестала чувствовать, что платье надо немедленно победить.

— Пойдём пройдёмся.

— Куда?

— Просто.

Он снял кепку, вытер лоб рукавом.

— Я тогда умоюсь. С дороги прямо.

Она принесла ему воды. Смотрела, как он держит обе ладони лодочкой, как вода течёт между пальцами. На правом запястье была свежая царапина, узкая и красная. Таисия коснулась её.

— Это где?

— О железку. Ерунда.

— Грязными руками не три.

— А я чем?

Он показал мокрые ладони. Она плеснула ещё, и он засмеялся, закрыв глаза.

Они пошли к реке. Таисия надела старые туфли, в которых уже можно было ходить долго. В новых болели мизинцы. Фёдор заметил, но ничего не сказал. Они спустились по тропинке, где крапива выросла выше прошлогоднего забора, обошли пустую лодку на берегу. В лодке лежала вода, над водой стояли комары.

— Здесь сядем? — спросил он.

— Нас съедят.

— Меня не едят.

Через минуту он хлопнул себя по шее.

Таисия рассмеялась так громко, что он оглянулся на реку, словно оттуда могли услышать.

Они поднялись выше, сели на сухое бревно. Фёдор достал из кармана бумажный свёрток. Внутри лежали две мятые карамельки, одна без обёртки. Он предложил ей целую. Таисия взяла ту, что без обёртки, и стряхнула с неё табачную крошку.

— Выбрось, — сказал Фёдор.

— Хорошая.

— Я бы съел.

— А я уже.

Карамель прилипла к зубам. Разговаривать стало трудно. Они сидели молча, глядя, как мальчишка на другом берегу пытается спустить на воду связку досок. Доски расходились всякий раз, когда он ставил на них ногу. Фёдор поднялся было подсказать, потом сообразил, что придётся кричать через реку, и сел.

— Сам увидит, — сказала Таисия.

— Догадается. Не дурак.

Мальчишка принёс верёвку. Фёдор довольно хмыкнул.

Таисия смотрела на его плечи. В новой рубашке на свадьбу они будут казаться ещё шире. Рубашку она шила сама, ошибку там сделала другую: ворот оказался тесным, и пришлось переставить пуговицу. Фёдор сказал, что так даже лучше. Она не знала, заметил ли он лишние стежки, и любила его за то, что ей не надо было это выяснять.

— А если я плохая хозяйка? — спросила она.

Он повернулся.

— Ты?

— Я. Я вот платье испортила.

— Платье хозяйке обязательно самой шить?

— А кто мне будет?

— Купим.

Она посмотрела на него.

— Ты всё купишь.

Фёдор немного нахмурился.

— Если нужно будет, куплю.

— Я сама хочу уметь. Не из-за денег только.

Он покивал. В реке за бревном шевельнулась мелкая рыбёшка, и он проводил её взглядом. Таисии стало досадно: говорила о важном, а он смотрел в воду.

— Ты слушаешь?

— Слушаю. Ты хочешь шить. Ты и так шьёшь.

— Пока за другими переделываю. Мне бы крой знать. По-настоящему.

— Выучишься.

Он сказал легко. Таисия сама иногда так думала: выучится, найдётся человек, покажет, возьмёт к себе. Пока всё время оказывалось, что она нужна там, где уже умеет: подшить, заштопать, посадить заплатку так, чтобы ещё носили. За новый крой отвечал другой человек, и она видела его руки только сбоку.

— В городе есть мастерская, — сказала она. — Мне рассказывали. Хозяйка прежняя осталась работать, учеников берут. Надо узнавать.

— Узнавай.

— Это не здесь.

— Где?

Она назвала город. Фёдор подвинулся на бревне.

— Ездить будешь?

— Если каждый день, долго. Я не знаю. Может, на время там жить.

Он посмотрел на реку.

— Мы же жениться собираемся.

— Я не завтра.

— А когда?

Таисия не знала. До разговора «когда» было впереди, просторно, почти без границ. Теперь нужно было назвать месяц, договориться, объяснить, кто останется дома.

— Потом, — сказала она.

Фёдор взял её руку.

— Устроимся сперва. У нас своего ничего ещё нет.

Она кивнула. С этим нельзя было спорить: комнату они собирались снимать, а пока оставались у матери. У Фёдора были инструменты, одежда и железная кровать, которую он считал своей, но ещё должен был вывезти от двоюродного брата. У Таисии были приданые простыни, чашки, машинка, которой пользовались обе с матерью, и платье, испорченное на долевой.

Рука Фёдора согревала её пальцы. Она положила голову ему на плечо. Он сразу замер, как будто нельзя было пошевелиться, иначе она передумает. Это ей нравилось больше всех его уверенных слов.

На обратном пути Таисия сама заговорила про комнату. Там было сухо, окно выходило на улицу, хозяйка держала козу. Фёдору коза не нравилась: она жевала всё, что оставляли на дворе. Таисия сказала, что инструменты на дворе оставлять нечего. Он возразил, что козе тоже нечего совать морду в чужое. Спорили почти до дома и забыли про мастерскую в другом городе.

На следующий день они купили простые пуговицы.

Фёдор терпеливо стоял, пока Таисия выбирала между белыми и чуть желтоватыми. Потом продавщица поставила перед ними коробку, и Таисия увидела узкую тёмно-синюю ленту. Она приложила её к обрезку ткани, который взяла с собой. Приложила ещё раз. Платье с двумя такими полосами должно было стать строже, чем она хотела, но неправильная полочка спряталась бы без выдумок про складку.

— Эту, — сказала она.

Фёдор потянулся за деньгами.

— У меня есть.

— Я возьму.

— Федя, подожди.

Он удивился и убрал руку. Таисия расплатилась сама, отдельно отсчитав за ленту. Потом они купили Фёдору недорогой гребешок: старый потерял два зуба и царапал кожу. Он долго отказывался, говорил, что ещё целых восемь осталось.

Дома мать помогла выкроить вторую вставку. Не произнесла ни слова о своём вчерашнем совете, только подвинула лампу. Лида держала платье на расстоянии и объявила, что так даже лучше. Таисия посмотрела на неё строго.

— Правда лучше, — сказала Лида. — Только я бы ещё рукава.

— Рукава не трогай.

Они закончили поздно. Таисия легла, не сняв кольцо ниток с пальца, и проснулась с красной полоской на коже.

В день регистрации было жарко. Фёдор пришёл задолго до назначенного часа, с мокрыми под мышками пятнами на новой рубашке. Таисия увидела и расстроилась: столько старалась, а ткань уже испорчена на вид. Потом он протянул ей букет, и она поняла, почему вспотел. Цветы он нёс через полгорода пешком, боясь смять в давке. Стебли были обёрнуты газетой, нижний лист размок.

— Они простые, — сказал он. — Других не было.

— Хорошие.

Она взяла букет обеими руками. Цветы пахли сухой землёй и чуть-чуть водой из ведра. Один стебель был надломлен. Таисия поправила его, обвязав ниткой от собственной наметки, которую забыла вынуть у пояса.

Мать проводила их до калитки. Лида пошла с ними, всё время забегая вперёд. Она хотела увидеть, как будут расписываться, и обижалась, что не пустят везде.

В комнате для регистрации стоял стол с потёртым краем. Женщина перелистала бумаги, уточнила фамилию, попросила подойти. Таисия так крепко держала букет, что пальцы устали. Фёдор взял цветы. Она расписалась прежней фамилией там, где ей показали, а потом ещё раз посмотрела на него, словно новое имя могло изменить лицо.

Не изменило. На лбу у него выступил пот, у воротника осталась светлая нитка. Она потянулась снять её. Женщина за столом подождала, пока Таисия уберёт руку, и продолжила говорить.

Обратно они шли медленно. Лида убежала сообщать матери, что всё случилось. Фёдор нёс букет. Таисия придерживала юбку, чтобы не зацепить крапиву.

— Ну, Круглова, — сказал он.

Она толкнула его плечом.

— Не привыкай командовать.

— Я ещё не начал.

— Вот и не начинай.

Он рассмеялся, обнял её так крепко, что пришлось остановиться посреди тропинки. Таисия прижалась щекой к влажной рубашке. Ей больше не было жалко ткани.

За столом собрались семь человек. Брат Фёдора не смог приехать, прислал короткую записку. Мать достала хорошие чашки, соседка принесла пирог, Лида разлила сладкий чай на скатерть и до вечера держала на пятне тарелку. Таисия ела мало: платье оказалось теснее, чем на примерке. Фёдор заметил, подвинул ей кусок пирога, потом, когда никто не смотрел, отломил половину себе. Она была благодарна за эту мелочь, хотя он даже не понял, что угадал.

Вечером гости разошлись. К новой комнате они пошли с двумя узлами. Коза стояла у калитки, и Фёдор заранее поднял узлы повыше. Хозяйка пожелала молодым счастья, потом долго объясняла, где нельзя оставлять воду, чтобы не разбухли доски. Таисия слушала серьёзно. Фёдор за её спиной закатил глаза. Она едва удержалась от смеха.

Когда остались вдвоём, он поставил узлы у кровати и сел.

— Устал, — сказал он.

Таисия тоже села. Они молчали. Все нужные слова за день уже были произнесены, а теперь оказалось, что можно не говорить.

Она стала расстёгивать маленькие пуговицы. Одну застегнула снова: Фёдор смотрел, и ей вдруг стало неловко. Он отвернулся к окну слишком старательно. Таисия засмеялась, взяла его за подбородок, повернула обратно.

— Своими большими пальцами ты бы ни одну не расстегнул.

— Давай попробую.

— Ещё оторвёшь.

Он осторожно коснулся пуговицы. На этот раз Таисия не стала объяснять, как правильно.

* * *

Через две недели у машинки слетел ремень.

Таисия перевозила её по частям: сначала деревянную крышку, потом станину, потом саму машинку, завёрнутую в старое одеяло. Мать хотела оставить у себя — Таисия всё равно приходила каждый день. Но на новом месте Таисии уже принесли юбку на переделку, и ей хотелось принимать работу у себя, складывать мерки в свой ящик, не убирать каждый вечер нитки ради Лидиных уроков.

Фёдор помог перевезти, прикрутил столешницу. На следующий вечер сел смотреть, как она шьёт. Таисия смущалась и оттого нажимала ногой слишком сильно. Ремень соскочил.

— Стой, — сказал Фёдор.

Она остановилась.

Он встал на колени, заглянул вниз, покрутил колесо. Сказал, что ремень растянулся, надо укоротить. Таисия знала, как это сделать, но Фёдор уже достал инструмент. Она дала ему попробовать.

Он укоротил слишком сильно.

Теперь колесо шло туго. Таисия провела строчку, оборвала нитку и подняла глаза. Фёдор перестал улыбаться.

— Дай сюда.

— Подожди. Сейчас можно назад соединить.

— Сам вижу.

В голосе прозвучало раздражение. Таисия отодвинулась от машинки. Муж сердился не на неё, она понимала, но сидеть рядом стало неприятно. За полчаса он дважды снимал ремень и дважды ставил обратно. Наконец получил нужную длину. На коже осталась лишняя дырочка.

— Теперь попробуй.

Таисия села. Машинка пошла ровно.

— Хорошо, — сказала она.

Фёдор поднялся, вытер пальцы тряпкой.

— Умеешь — сама делай. Чего же смотрела?

Она перестала шить.

Он услышал свои слова, помолчал, потом сел на кровать.

— Я не то сказал.

Таисия вытянула нитку из иглы.

— Ты хотел помочь. А теперь я виновата.

Фёдор смотрел на свои руки. На правой ладони чернела полоска машинного масла.

— Нет. Не виновата.

— Я же не над тобой смеялась.

— Ты вообще не смеялась.

Они оба замолчали. Из соседней комнаты донёсся стук посуды; хозяйка ужинала и, наверное, слышала каждое слово. Таисия вдруг почувствовала, как мало у них места даже для ссоры. На улице можно было отойти, дома — только отвернуться.

Фёдор взял со стола коробочку с большими пуговицами. Она хранила её, хотя пальто пока не шила. Он пересчитал пуговицы, закрыл.

— Бестолковый я в твоих делах, — сказал он.

— Ты не бестолковый. Ты злишься, когда не получается сразу.

— А ты нет?

Таисия посмотрела на своё свадебное платье, висевшее за занавеской. Синие полосы были видны и отсюда.

— Я тоже.

Фёдор усмехнулся. Она села рядом. Он взял её руку, осторожно, без прежней уверенности, и поднёс ладонь к щеке.

— Мир?

— Пока не испортишь ещё что-нибудь.

— Могу табурет.

— Табурет не надо. У нас один.

Они засмеялись, и хозяйка за стеной перестала греметь посудой.

Ночью Таисия долго не спала. Фёдор повернулся на бок, занял почти всю подушку. Она потянула её к себе. Он во сне отдал, не просыпаясь. В комнате пахло деревом и новым жильём, в углу стояли ещё не разобранные узлы. Утром надо было идти за заказом, потом к матери, потом узнать про работу в мастерской здесь, неподалёку. Про другой город она пока никому больше не говорила.

Она лежала и считала, сколько могла бы заработать, если брать не только починку. На своей машинке. За своим столом. Рядом со спящим человеком, который умел испортить ремень, признать это и уступить ей подушку.

Ей хотелось скорее утра.

Глава 5. Человек у окошка

Утром Таисия проснулась от шороха бумаги.

Фёдор сидел на кухне. Одетый, в застёгнутой до ворота рубахе, он держал перед собой вчерашнюю газету и читал объявления. Объявления он прежде читал редко: смеялся, что хорошее место само человека находит, а плохое незачем искать.

Теперь газета была испещрена маленькими крестиками.

— Ты давно встал?

— Не смотрел.

За окном ещё горел фонарь. Он светил в голые ветви рябины, и каждая веточка отбрасывала на занавеску свою тонкую тень. В плите догорали поленья, принесённые Степанидой. На столе стоял чайник.

Таисия потрогала его: тёплый.

— Валерка спит?

— Ушёл.

— Без завтрака?

— Хлеб взял. Чаю попил.

Она посмотрела на часы. До шести оставалось несколько минут.

— Ему к семи.

— Сказал, пораньше надо.

На хлебнице лежали два ломтя. Один потолще, другой тонкий, с коркой. Валерка обычно резал ровно и сердился, если она потом меняла куски местами. Сейчас толстый ломоть лежал ближе к Фёдору.

Таисия достала свою чашку.

— Ты сегодня куда?

Фёдор положил газету.

— В милицию сначала. Отметиться, с бумагами разбираться. Потом посмотрю работу.

— Ты только вчера приехал.

— А чего ждать?

Она хотела предложить ему остаться дома, выспаться, сходить днём в баню. Но не могла представить, как он один будет сидеть среди их вещей. Она сама боялась возвращаться к коробке на кровати.

— Адрес наш знаешь. Если нужно будет, скажи, я с работы приду.

— Знаю.

— Документ о доме у меня. В комоде, нижний ящик. Только другие бумаги не перепутай.

— Ничего не возьму без тебя.

Он сказал это, глядя в стол, и Таисия поняла, как прозвучали её слова. Она никогда не боялась, что муж украдёт у неё бумагу из комода. Но объяснять это теперь означало бы впервые произнести саму мысль.

— Я просто всё по местам держу, — сказала она.

Фёдор кивнул и снова развернул газету.

Вчерашний вечер закончился рыбным запахом и усталостью. Лидия всё-таки приготовила рыбу. Валерка пришёл после занятий, съел два куска и не спросил, кто готовил. Фёдор не показал ему письмо с требованием уехать. Таисия тоже не показала. Она не хотела устраивать второй допрос в тот же вечер и сказала мужу, что сначала надо понять, что произошло с их собственной перепиской. Он согласился слишком охотно, и она заметила это.

Лидия ушла, пообещав явиться утром. Теперь до её прихода оставалось совсем мало времени.

Таисия оделась, достала с верхней полки коробку и выбрала несколько конвертов. Положила к ним извещения и бумажки, оставшиеся от переводов. На одних были лишь имя отправителя и сумма, на других — адрес. Она прежде держала их в той же коробке, не разделяя: всё приходило от Фёдора или для Фёдора, и различие между этими словами не имело значения.

В кошелёк положила денег на дорогу. До почты можно было дойти пешком, но ей хотелось, чтобы в сумке имелась возможность немедленно куда-нибудь поехать.

— Твоё письмо возьму? — спросила она.

Фёдор понял не сразу.

— Последнее. Где про Валерку.

Он достал из внутреннего кармана конверт, подержал на ладони и отдал.

— Только не потеряй.

— Не потеряю.

— Я его мог вчера там показать.

— Где?

— В милиции. Сегодня, то есть.

Он нахмурился, рассердившись на собственную оговорку. Таисия кивнула.

— Покажешь. Я верну. Хочу на почте сперва спросить.

— Что там скажут? На конверте не написано, чей он.

— А я хочу спросить.

Фёдор убрал руку со стола, пропуская её к вешалке.

Лидия пришла, когда Таисия уже застёгивала пальто.

— Ты на работу? Я же говорила, зайду.

— Я слышала.

— Давай пять минут.

— Мне сначала к Зиновию. Потом на почту.

Сестра заглянула в кухню и понизила голос:

— Тась, он с дороги. Ты так не дёргай его. Люди после такого возвращаются…

— Какие?

— Разные. Ты сама видишь.

— Вижу, что вернулся мой муж. И вижу, что ты два раза встречалась с человеком, от которого я получала деньги, и мне ничего толком не сказала.

Лидия поправила воротник. Она шла на смену и потому надела под пальто белую кофту; у шеи виднелся край чистого воротничка.

— Я сказала тебе всё, что знала.

— Вчера.

— Он обещал помогать. Помогал. Чего было копаться?

— Мне теперь есть чего.

Таисия нагнулась за галошами. Лидия подождала, пока она выпрямится.

— Только не ходи сразу жаловаться.

— На кого?

Сестра открыла рот, но ответа не нашла. Из кухни зазвенела чашка.

— Ни на кого, — сказала Лидия. — Я про то, что шум поднимать не надо.

Таисия взяла сумку.

— Я на почту иду. Там и без меня шумят.

Она вышла прежде, чем сестра успела обнять её или поправить платок.

У ателье дворник скалывал лёд с края крыльца. Ночью подморозило, и вода в выбоине застыла гладкой прозрачной лепёшкой. Таисия наступила на неё носком галоши, послушала хруст и почему-то чуть успокоилась.

Зиновий Тихонович уже был на месте. Он стоял в рубашке с закатанными рукавами и отпаривал спинку пальто Пелагеи Ивановны. На виске блестела капля пота.

— Здравствуйте. Что так рано?

— Мне на почту надо. Я к десяти вернусь.

— Хорошо.

— У меня синий костюм. Сегодня примерка.

— Помню.

Он поставил утюг на подставку и оглядел её.

— Не спали?

— Немного.

— Тогда синий пока не трогайте. Там полочка сложная, испортите — мне переделывать.

Таисия улыбнулась впервые со вчерашнего утра.

— Себя жалеете?

— А кого мне ещё жалеть? Меня-то жалеть никто не возьмётся.

Он достал из кармана жилета письмо.

Таисия невольно отступила. Зиновий Тихонович заметил движение и посмотрел на конверт, словно в нём могло оказаться что-то страшное.

— Это из Свердловска. От Марии Антоновны, я вам говорил. Она согласна принять. Показать новую обработку воротника и плеча. Сама работает, вам даст рядом. Три дня, если приедете.

— Сейчас?

— В ноябре. Она спрашивает, на какую неделю рассчитывать.

Таисия давно знала Марию Антоновну по чужим рассказам: закройщица, умеющая посадить платье на любую фигуру так, что женщина начинала стоять иначе. Весной Зиновий Тихонович показал Таисии сшитый у неё жакет. Таисия весь обед разглядывала подкладку, пока хозяйка жакета не попросила вернуть вещь хотя бы на минуту — надеть и уйти.

— У нас же работа, — сказала она.

— Вот потому и надо ехать. Мне самому её воротник покоя не даёт. Привезёте образец — вдвоём разберём. А то вы рассматриваете, а мне чужую вещь распарывать совестно.

— Я теперь не знаю, как.

Зиновий Тихонович убрал письмо обратно.

— Я сразу ответа не требую. Только она занятая. Держать её до весны нельзя.

Он повернул пальто на доске. Таисия подошла, помогла уложить тяжёлую полу.

— Здесь карман, — сказала она.

— Укрепил. В следующий раз пусть кирпичи носит.

— Не говорите ей. Проверит.

Он коротко засмеялся. Таисия ощутила, как хорошо было бы остаться в тёплой комнате среди шерсти, мела и знакомых просьб. Отнять у Пелагеи Ивановны карамель, успокоить Милу, исправить посадку рукава. Здесь за любую неисправность можно было взяться руками.

Она повесила сумку на плечо.

— Я всё-таки на почту.

— Идите.

Почтовое отделение открыли, пока она стояла в очереди на крыльце. Перед нею мужчина нёс деревянный ящик, обитый жестью по углам. Он поставил его на ступеньку, и оттуда донёсся глухой звон.

— Банки? — спросила женщина позади Таисии.

— Посуда.

— Разобьют.

— Упаковал.

— Всё равно разобьют.

Он вздохнул и переставил ящик на другую ступеньку, словно там вероятность несчастья была меньше.

В помещении пахло мокрой одеждой и клеем. У стены висела полка с образцами упаковки. Чернильница на высоком столе была привязана шнурком; перо лежало рядом, густо обросшее засохшими чернилами. Таисия подумала, что написать им можно только жалобу.

Клавдия Степановна Мальцева обслуживала посетителей у левого окошка. Её волосы, прежде совсем чёрные, за последний год стали почти белыми у висков, и она теперь зачёсывала их назад, не пытаясь прикрыть седину. На пальце у неё блестело обручальное кольцо, стёртое до тонкой полоски.

— Получение? — спросила она, увидев Таисию.

— Спросить хотела.

— Все хотят спросить. Подождите, я отправку закончу.

Таисия отошла к столу. Мужчина с ящиком доказывал, что адрес написан разборчиво. Клавдия Степановна просила переписать номер дома.

— Там семь, — сказал он.

— А я вижу один. Переделайте.

— Да кому же, кроме вас, придёт в голову один?

— Тому, кто повезёт. Мне сегодня туда не по пути.

Мужчина отступил к чернильнице. Женщина из очереди проводила ящик взглядом и осторожно постучала по крышке пальцем.

Когда Таисия снова подошла к окошку, Клавдия Степановна спросила:

— Ну что, нашёл?

— Нашёл. Спасибо.

— Он и раньше ходил так, будто у него всюду своё расписание. Говорю, аптеки там больше нет, ателье. Не верит.

— Вы давно его не видели.

— Давно. Люди меняются, походка остаётся.

Таисия положила на прилавок квитанции.

— Мне нужно понять, откуда приходили переводы. Не все, какие сохранились. Вот этот и этот.