Расхождение

#2247-SV.

Обнаружен десять суток назад оптическим телескопом станции — восьмидесятисантиметровым Ричи-Кретьеном в малом куполе за А3, на вечернем проходе. Тогда его пометили «уточнить» и отправили в хвост очереди: те десять суток шла калибровка Ka-тракта на А2, и оптика стояла. Вчера калибровку закрыли. Объект вернулся в работу.

Сюй Мэй открыла астрометрию. Четыре точки за десять дней: две — с оптики станции, две — с подстанции в Тромсё, подхватившей по автоматическому запросу. Пересчёт орбиты раз в сутки. Эксцентриситет шёл вверх от точки к точке, в третьем знаке после запятой, но упорно.

Последнее значение: единица целых, сто двадцать три тысячных.

Она посмотрела на цифру дольше, чем собиралась. Единица — гипербола: объект не связан с Солнцем, пришёл снаружи и уйдёт дальше. Может быть. А может, и нет: у четырёх точек низкий горизонт — Мэри осенью проводила семинар про рефракцию в арктических атмосферах; на малой высоте свет изгибается сильнее, чем предсказывают табличные модели, и единица целых сто двадцать три тысячных в таком раскладе превращалась в ноль целых девятьсот девяносто восемь. Не гость из-за звёзд — хвост обычной кометы, которая у Солнца повернёт.

Сюй Мэй подняла третий монитор, график высот. Все четыре точки — ниже двадцати градусов. Три — ниже пятнадцати. Рефракция была возможна. Может, даже вероятна.

Она прикусила нижнюю губу и написала в чат «астрометрия» — пять имён, Ларс, Мэри, Ли Вэйчжоу, Виктор и она сама:

2247-SV: эксцентриситет по последнему пересчёту > 1, все точки — низкий горизонт. Возможен рефракционный артефакт. Рекомендую добавить к оптическому расписанию две точки на нормальной высоте. Если подтвердится — уточнить.

Отправила. Закрыла чат. В вентиляционной шахте над потолком тикнул клапан — он тикал каждые двадцать минут. Снаружи, в темноте за двойным остеклением, шёл редкий снег; он не падал, а висел в воздухе, и только пересечение с жёлтым конусом от фонаря у входной двери выдавало, что он всё же движется.

Сюй Мэй подошла к окну. А1 гнала по НОАА-21 под углом пятьдесят четыре градуса. А2 — опущена в ждущее. А3 в дальнем углу видна была только по красному габаритному фонарю на вершине радома. В детстве дед по отцу, ещё заставший деревню в Сычуани, собирал дождевики на росных утренних полях: грибы светились бледно-серым. Радомы светились бледно-жёлтым под натриевой лампой. Разница была в цвете и в том, что грибы ел дед, а радомы ела станция.

На экране мигнуло. Ответ.

Джош:

Starlink, наверное.

Сюй Мэй посмотрела на реплику секунду. Starlink шёл по низкой круговой орбите — эксцентриситет ноль целых ноль. Такой ответ означал, что Джош не посмотрел. Она набрала в личный:

e = 1.123.

Отправила и закрыла окно. Джош либо поймёт и промолчит, либо не ответит никогда.

* * *

Дверь приоткрылась медленно, с двойным скрипом петли на первых градусах. Так открывала только Нина.

— Ты не спишь?

— Не сплю.

Нина вошла в тёмно-сером спортивном, с планшетом в руке; экран у планшета был треснут по диагонали третий месяц — замена шла из Москвы, а посылки из Москвы задерживались всегда. Она подошла к раздаточному столу и налила воды из графина.

— Я хотела посмотреть, какие окна свободны к утру. Ты вчера просила пересчитать pipeline на астероиды пояса — собиралась запустить под рассвет.

— Рассвета сегодня не будет. А-один до шести. А-два стоит. А-три включи, если хочешь, но там с четверга на приводе что-то подвывает; Павел утром посмотрит.

— Мне не антенна нужна, а процессор. Запущу с ноутбука у себя в каюте.

— Запускай.

Нина поставила стакан и не ушла. Подошла сзади, посмотрела через плечо на экран. Глаза у неё сработали раньше, чем вежливость: чужие мониторы Нина специально не читала, но от двери попадала ровно в ту точку, где экран уже был открыт, и останавливать глаза становилось поздно.

— Две двести сорок семь, — прочла она. — Рефракция?

— Может быть.

— Сколько точек?

— Четыре. Все ниже двадцати. Три — ниже пятнадцати.

Нина помолчала секунд пять — такая у неё была пауза, и Сюй Мэй это ценила: чужие вопросы у большинства людей наезжали на предыдущий ответ и не давали ему встать.

— Эксцентриситет.

— Единица сто двадцать три.

— Гипербола.

— Если точки правильные.

Нина стояла на полшага ближе, чем допускала ночная вежливость. Поза была помогающая, хотя помогать она не собиралась — смена не её.

— Виктор в курсе?

— Я ему написала. Всем пятерым.

— Ответит?

— Мэри — да, утром. Ли — сегодня, если не спит. Виктор…

Сюй Мэй не закончила. Виктор третий день отвечал на служебные чаты с запаздыванием в восемь-двенадцать часов. Для него это было ненормально: у него был отлажен ритм — утренний брифинг, две проверки почты, вечерняя сводка, — и сбивался ритм редко. В апреле сорвался, когда у его дочери в Берлине был перелом ключицы: тогда Виктор трое суток ходил с полузаряженным телефоном, пока не доехал до Осло и не поговорил голосом. Сейчас в Берлине, насколько Сюй Мэй знала, ничего не ломалось. Значит, ломалось другое.

— Позвонит сам, — сказала Нина. — Если что.

Она сказала это тем ровным голосом, каким говорят о людях, которых знают давно и перед которыми не хотят быть должниками в предсказании.

Нина допила воду и поставила стакан на раздаточный стол вверх дном: станционный знак «чистый, бери, не мой». Пошла к двери.

— Сюй Мэй.

— Что?

— Если окажется, что это не артефакт.

Нина не закончила. Она редко заканчивала, когда и без конца было ясно. Сюй Мэй кивнула. Нина вышла, петля скрипнула дважды.

* * *

В восемь ноль две собрались в общей. Две минуты задержки Кларенс вписал в тетрадь, как вписывал каждое утро, — без комментария. Ингрид стояла у стола с ноутбуком, в тёмно-синем полярном флисе, и в волосах у неё над ухом таяло облачко снега, не дошедшего до пола. Сквозь двойное остекление шёл гул ветра; снежный заряд лёг на плато косо, как карандашная штриховка.

Сюй Мэй сидела справа с пустой пиалой. Рядом — Мэри, в голубой рубашке под той же серой толстовкой, что вчера. Виктор стоял у окна боком к столу, с пустой кружкой. Кларенс держал кофейник. Чжан расстегнул пуховик, но не снял — его привычка: снимает, только когда собрание закончилось. Ксавьер в бордовом свитере под горло крутил между пальцами шариковую ручку. Айша пришла последней, с распечаткой в руке, волосы в коротком хвостике.

Елена задержалась у порога. Ингрид показала подбородком на свободный стул рядом с Виктором. Елена села. Виктор не обернулся, только сдвинул кружку, чтобы освободить ей место под локоть.

— Начнём, — сказала Ингрид. — Сюй Мэй.

Сюй Мэй открыла блокнот. Ноутбук перед ней был открыт, но служил справочником: на бумаге, утверждала она, цифры держатся лучше.

— Ночь штатная. Четырнадцать проходов, все четырнадцать. В три восемнадцать — сбой слежения А-один, девять секунд, самовосстановление, в логе есть. Новых объектов двадцать семь автоматически, восемь под уточнение. Из восьми, — она подняла глаза от блокнота, — один стоит взгляда. Две двести сорок семь.

Ксавьер перестал крутить ручку. Мэри подняла глаза от кружки.

— Десятидневная находка. Астрометрия по четырём точкам. Эксцентриситет по последнему пересчёту больше единицы. Все четыре — на низком горизонте, ниже двадцати. Возможно, рефракция. Вчера писала в чат.

— Рефракционный — в какую сторону? — спросила Мэри.

— В ту сторону, в какую удобнее, — сказал Виктор, не оборачиваясь от окна. — Всегда в ту сторону, в какую удобнее.

— То есть ты считаешь — артефакт.

— Я не считаю. Я жду данных.

— Но «в какую удобнее» — это, прости, значит…

— Я сказал: в какую удобнее. Кому — не уточнял.

Мэри положила ладонь на кружку сверху. Тёплый фарфор под ладонью давал ей пару секунд на подумать, и она этими секундами пользовалась.

— Ингрид. Нужны две оптические точки по 2247, на высоте не меньше тридцати. Сегодня вечером.

— Оптика вечером занята, — сказала Ингрид. — Три астероида пояса, Чжан обещал Ли Вэйчжоу.

— Я подвину астероиды.

— Ли не обрадуется.

— Ли в Нанкине до двенадцатого, — сказал Чжан, не поднимая головы от своей чашки. — Смещение — на мне.

Ксавьер, сидевший рядом с ним, очень коротко глянул на Чжана и сразу опустил глаза обратно в стол. Сюй Мэй этот взгляд отметила и не поняла, что он значил; решила — спросить потом.

— Хорошо, — сказала Ингрид. — Две точки на тридцати. Астрометрию кто?

— Я, — сказала Сюй Мэй. — С утренней смены.

— Ты в ночь выходила.

— Посплю до обеда.

Ингрид кивнула и пошла дальше. Рекуператор в душевых второго этажа снова шумит — Павел после обеда. Дизель Г-два в норме, плановая проверка в пятницу. Тромсё — без замечаний. По погоде снежный заряд во второй половине, вертолётов не ждём, дорогу на плато не закрывают.

— Кухня, — сказал Кларенс.

— Рауль простудился, — сказала Айша. — Я за него.

— Согласовано?

— Согласовано со мной. Ларсу скажу.

Кларенс записал без нажима, как бухгалтер вписывает проводку, безотносительно к тому, в плюс она идёт или в минус.

В этот момент из коридора, через две двери, донёсся глубокий горловой кашель — жёсткий, с долгим всхлипом на конце. Айша не обернулась. Кларенс поднял бровь на полтакта и опустил. Виктор посмотрел в окно. Сюй Мэй на полях своего блокнота приписала «Рауль» и подчеркнула.

— К нам вчера приехали двое, — продолжила Ингрид так, словно кашля не было. — Чжан с нами не первый день, но официально — с этого утра. И Елена.

Елена выпрямилась.

— По правилам KSAT — вводная у Габора на первой неделе. Елена, Чжан, запишитесь сегодня.

— Габор — это кто? — шёпотом спросила Елена Виктора.

— Венгр. Нейрофизиолог.

— Что изучает?

— Как мы тут сходим с ума.

Виктор не улыбнулся. Он сидел в той тесной зоне, где мелкая шутка и честное наблюдение не отделялись никакой интонацией, и Елена уточнять не стала.

— Всё, — сказала Ингрид. — В десять планёрка у меня. Кому надо — подходите.

Стулья поехали назад. Чжан первым к двери: до обеда надо было подняться на А2, посмотреть, как легла ночная обледенелая плёнка в секторе вчерашнего провала. Ксавьер пошёл за ним, дожёвывая хлеб с сыром. Кларенс унёс кофейник на кухню — заваривать свежий; старый он считал испорченным через сорок минут, а этот стоял пятьдесят.

* * *

Виктор остался. Допил пустую кружку — такая у него была привычка, когда не хотел сразу отвечать на следующий вопрос. Поставил. Елена не встала.

— Сюй Мэй.

— Да.

— Выгрузи мне astrometry raw по 2247. Все четыре точки. И логи телескопа за те минуты.

— Куда?

— В мою папку. Как обычно.

— Хорошо.

Виктор смотрел в окно.

— И метеоданные. Температуру, влажность, давление. Профиль атмосферы в столбе над Платобергом, если есть.

— В столбе нет. Есть приземные и зондирование из Ню-Олесунна. Ню-Олесунн — в ста пятидесяти.

— Возьми Ню-Олесунн. Если больше неоткуда.

— Хорошо.

Он кивнул, не отрываясь от окна ещё пару секунд, потом обернулся к Елене.

— Ну. С первым рабочим днём.

— Спасибо.

— Жалобы есть?

— На что?

— На всё. На каюту, душ, завтрак, климат.

— На климат смысла нет, — сказала Елена. — Климат от меня не зависит.

Виктор посмотрел на неё чуть дольше, чем требовала реплика. В его глазах не было ни одобрения, ни осуждения — только подтверждение того, что он был прав в своих предположениях про неё.

— Посмотрим через месяц, — сказал он. — От чего зависит климат.

Он встал, взял кружку со стола и понёс к раздаточному. В дверях, не оборачиваясь, бросил в воздух комнаты — уже не Сюй Мэй и не Елене отдельно:

— Рефракция — в ту сторону, в какую удобнее. Не забудьте.

И вышел.

* * *

Айша в углу собирала посуду на поднос; тарелки шли одна в одну с лёгким звоном. За окном неярко светало. Сюй Мэй закрыла блокнот и засунула в рукав свитера — привычка, привезённая из Пекина, где пальто всегда было тоньше, чем нужно, и рукав служил карманом. Пошла к выходу.

У двери стояла Мэри, уже в куртке.

— Сюй Мэй.

— Да.

— Ты сама веришь, что рефракция?

Сюй Мэй помолчала. Она не любила быстрых ответов на вопросы, у которых у неё не было ровного ответа.

— Я верю, что возможно. И верю, что может быть не так.

— Одинаково?

— Пока одинаково.

Мэри кивнула. Не отошла.

— Если равно — это не рефракция.

Сюй Мэй посмотрела на неё. Мэри не выглядела торопящейся — Мэри вообще редко торопилась, если не считать утреннего кофе. Но в её лице сейчас было что-то собранное, сжатое, чего Сюй Мэй за полгода совместной работы не припоминала.

— Пятьдесят на пятьдесят в астрометрии, — сказала Мэри, — это не неопределённость, это сигнал. Я прошу точки сегодня не потому, что хочу закрыть рефракцию. Я прошу, чтобы начать считать на самом деле.

Она вышла первой. Сюй Мэй — за ней.

* * *

Елена догнала Сюй Мэй у поворота к жилым каютам.

— Можно?

— Можно.

Они пошли вдоль коридора: Сюй Мэй впереди, Елена подтягивала шаг. Сюй Мэй была выше и ходила быстрее, чем казалось по её росту; Елена помнила это по школе, где всегда отставала от тех, у кого шаг длиннее.

— Если не рефракция — тогда что?

— Что-то другое.

— Что.

Сюй Мэй остановилась у пробковой доски. На доске висел график дежурств; чья-то рука — Айшина, по почерку — зачеркнула «Raul» и вписала «A.». Елена посмотрела внимательнее: «A.» стояло на месте Рауля и на прошлой неделе, и на позапрошлой. Три подряд.

Из-за ближайшей двери, третьей слева, раздалось глубокое горловое покашливание — ровное, жёсткое, в такт долгой, а не случайной простуде.

Сюй Мэй с листа глаз не отвела.

— Либо ошибка в данных, — сказала она. — Либо это что-то, что мы уже один раз видели.

— Видели?

— Три года назад. Два года назад. Ты читала Бойна?

— Читала.

— Тогда знаешь.

Она ещё раз посмотрела на график и провела пальцем по зачёркнутому Раулю.

— Я думаю — рефракция. Утром посмотрим.

— А если нет?

— Тогда будет что-нибудь на обед.

Она сказала это без улыбки, но и без тяжести; так у неё выходили фразы, в которых серьёзное и смешное стояли на одном плече. Двинулась дальше. Дверь её каюты щёлкнула мягко.

* * *

Елена осталась у доски.

Из-за двери Рауля ещё раз донёсся кашель, и потом тихий скрип — Рауль, кажется, повернулся к стене.

Елена посмотрела на график. Три «A.» подряд на месте «Raul». И ниже, если отлистнуть, ещё две перестановки две недели назад: «Raul» ушёл на «Klarens», «Klarens» на «A.». Три недели — четыре вычёркивания. Цифры шли не в пользу Рауля.

Лист «Lost and found» висел чуть ниже. Одинокая чёрная перчатка с отрезанным указательным пальцем висела отдельно, сама по себе, как будто и не была ничья.

В конце коридора было окно. Елена дошла и посмотрела наружу. Над плато поднималась та короткая зимняя заря, что к концу сентября на Шпицбергене сдавала по восемь минут в сутки. У самой дальней антенны, по-над снегом, работали две фигуры: невысокая плотная — Павел; тонкая, прямая, в жёлтой куртке — Киро. Между ними на снегу лежал длинный металлический скребок. Павел работал лопатой, Киро держал ведро; пар от их дыхания сносило в одну сторону, как общий дым. Работали молча. Ни один из них, вероятно, не знал, что утром за их спинами Мэри только что потребовала две точки, от которых зависело, останется ли 2247-SV артефактом.

Елена смотрела секунд тридцать. Потом повернулась и пошла — не в свою каюту, куда собиралась, а обратно по коридору, к лестнице на операторскую. У неё в голове уже была формулировка: пока Сюй Мэй спит, raw-выгрузки по запросу Виктора может сделать тот, кто проработал в ИНАСАН пять лет с этой же архитектурой данных. Это умела Елена. Это было то, что она умела.

Она пошла быстрее.

Из кухни доносился первый шум завтрака: Айша поставила сковороду, и сковорода встала на свой голос — глубокий, чуть гудящий, с секундной задержкой после первой капли масла.

Глава 3. Первая суббота

Суббота на Плато отличалась от любого другого дня тем, что в семь ноль пять никто не стучал в дверь и никто не включал свет в коридоре. Анри лежал на койке и слушал, как над потолком, по стояку, шла горячая вода с двойным ударом в том месте, где норвежцы обещали поменять переходник ещё весной. Обещание повторили в июне и в сентябре, и удар над потолком стал частью ритма станции — чем-то, во что верить перестаёшь, но чего ждёшь с мягким удовольствием, как позднего письма от старого друга.

Он открыл глаза. В потолке шла косая трещина от вентиляционного отверстия к углу — появилась после февральской оттепели и с тех пор не росла. В первые недели на Плато Анри её не любил; к декабрю она начала его успокаивать; к весне он начал её рисовать в блокноте в моменты, когда не знал, что писать дальше.

Слева, через перегородку, пошёл звук — и Анри по нему определил, что проснулся Ксавьер. Скрип пружины. Два шага в одну сторону, два в другую. И гитара. Ксавьер по субботам не пел — просто брал аккорды, по двадцать минут, как другие делают зарядку. Сегодня он начал с бразильского — старой боссановой, которой Анри названия не знал, но знал её среднюю строчку, потому что Ксавьер всегда запинался на одном и том же переходе с ля-минора на ре-минор седьмой. В эту субботу он снова запнулся. И снова.

Значит, Рафаэл не ответил.

В каюте было тепло — с прошлого вторника в жилом блоке подняли температуру на градус, Ингрид настояла, — и тёплый воздух пах сухим и ничем. Анри знал такой запах по одному месту из детства: по квартире тёти Маргерит на рю Клер, куда его возили на воскресные обеды. Тётя называла его «mon petit Henri» при его подружках, и после пятнадцати Анри ездить перестал. Она умерла в двадцать первом. Анри о ней теперь иногда думал. Не о ней самой — о запахе её квартиры, который на Плато неожиданно оказался тот же: сухой и ничей.

Он откинул одеяло, сел. Линолеум под босой пяткой был прохладный, не холодный: тоже из-за Ингрид. Тапочки — чёрные, из «Monoprix» на рю де Севр, с дыркой на большом пальце слева — стояли под кроватью; Анри нашёл их ногами, не глядя. По субботам он не брился.

Из-за стены снова пошёл ля-минор седьмой. Ксавьер шёл на следующую попытку.

* * *

В общей в восемь сорок уже был кто-то. Айша стояла у кофеварки и говорила не в воздух — в тонкий белый наушник, вставленный ей в правое ухо. Говорила по-английски, с тем ровным темпом, каким говорят в плохом скайп-соединении, когда слышно через раз. Анри по-английски понимал плохо, но слово «Kevin» разобрал. И ещё — «mama». И ещё — «please, tell her». Лицо у Айши было другое, чем днём: собраннее, плотнее, без её обычной улыбчивой готовности. Анри вошёл, и Айша, не оборачиваясь, без перехода в интонации, сказала ему через плечо:

— Кофе готов. Кружка слева.

И, сразу по-английски в наушник — тише, в воздух перед собой:

— I call you tonight. Tonight, promise.

За дальним столом у окна сидел Рауль. В толстовке с капюшоном, лицо ещё помятое после сна. На столе перед ним — пустая тарелка, кружка с чаем и ложка, отложенная ровно параллельно кружке. Рауль сидел не двигаясь, смотрел в окно. Увидев Анри, кивнул.

— Bonjour.

— Как грипп?

— Грипп уехал. Оставил ключи.

Рауль засмеялся собственной шутке, и на смехе у него в груди тут же начал собираться тот хрипок, который не был у него простудным ни на прошлой неделе, ни на позапрошлой. Смех Рауль оборвал сам — приложил ладонь ко рту и замолчал. Сделал короткий глоток чая.

За столом у третьего окна сидела Елена.

Одна. С кружкой, с открытым ноутбуком, в том самом сером свитере крупной вязки с вытянутыми рукавами, который Анри уже видел на ней в пятницу на обеде. Волосы собраны в небрежный пучок; прядь выбивалась и падала на левую щёку. Елена поднимала к ней руку — не поправить, а сдвинуть от глаз — и опускала обратно. Движение повторялось каждые три-четыре секунды, и Анри понял, что прядь ей не мешает; мешало что-то другое, и прядь просто служила для руки поводом.

Он налил себе кофе — не в кружку, а в высокую стеклянную чашку, которую завёл для себя в первый месяц. Чашку он купил в Осло, в аэропорту Гардермуэн, где была витрина «Scandinavian design»; на ярлыке стояло «Iittala». Но Анри с первого же дня называл её про себя богемской и на восьмом месяце верил в это сам. Чашка была тонкая и звонкая, и звук от неё на столе по субботам казался ему неуместным — а в будни нет.

Айша в наушнике сказала ещё одну фразу, неразборчивую, и вынула вкладыш.

— Ты уронил стекло? — сказала она Анри, уже своим дневным голосом.

— Нет. Ещё нет.

— Значит, всё в порядке.

Она улыбнулась. Улыбка сошла у неё чуть медленнее, чем обычно, — на полсекунды застряла в правом углу рта, — и Айша, заметив это в собственных мышцах, улыбку закончила уже вручную. Анри это увидел. Не сказал ничего.

Он пошёл к столу Елены.

* * *

— Можно?

— Садись.

Он сел напротив. Чашку поставил мягко.

— Что пишешь?

— Отчёт. В ИНАСАН. Первая неделя.

— Уже?

— У нас две страницы. Каждую неделю. На протяжении всей зимы.

— У CNES тоже две. Но я вместо второй страницы прикладываю шесть в приложении и делаю вид, что они попросили.

Елена коротко фыркнула — не улыбкой, а сжатым выдохом через нос, — и экран закрывать не стала.

— Можно? — Анри показал подбородком.

— Можно.

Он посмотрел. Елена писала по-русски, плотно, без абзацных отступов, с сокращениями. Анри разобрал общий смысл трёх строк, но детали ушли мимо.

— Я имею в русском сто слов, — сказал он. — Прости.

— «Я имею»?

— Я говорю по-русски, как француз. Мы в русский таскаем свою грамматику. Со мной это надо терпеть.

— Терплю.

Она всё же улыбнулась — на этот раз уже ртом, и улыбка получилась короткая, с той низкой нотой выдоха в конце, какую Анри потом, уже у себя наверху, запишет в блокнот.

— Ты учил где?

— В Париже. На курсах для государственных служащих. Я, я не служащий — я прибился в группу случайно, потому что у них было дешевле. Бросил на третьем курсе, когда Достоевский стал тяжелее, чем я ожидал.

— И ты перешёл на Марковича.

— И я перешёл на Марковича.

Это она сказала первой — то, что он собирался сказать, — и Анри на секунду потерял нужную интонацию. Это было не «и я перешёл на Марковича», как он бы это произнёс; это было её «и ты перешёл на Марковича» — с утверждением, не с вопросом. Она читала по-французски. Это было новое.

— Ты его читаешь?

— Я читаю Достоевского по-русски. Но Марковича я читала, когда училась во Франции. Год в Тулузе, в двенадцатом, по обмену.

— Тулуза.

— Да.

— Ты мне это не рассказывала.

— Я тебе пока ничего не рассказывала.

Он принял. Помолчал. Отпил.

За дальним столом Рауль тихо отложил вилку, не доев. Достал из кармана маленький предмет, посмотрел на него, убрал обратно. Движение было быстрое, привычное; Анри его уже знал — Рауль его делал не первый раз за лето.

— Рауль давно так? — тихо спросила Елена.

— С июня я заметил.

— Грипп с июня?

— Грипп — с понедельника. Остальное — раньше. Что именно — он сам не говорит. У нас тут не спрашивают.

Елена посмотрела на Рауля секунду. Рауль перевернул страницу.

— Я, я пишу роман, — сказал Анри.

Он бросил эту фразу в воздух, как бросают в воду камень: чтобы увидеть, как пойдут круги. Елена круги дала: на долю секунды стала на миллиметр короче в плечах — едва заметно, как делают люди, когда у них внутри что-то сжимается, но ещё не знают, что именно.