Расхождение

Ларс стоял в стороне. Мэри подошла к Виктору, сказала что-то короткое. Виктор кивнул. Елена стояла чуть дальше, одна, с чашкой в двух руках, и смотрела на горизонт. Анри был в полуметре от неё — не так, чтобы вместе, но и не так, чтобы случайно. Ларс это отметил и не стал придавать значения.

Солнце опускалось. В какой-то момент его нижний край коснулся горизонта — и с этой секунды светило пошло уходить быстро, как всегда уходит арктическое солнце, словно торопясь к подземной встрече. За три минуты ушло наполовину. Ещё за две — по самый верхний край.

Когда остался только тонкий оранжевый серп, Ксавьер взял один последний мажорный аккорд — и, когда тот затих, не стал обновлять его. Струны дрогнули последний раз и смолкли как раз в ту секунду, когда серп ушёл за край.

Стало тихо.

Ларс разлил по второму. Виктор подошёл, встал рядом, молча. Пару минут они стояли бок о бок, смотрели на уходящий горизонт. Потом Виктор сказал, не глядя:

— Ты уже отправил квартальный?

— Сегодня дописал. Отправлю вечером.

— У тебя там всё в порядке?

— В пределах нормы.

Виктор помолчал.

— Хорошо, когда в пределах, — сказал он.

И отошёл. В его «хорошо, когда в пределах» лежало сразу две вещи, и Ларс понял, какая из них вторая, и понял, что Виктор знает, что Ларс это понял. Ни один из них не стал разворачивать.

* * *

Спускались в темноте. Лестница была освещена прожектором, который Ксавьер включил снизу первым — он спустился, чтобы встречать. Ларс шёл предпоследним; последней — Мэри.

В коридоре жилого блока пахло оленьей тушёнкой — Нина после заката успела подогреть остатки. Люди расходились. Ларс попрощался с Виктором у его двери. С Мэри — у лифта. На прощание Мэри сказала только «Спасибо». За что именно — непонятно.

В кабинете Ларс снова сел за стол, включил лампу с зелёным абажуром и открыл ноутбук. ESA-форма ждала незавершённой на шести полях. Он дописал их за сорок минут — коротко, ровно, без лишнего.

В поле Signature поставил имя и дату. Нажал Submit.

На экране всплыло: Отчёт отправлен. Копия в архив.

Ларс закрыл ноутбук. Посидел ещё минуту. Потом встал, подошёл к окну. За окном была уже полная ночь — плотная, без розового. На горизонте ничего.

Он постоял у окна, вернулся к столу, открыл верхний ящик и достал жёлтую папку. Открыл на чистой странице. Взял ручку. Написал по-норвежски, мелким почерком:

Пятница. Последнее солнце. Глёгг — двенадцать человек, всё прошло тихо. Анри и Елена стояли рядом, но не вместе. Виктор спросил про отчёт — «в пределах»? Я сказал: в пределах.

Подумал. Приписал ниже:

Виктор спрашивал не про отчёт.

Посмотрел на строчку. Зачеркнул её одной ровной линией. Под зачёркнутым, ещё ниже, мелко:

В пределах — это не ложь.

Закрыл папку. Убрал в ящик. Выключил лампу.

В коридоре было тихо. Из-за третьей двери слева — каюты Рауля — прошёл короткий тихий звук: то ли ложка о край кружки, то ли что-то столь же мелкое; и через паузу — ещё раз. Потом стало совсем тихо.

Интерлюдия. Ночная вахта

Между вторым и третьим этажом в лестничной шахте пахло сосновым моющим и хлоркой. Норвежцы драили полы дважды в сутки, и эта пара запахов на лестнице стояла круглосуточно — только к утру, после второй мойки, хлорка брала верх, а к ночи отдавала обратно сосне.

Павел шёл не торопясь. Подошвы полуботинок липли к резиновой кромке ступеней: в прошлом месяце он сам подновил эту кромку герметиком, и герметик ещё не отошёл окончательно. В левой руке был фонарик с петлёй на рукояти, в правой — тканевый чехол с инструментом, в пакете под мышкой — новый модуль Fotek, завёрнутый в пупырчатую плёнку.

На площадке второго этажа дверь в санузел стояла приоткрытая — кто-то забыл выключить вентилятор. Павел на ходу закрыл створку плотнее. В коридоре навстречу прошёл Джош — в футболке с выцветшим Texas A&M, с кружкой и бутылкой воды, — кивнул не останавливаясь и не здороваясь. У Джоша была манера: признать, не обращаясь. Павел ответил тем же.

Операторская — в дальнем конце коридора. В половине третьего там обычно сидит один сменный. Из-под двери шёл синий холодный свет, от мониторов. Ручки на двери не было с июля: её сорвало при ремонте петли, замену обещали из Осло к сентябрю, сейчас уже октябрь. Павел толкнул створку плечом.

Дежурил Танака. Киро. Сидел у крайнего левого пульта, в наушниках, под собственной зелёной лампой. Лампу он привёз из Киото в прошлом году и поставил здесь без согласования; на станции её считали неуместной в операторской, но не трогали — у Танаки так было со всем, что он привозил. На экране тянулся тонкий жёлтый график. Павел по цвету шкалы понял, что это Ka-диапазон, и не вгляделся. Танака поднял глаза, опустил подбородок — и вернулся к графику.

Шкаф рекуператора стоял у дальней стены, за вторым рядом кресел. Павел прошёл между рядами, обошёл пустую банку из-под Red Bull на полу; на донышке ещё плескалось. Не Танака оставил: Танака так не делал.

Створка открылась с глуховатым щелчком. Внутри было теплее, чем в операторской, градусов на пять. Потянуло запахом, который Павел узнал раньше, чем подтвердил светом: сладковатым, с смолой и жжёной краской. Горело твёрдотельное реле.

Он присел на корточки. Колени щёлкнули; правое громче, левое эхом. Фонарик зажал зубами за петлю, посветил вдоль ряда. Шесть Fotek-модулей; седьмой — с чёрной кляксой на корпусе. На пластике рядом — мелкая копоть, как от погашенной о стенку спички.

Три года, подумал Павел. Ресурс четыре; на станции — три. В Арзамасе в двадцать втором у него за одну неделю вышли четыре штуки — бракованная партия; здесь модули шли из разных, на такую симметрию рассчитывать было нельзя.

Он отсоединил управляющие провода — жёлтый и синий, — снял обгоревший модуль с дин-рейки, положил в карман куртки. Тот оттянул ткань и через карман грел бедро. Новый достал из чехла, осмотрел контакты, подышал на них, протёр о рукав, защёлкнул на рейку. Жёлтый, синий — на места. На передней панели зажёгся зелёный. Индикатор нагрузки моргнул, встал ровно. Всё.

В коридоре раздались шаги — неторопливые, с характерной паузой перед каждым. Виктор. С левым коленом у него что-то было давно; когда не торопился, он давал ноге дополнительные полсекунды.

Виктор вошёл без стука, постоял у двери, пока глаза привыкали, прошёл мимо Павла — ещё сидевшего на корточках — к своему креслу, левому из трёх перед главной консолью. С Танакой обменялся одним движением головы.

— Не спится? — сказал Павел, не оборачиваясь.

— Не спится.

Виктор сел. Кресло под ним скрипнуло: в механизме наклона сидел слабый болт. Подтянуть его на один оборот — скрип уйдёт, но стопор ослабнет, и через неделю разболтается совсем. Выбор был между короткой тишиной и долгой. Павел оставил как было.

Он закрыл створку шкафа. Замок щёлкнул — сухо, коротко, как передёрнутый затвор. Поднялся — опять колени — и отошёл к соседнему столу, сел на край. Танака дёрнул нижней губой: у него это означало нечто между приветствием и «я знаю, что вы здесь, но я занят». На столе у Танаки был термос в войлочном чехле и пиала с тёмным осадком. Генмайча, по рисовым зёрнам на стенке.

На экране у Виктора был открыт сводный каталог за последние двенадцать часов. Спутники в штатных окнах, два астероида из пояса, геостационары в тесте, отражатели, калибровочный источник. Обычная ночь. Виктор прокручивал колесом, медленными толчками.

На двадцать пятой — или двадцать шестой — строке движение стало. Не глазом; шеей. Виктор подался вперёд, задержал. Потом колесо снова пошло, но пошло медленнее. Павел видел это краем глаза — сидел боком.

За стеной, в каюте Мэри, начался час.

Через перегородку тянулся женский голос: приглушённый, без слов, с той неровностью, какая бывает, когда человек говорит, сидя наклонившись вперёд. По спецификации перегородка держала тридцать восемь децибел в речевом диапазоне — это для жилого дома, с мебелью и ковром. В операторской с бетоном и голыми стенами работало децибел на шесть-семь меньше.

Павел сидел на краю стола, ноги свесив, смотрел в точку на линолеуме между коленями. На линолеуме там была мелкая выщерблина — кто-то однажды уронил отвёртку. Он не отрывался от неё, и звук за стенкой пошёл так, как Павел уже знал.

Он слушал не слова — для слов стена была толще, чем её паспорт, — а как голос ходил. Голос уходил вниз, садился, делал паузу слишком долгую для обычного разговора, поднимался на полтона, снова садился. Внутри паузы кто-то проверял дыхание и возвращался.

Лариса так говорила по-русски.

Это было в ноябре пятнадцатого, когда она в первый раз пошла к психологу. Павел тогда пришёл домой с работы раньше обычного, мокрый — на улице моросил дождь со снегом, — и с кухни, где Лариса сидела на подоконнике у открытой форточки, шло именно это. Он постоял в прихожей, не снимая куртки. Потом вышел. В парадной под тем же дождём прождал полчаса, пока она не положила трубку. Поднялся, когда Лариса уже заваривала чай. В тот день ни он, ни она — ни о чём.

На станции эту ноту он впервые различил у Мэри в августе. Решил — звонит семье. К октябрю понял: не семье.

Он оторвал взгляд от выщерблины. Виктор колесо больше не крутил. Правой ладонью — сухой, со старыми царапинами вдоль тыльной стороны — держал мышь, но не двигал. Смотрел не в экран; в экран, но сквозь.

Танака работал дальше, спиной к стене. Он её либо не слышал, либо слышал, но не различал этой интонации: чужих интонаций на его стене — русской и американской и теперь ещё двух — было больше, чем своих.

В вентиляционной шахте тикнул клапан — он переключался каждые двадцать минут с прошлой осени. Секундой позже в другом конце коридора открылась и закрылась тяжёлая дверь с магнитным уплотнителем. Вторая операторская. Сюй Мэй вышла — за кофе или ещё зачем; Павел не стал гадать.

За стеной у Мэри звук опустился ещё ниже — почти до порога, за которым начинают разбираться гласные. I can't... Пауза. ...because... Опять пауза, длинная.

Павел встал со стола. Сделал это быстрее, чем хотел; задел плечом стул, тот качнулся. Танака не обернулся. Павел прошёл обратно к шкафу рекуператора, хотя чинить там было уже нечего, наклонился, открыл створку, посветил внутрь — чтобы отвернуться от стены.

За спиной встал Виктор. Кресло скрипнуло дважды, наклон и подъём; Виктор задвинул его обратно аккуратно, беззвучно, чтобы ножки не чиркнули по линолеуму. Шаги пошли к двери — с той же паузой перед каждым. Перед тем как выйти, Виктор остановился — Павел услышал по дыханию, — постоял секунду, ничего не сказал и вышел.

Павел остался у шкафа ещё секунд десять. Закрыл створку. Подошёл к Танакиному столу, взял его пиалу, не спросив, отпил полглотка чая — тёплый, с рисовой горчинкой, — поставил на место. Танака от экрана глаз не отвёл. На станции так было можно: не спросив, но не больше глотка. Правило было старое и безоговорочное.

— Ещё? — сказал Танака, не поворачивая головы. По-английски. Павел не сразу понял, что про чай.

— Нет. Спасибо.

— Свежая в ящике. Если надо.

Павел вышел.

* * *

В коридоре горели только аварийные — одна красная лампа над каждой секцией, чтобы не сбивать зрачок. Он пошёл в столовую.

Четвёртая по коридору дверь — каюта Мэри. Под ней лежала узкая полоска света, тёплого, жёлтого, старого. Мэри не любила диодных и привезла в ручной клади шестидесятиваттные, хотя на станции их не рекомендовали: лишнее тепло копилось в блоке. За дверью было уже тихо. Разговор кончился.

В столовой Павел не стал включать свет. В полутьме от холодильника лилось зелёное свечение цифр: 02:54. Он взял с сушилки чужую чистую кружку — с надписью «EUMETSAT 2018» на боку — поставил под чайник, нажал. Чайник загудел.

Пока тот закипал, Павел сел за стол и положил ладони на столешницу. Столешница была холодная, лак старый, с мелкими царапинами от ножей; Павел по этим царапинам мог бы назвать, кто на станции и как режет хлеб — Айша поперёк волокна, Ингрид по диагонали, Рауль всегда посредине доски, хотя доска у него лежит справа. Такие вещи накапливались медленно, а замечались ещё медленнее.

В коридоре открылась и закрылась дверь каюты Мэри. Тапочки пошли в противоположную от столовой сторону — один тапочек шлёпал громче другого. Стукнула дверь санузла, раз и через секунду другая.

Павел сидел над пустой кружкой и не вставал. Если Мэри пойдёт обратно мимо, ему незачем её встречать; ей — тем более. Он об этом не думал отдельно. Он просто сидел.

Чайник закипел и отщёлкнулся. Он налил. Вода плеснула, пар прошёл мимо лица, оставил на щеке тёплый след. Положил два пакетика — чёрный и шиповник, заваривал так всегда. Шиповник был мурманский, брусничный, из пачки, которую полгода назад прислала Оксана. Оксана в ноябре выходила замуж. Пачка лежала в шкафчике. Что будет с ней после ноября — Павел пока не решал.

Дверь санузла открылась. Шаги пошли обратно — один тапочек громче, — прошли мимо столовой. Дверь каюты закрылась.

Павел отпил. Чай обжёг край языка. Это было хорошо: маленькое, понятное, с которым ничего не требовалось делать.

За двойным остеклением в темноте шёл снег. Ветер гнал его мимо столовой плоскими косыми слоями. Снежинки попадали в жёлтый конус света у входной двери, мелькали и уносились. Вверху у рамы тонко подрагивала паутинка — её не сметали: паук, заведшийся в углу в октябре, считался на станции приметой на удачу. Норвежские техники над приметой смеялись и сами её не трогали.

Павел допил, сполоснул кружку холодной водой, поставил вверх дном на общую полку — чтобы утром первый, кто придёт, мог её взять. На стене у раковины висел график дежурств по кухне, с прошлой недели не обновлённый. Поверх, рукой Кларенса: Please replace by Sunday. Сегодня была среда.

В коридоре он прошёл мимо двери Мэри. Света под ней уже не было.

В своей каюте он снял куртку, выложил из её кармана тёплый ещё сгоревший модуль — на стол, рядом с инструментом. Лёг не раздеваясь. Смотреть в потолок сегодня не стал: в потолке у него тоже была трещина, как у всех, и в эту ночь он на неё смотреть не хотел.

Он повернулся лицом к стене. Перегородка у него с соседней каютой была та же спецификации — тридцать восемь децибел. За ней сегодня было тихо.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ТЕСНО

Глава 5. Первый снег в коридоре

Ли Вэйчжоу проснулся от того, что свет в углу потолочного светильника изменился.

Он лежал и смотрел в потолок. Вчера в этот час светильник горел холодным белым диодом; сегодня — жёлтым, с лёгким красным смещением. Закрыл глаза, открыл. Свет не сменился. Переключили спектр, значит. Ингрид говорила за ужином, что пойдёт в течение недели, по секторам; его сектор прошли ночью.

Отец в Нинбо включал лампу с жёлтым абажуром в пасмурные утра и говорил, что она нужна для чтения, а не для настроения. Лампа была настольная, советского производства, отец получил её в наследство от собственного отца, учителя математики. Ли в детстве думал, что лампа включается, когда отцу плохо видно; в юности понял, что она включается по настроению; в сорок пять лет, в Арктике, понял, что лампа включается по утрам, когда снаружи тревожно и надо, чтобы в комнате было устойчиво. Потолочный светильник станции теперь горел тем же жёлтым.

Он посмотрел на часы: семь двадцать три.

Сел. Линолеум был прохладный. Ли опустил ноги и нашёл тапочки — чёрные, с овечьей подкладкой, сунутые ему в чемодан Чэнь Лили год назад. «На Шпицбергене ноги мёрзнут у всех, даже у норвежцев». Надел тонкий спортивный свитер с университетским логотипом Nottingham, в котором спал уже пятый год, и прошёл к столу.

На столе лежал закрытый ноутбук с тонким красным шнурком, обёрнутым вокруг петли — привычка из студенчества. Термос, пустой с вечера. Две тетради. Стопка распечаток по последней статье Виктора о негравитационных возмущениях. Телефон экраном вниз. Ли положил ладонь на телефон и подержал секунду, не поднимая. Эту привычку за собой не замечал, пока однажды Чэнь Лили по видеосвязи не отметила: «Вэй, ты всегда с ним здороваешься, прежде чем читать».

Он поднял телефон.

Девятнадцать непрочитанных в семейном чате. Шестнадцать — от Нин-нин, дочери, которая всю неделю писала ему в реальном времени про первый тур отбора в Пекинский. Разница во времени была ровно шесть часов, и её экзамены совпадали с его обеденным перерывом.

Ли открыл чат. Последнее сообщение — шесть сорок семь по-местному, двенадцать сорок семь дня по Пекину.

папа я прошла первый тур

результат утром на сайте висит с девяти

мама плакала

я не плакала

я просто пошла есть лапшу

Фотография: тарелка ламяня, красное масло, два зелёных пера лука, сверху, на фоне пластикового столика в столовой рядом с их домом. Ли смотрел на тарелку дольше, чем на слова. Масло было с ферментированными бобами — он мог бы сейчас назвать, у какого лаобаня Нин-нин его покупает, — но называть не стал.

Напечатал: хорошо. Я горжусь. Маме передай — я её тоже.

Стёр.

Напечатал: молодец.

Отправил. Галочка «доставлено». Через несколько секунд — «прочитано». Нин-нин была на связи. Значит, сидит с телефоном.

Ответа не пришло.

Ли положил телефон обратно экраном вниз. Встал, подошёл к окну. За окном — плотная темнота, без звёзд; солнце не поднималось над горизонтом с прошлой среды, и утро от ночи отличалось только тем, что в коридоре начинала работать столовая. Через перегородку слышно было, как хлопнула дверь, кто-то шаркнул в тапочках, зашумел чайник. Шаркал Кларенс — у него шаг был равномерный, методичный, ни одного лишнего полушага.

* * *

В общей к восьми двадцати уже было пусто наоборот, чем обычно: не от людей, а от света. Ли задержался на пороге, чтобы понять, что изменилось.

Освещённость упала. Ингрид вчера обещала: «тёплый спектр плюс пятнадцать процентов вниз, чтобы поддержать циркадный ритм без солнца». На практике лица за столом стали другими. У Мэри — мягче, старше на несколько лет. У Виктора — задумчивее, резче тени под глазами. У Айши — теплее, с той золотистой кожей, которую она в северном белом как будто прятала.

Ли сел на своё обычное место — справа от Ингрид, у края, спиной к окну.

— Все? — спросила Ингрид.

— Кларенс в кухне, — сказала Мэри. — Он слышал.

— Начнём.

Кларенс вошёл с кофейником, сел. Ингрид открыла ноутбук.

— Сюй Мэй. Ночь.

Сюй Мэй, в той же серой водолазке, что третий день, открыла блокнот.

— Штатно. Четырнадцать проходов. На А-два в два сорок опять обледенение, Чжан сегодня после обеда. Новых объектов — девятнадцать автоматически, три под уточнение. Ничего… — короткая заминка, — ничего выдающегося.

Ли отметил паузу. Сюй Мэй избегала слова «странного» уже вторую неделю — с тех пор как Виктор в начале октября попросил её при остальных этим словом не пользоваться. Ли тогда не спросил зачем. Сейчас, глядя, как Сюй Мэй находит замену, решил, что спросить всё-таки придётся.

— Техника, — сказала Ингрид. — А-три.

Ларс поднял глаза от кружки.

— Что А-три.

— Чжан вчера ночью её поднимал, проверял привод. Вернул в ждущее. Тарелка стоит не там, где должна.

— Сколько?

— Восемь по азимуту.

Ларс на секунду подобрал челюсть — коротко, едва заметно. Ли увидел это через стол и понял: Ларс услышал не сейчас. Он это заметил сам, раньше, но уговорил себя, что показалось.

— Восемь — много.

— Да.

— Павел?

— После обеда, — сказал Павел, не поднимая глаз от своей кружки. — Чжан пойдёт со мной.

— Иди.

Ингрид перешла дальше — рекуператор, связь, метеорология. Метеоданные читал Рауль, потому что они лежали в его ведении. Читал быстро, со своим испанским ритмом: snow tonight, up to ten, wind three to five, visibility reduced. Ли за два года привык к его английскому, но английский Рауля всё равно оставался для него на чуть-чуть чужим — не грамматикой, а музыкой.

Кларенс дождался своей очереди и вступил с тетрадью.

— Ларс. По графику дежурств.

Ингрид сбоку у Ли на полвдоха задержала дыхание. Ларс ответил ровно:

— Слушаю.

— В среду и в четверг дежурства операторской опять сдвинулись. Елена за Нину, Нина за Елену.

— Согласовано между ними.

— В электронном графике не отражено.

— Отразим к вечеру.

— К вечеру — это задним числом.

— Да.

Пауза. Ли понял, к чему Кларенс идёт. С прошлого понедельника Кларенс писал Ларсу короткие записки по ротации; Ли как-то случайно видел одну на раздатке, забытую. Каждая начиналась с «As a reminder».

— Мы это обсуждали, — сказал Ларс.

— Обсуждали. Бумажный график — рабочий, электронный — отчётный. Я своё решение подтверждаю.

— Ларс.

— Да.

— Повторные отклонения от отчётного графика — категория B по KSAT. Должны быть в квартальном.

Ингрид выдохнула через нос коротко, жёстко. Сказать ничего не сказала.

— Квартальный отправлен во вторник, — сказал Ларс. — Без отметки.

— Я про следующий.

— Отметим, если будет систематическим.

Ларс произнёс «систематическим» с той своей сухостью, с которой переводил разговоры в зону, где определений нет. В норвежском документе KSAT стояло «systematisk», и покрывало оно что угодно, от трёх повторений до ста; в переводном английском — ещё шире.

Кларенс закрыл тетрадь — не резко, аккуратно, как человек, понимающий, что тетрадь ещё пригодится.

— Хорошо. Запишу как отмеченное.

— Запиши.

Ингрид открыла следующий пункт. Ли посмотрел в свою кружку. В кружке остыл чёрный чай со станционным металлическим привкусом, к которому он за два года так и не привык.

* * *

После брифинга Ли пошёл к Ли.

Он так это называл про себя — «иду к Ли», — потому что его имя и название лаборатории совпали случайно. Lab Li, второй этаж, северное крыло, числилась по инвентарю как Lab L — инициал предыдущего арендатора, американца Лоуренса, работавшего на станции в семнадцатом-девятнадцатом. Все давно читали её как «Li». Ли не возражал.

Лаборатория была длинная, узкая, с двумя рабочими станциями у окна, с доской во всю стену и чайником в углу. Сегодня в ней уже кто-то был: Ли понял по запаху. Пахло крепче, чем из машины внизу, — здесь был маленький капсульный, который Чжан привёз в прошлом феврале. Чжан сидел за своим столом боком, с двумя открытыми ноутбуками.

— Доброе утро, — по-китайски.

— Доброе.

— Я забрал твой кофе.

— Почему.

— Машинка внизу меня не слушает. Третий раз за неделю.

— Она никого не слушает.

— Меня особенно.

Ли подошёл. На первом ноутбуке у Чжана шёл терминал с Ka-цифрами, на втором была открыта почта. В углу второго экрана, свёрнутое, мерцало окно WhatsApp. Ли заметил и не стал смотреть. Они работали вместе уже второй год. Чжан был его аспирантом в Нанкине до Шпицбергена, потом стал младшим коллегой по договору с KSAT; в разговоре они близкими не были. Расстояние, которое в китайской академической культуре сохраняется независимо от реальной близости, Ли ценил; в Европе оно нигде не работало, здесь работало ещё.

— Дочь прошла первый тур.

Чжан поднял глаза. Лицо на секунду посветлело.

— Когда?

— Утром. В Пекине — обед.

— Поздравляю. Чэнь Лили как?

— Плакала.

— Нин-нин?

— Пошла есть лапшу.

Чжан засмеялся — коротким, сухим, понимающим смехом человека, который сам однажды пошёл есть лапшу после какого-то решающего результата.

— Значит, уверена.

— Или устала.

— И уверена, и устала. Это хорошо.

Ли кивнул. Сел за свой стол. Открыл ноутбук. На рабочем была открыта таблица Excel с астрометрией по 2247 — Сюй Мэй выгрузила для него в прошлый понедельник, и с тех пор Ли смотрел в неё каждое утро, не находя в ней ничего, чего бы не знал.