Моя прекрасная жизнь

Бабушка была очень худая, и я, засунув свои ледышки ей между ног, ощущала кожу да кости. Но всё равно, казалось, что ноги мои согревались. Может, от бабушкиной любви, а может, от печки, где мы спали вдвоём. Рядом с печкой были полати. Там всегда лежала какая-то одежда и лук. Самым же прекрасным в полатях было то, что к ним можно было приладить качели. Смотреть же с полатей, что делается внизу, было не на что.

Всё моё детство прошло рядом с бабушкой. Помню избу, сени, кладовую – всё это под одной крышей, крытой соломой. Помню огромную берёзу, что росла в ограде. На неё брат прилаживал скворечник, и там всегда весной селилась семья скворцов. Берёзы, огромные, старые, росли на деревенской улице. И весной они всегда «плакали», берёзовый сок струился из трещин».

Ночной пожар

«Пожаров я очень боялась, боюсь до сих пор. Боялась и моя бабушка, которая говорила: «Вор придёт – стены оставит, пожар придёт – всё заберёт». Как-то пришла она из деревни и говорит мне:

– Беги-ка ты, внучка, на мельницу, там тётка Василиса тебя заказывала.

Вот я и отправилась на мельницу. Видимо, была она недалеко, если я не побоялась пойти туда одна. Мельница стояла на берегу пруда. На противоположной стороне была деревня. Дома стояли у самой воды, их отражения были видны с запруды. На мельнице я встретила двоюродную сестру Тоню. Мы долго смотрели, как тёплой струёй в мешки сыплется смолотая мука. Потом кто-то крикнул:

– Горит!

Мы бросились на улицу. В деревне горел дом. Потом, прямо на наших глазах, огонь перекинулся на соседний дом, загорелся третий, пламя перекинулось через новую ферму на старую Слышались крики людей, мычание коров Пламя пожара отражалось в воде. Было красиво и страшно. Не знаю, тушил ли кто огонь, но как-то быстро прогорели эти три дома и ферма. Говорили, что спасти ничего не удалось, а на ферме сгорело много телят

Мы дождались своей очереди на мельнице, смололи зерно и уехали к тёте в деревню. Но долго ещё в памяти стояла эта страшная картина пожара. И много лет спустя, когда я видела пожар, всегда вспоминала это детское восприятие огненной стихии».

Времена года

«Лето. Воздух чистый-чистый. Мы, ребятишки, каждому по шесть-семь лет, играем в палочку-выручалочку или прятки. Иногда уходим к амбару и там начинается представление. Один из нас – шофёр, сидящий на веялке, другой – лётчик. Это, конечно, я. Вечером бежим на конюшню. Садимся на коней, и – в ночное. Удивительно: я, маленькая девочка, могла ездить на лошади не хуже любого мальчишки

Осень. Мы бежим в поле, где недавно сжали рожь, собирать колоски. Мешки быстро наполняются. С визгом бежим к амбарам, высыпаем мешки и – обратно.

Зима. Ещё задолго до масленицы, мы начинали к ней готовиться. Мы готовили санки. Бралась толстая доска, примерно полметра длиной, и намазывалась навозом. Затем её обливали водой.

Когда всё это замерзало, намазывался второй слой, третий Получались очень скользкие санки. За деревней, где был долгий спуск, дорогу поливали водой, получалась катушка.

Взрослые катались в больших санях, а мы, ребятишки, на своих «навозных» санках. До сих пор помню тот непередаваемый восторг, когда санки разгонялись и долго-долго катились вниз. Санки сталкивались, наездники опрокидывались Столько было визга и смеха

Зимой мы ходили в школу напрямик, чем сокращали наш путь вдвое, весной на самодельных лыжах по насту добирались вообще мигом. Но как только начинал таять снег, наша маленькая и тихая речушка, через которую летом можно было перепрыгнуть, превращалась в огромную реку с глинистыми берегами. Тогда уж только один путь вёл нас в школу – через мост и село Коммуну, а дальше по дороге в Кочуганы через лес.

Так я любила весну, люблю и теперь. Какая радость бежать из школы к реке, смотреть, как идёт лёд, а потом идти два километра по лесу, где начинают распускаться первые листочки».

Детский дом

«В детстве я жила почти беззаботно. Почему – почти? Потому что нужно было готовить поесть бабушке. Иногда совсем нечего было есть, приходилось идти к кому-нибудь, просить хотя бы кусок хлеба. Как я не любила это

Наших пенсий с бабушкой (55 рублей) почти никогда не хватало на месяц. Никто нам не помогал. Сестра только что уехала в город, самой трудно. Брат Миша тоже был в городе. Да и чем он мог бы нам помочь, когда самому было пятнадцать лет? Иногда заходил председатель колхоза, выписывал что-нибудь из продуктов. Так и жила я до десяти лет, потом детский дом. Первый, второй, третий, и так до пяти Пока не исполнилось шестнадцать лет».

«Не знаю, кому пришла в голову мысль сдать меня в детский дом. Соседки всё чаще и чаще качали головами, глядя на меня и мою старушку-бабушку. Потом кто-то начал собирать «бумаги». Дядя Гриша свозил меня в больницу, где проверили, не болею ли я туберкулёзом, так как брат Миша умер именно от этой болезни. Но ничего обнаружено не было, хотя оставили меня полежать и чуть подкормиться. Каждое утро к чаю давали булочки, которые я не ела, а берегла бабуле. Но когда, измучившись лежать, я решила бежать домой, о булочках не вспомнила даже.

Это было летом, а в детский дом документы были готовы только зимой. И вот 16 декабря 1951 года какой-то дядька запряг лошадь, укутал меня в тулуп, посадил в сани, и мы тронулись в путь. Предстояло проехать 22 километра до посёлка Белая, где находился первый мой казённый дом. Дорога шла по лесу, пока ехали до Талицы, а там полями, двенадцать километров, до Белой.

Зимний день короток, приехали уже к вечеру. Возница отвёл меня сначала к директору, а потом в здание за речкой, где была столовая, спальни и групповые комнаты. Он привёл меня на кухню и ушёл. Повариха принесла мне жареной картошки и две конфеты с чаем. До сих пор помню вкус тех конфет. Я их раньше вообще не видела. Это были карамельки без обёртки. От такой непривычной еды, новых впечатлений, мне стало нехорошо. Я – держалась. Но когда привели в спальню и уложили в кровать, мне стало совсем худо.

Представьте: в группу, где сидело несколько человек, выбирается из спальни долговязая бледная девчонка, держится за живот и говорит с тоской:

— Лихо!

Никто ничего не мог понять до той поры, пока меня не стошнило. Таким был мой первый день в детском доме. А потом пошла-поехала детдомовская жизнь».

Детдомовское житьё

«Я училась в третьем классе, и шёл 1952 год. Школа была недалеко. Это была, видимо, средняя школа, так как в ней было два этажа, и по обеим сторонам были лестницы.

И когда наша детдомовская шпана начинала гонять нас с ножами или с тухлой рыбой, мы мчались в школу и носились по пустым коридорам вкруговую. А шпаны в те годы в детдомах было очень много. Беспризорники-подростки вылавливались по железным дорогам, вокзалам, и определялись в детские дома, которых в Кировской области было великое множество.

Воровской жаргон, оружие (ножи-финки) были характерны почти для всех этих полудетдомов, полуколоний. Били младших, даже воспитателям попадало, и работать здесь было небезопасно».

В родной деревне

«В зимние каникулы меня отпустили домой. Кончились занятия в школе, потом обед. Когда вышла на дорогу, ведущую в Талицу, было уже, наверное, часа три. В декабре темнеет рано.

Не успела я пройти и половину пути, начало смеркаться. Дорога шла по полю, кругом лежал снег, и идти было не страшно. К Талице я подходила, когда уже было темно. Дорога едва угадывалась, но были видны огоньки в домах, и это придавало мне бодрости.

Ночевала я у каких-то знакомых, спала, помню, на сундуке (я его видела позже, когда приезжала из Ленинграда в Талицу к тётке и была в том доме, где ночевала десять лет назад). На другой день с оказией на розвальнях я приехала в свою деревню Сатюки, где ещё жила моя бабушка.

С какой гордостью ходила я по деревне в шубке, в которой приехала, и в шапке. Шуба была сшита то ли из бурундуков, то ли из крысиных шкурок. Но после моих лохмотьев и лаптей она казалась мне роскошной. И как иногда дети, увидев, что на них смотрят взрослые, пришпоривают коня и мчатся галопом, или отпускают руль велосипеда, так и я несколько раз хвастливо прошлась по деревне с края на край.

Как я возвращалась обратно в Белую, я уже не могу вспомнить, но, так или иначе, к началу третьей четверти я была на месте».

Смерть Сталина

«Бежали в детском доме дни, с радостями и неприятностями. Большие беды обходили меня стороной, я их не искала. Первое горе случилось в марте 1953 года.

В столовой висела чёрная тарелка-репродуктор. Мы и не обращали внимания, что она там бормочет, пока директор не сказал, что заболел Сталин. Теперь наше внимание постоянно было приковано к репродуктору. Помню, мы даже стайкой залазили на стол, чтобы лучше слышать, как он там, наш родной вождь и учитель?

В день смерти Сталина занятия в школе были отменены. Все разошлись по домам. Мы с подружкой почему-то вернулись в школу, прошли по пустым коридорам до учительской. Дверь была полуоткрыта, и мы тихонько заглянули внутрь. Все учителя сидели там и плакали. Мы спустились вниз, остановились около такой же чёрной тарелки, как и в нашей столовой. Там звучала траурная музыка, и мы обе заревели в голос.

Нам казалось, что жизнь остановилась. Как жить дальше? Без него? Всем казалось это катастрофой. Но кончился траур, замолкли траурные гудки паровозов и пароходов, и жизнь покатилась дальше».

Нападение шпаны

«Было уже тепло, снег начал подтаивать и оседать. Под снегом зажурчали ручьи. Я помню, как несколько раз теряла, проваливаясь в снег, валенок. Его засасывала вода, и приходилось разгребать снег, чтобы освободить пустой валенок.

В эти тёплые дни большие ребята избили воспитательницу. И надо же было мне оказаться неподалёку и всё видеть. Многих ребят я уже знала, а вот что рассказывать директору о том, что случилось, значит ябедничать, этого я ещё не понимала. И попалась.

Кто-то сказал мне, что парни меня караулят, чтобы отлупить. Я стала прятаться. После школы уходила к деревенской подруге (её бабушка жила в Сатюках, а родители – в Белой), сидела там до темноты, а потом потемну пробиралась в детский дом. Сначала в столовую, потом сразу в спальню.

Но в какой-то день я потеряла бдительность и оказалась в кругу больших парней. Они и не разговаривали со мной. Столкнули в снег и начали пинать ногами. Мне кажется, я даже потеряла сознание.

Или кто-то спугнул моих обидчиков, или они сами решили, что так и убить можно, но, когда я очнулась, никого уже не было. Рот, карманы, валенки – всё было полно снега. Всё тело болело. Я даже сразу подняться не смогла и долго лежала в снегу. Было темно. Всё же я заставила себя подняться, и пошла в здание.

Синяки сходили долго, но переломов не было. Считаю, что ещё легко отделалась. Но поняла одно: ябедничать никогда и ни на кого нельзя. Осознав это, я поняла и другое. Не надо бояться, когда тебя бьют, надо только голову не подставлять. С тех пор я старалась в обиду себя не давать. В драку лезла смело, но помнила: надо беречь голову».

На фото: мама-детдомовка.

Добавлю от себя. Всю жизнь, до конца дней своих, мама страдала от сильных, а порою невероятных головных болей. Читаешь дневники, которые она мне оставила, вручила со словами: «Бери, может быть когда-нибудь напишешь обо мне.», и часто об этом: «голова болит» И мне всегда думалось, что головные боли – последствие того нападения.

Устные рассказы

Много чего из маминых рассказов осталось только в устных рассказах.Как однажды весь класс наказали многочасовым стоянием за надпись на школьной доске «Людочка Пучеглазка».

Как собирали поздней осенью колоски в поле и шли с окоченевшими ногами, а мимо проезжала машина с солдатами, и один бросил ей ботинки: «Носи, сестрёнка!». Ботинки были непомерно велики, но это было тепло и радость

Рассказ мамы: «Незаметно прошло лето. Бегали на речку рыбу в банки ловить и купаться. Тогда я и плавать научилась. А июле детский дом расформировали, и нас, будущих четвероклассников, повезли в Омутнинский район Кировской области, и я, впервые в жизни, увидела поезд на станции Фалёнки. Мы стояли на перроне, на нас медленно надвигалась громада локомотива. С любопытством и испугом смотрели мы на приближающийся поезд. Но когда он поравнялся с нами, машинист дал гудок, и мы бросились врассыпную.

Помню машину с женщинами-украинками. Они сидели на скамейках в кузове и пели какую-то протяжную песню. Пели печально и красиво. Мы слушали их, пока машина не ушла.

Здесь, в Афанасьеве, я встретила первую учительницу, которую запомнила. Весной её наградили то ли медалью, то ли орденом, и мы все радовались за неё. Всем классом встречали её перед занятиями и провожали домой после школы. Здесь я впервые стала учиться без троек».

А училась моя мама Нина хорошо, несмотря на то, что переводили из одного детского дома в другой. Яранский – последний, который она считала домом родным и скучала, и любила ездить туда в гости.

Учёба в Ленинграде

После окончания средней школы маму, с другими девочками, отправили на учёбу в Ленинградское педагогическое училище номер два, которое готовило учителей начальных классов. Это было необычное училище, уникальное в своём роде. Очень сильные были преподаватели. Я, работая в начальной школе, учила детишек математике по сборнику Бантовой, а она была маминым наставником!

Мама училась легко и с радостью. Кроме изучения предметов, были лыжные прогулки, прыжки с парашюта в кружке, и – музыка. Мама, услышав мелодию по радио, легко называла автора и название произведения. Сама она была музыкантом-самоучкой, могла подобрать на аккордеоне любую мелодию. Кроме аккордеона, играла на пианино, гармошке, баяне, мандолине, домре, балалайке, гитаре. А сколько она читала! Что ни день, новая книга.

Нина летом ездила в гости к сестре, Анне, у той уже была на руках маленькая дочь Света, моя двоюродная сестра. Иногда навещала родню в деревне, была дружна с двоюродной сестрой Тоней. Помогала по хозяйству, ездили с Тоней на велосипедах. Однажды навестили родную деревню, Сатюки. Дом, где жила с бабушкой, уже разваливался, страшно было заходить. Бегала с двоюродными сёстрами и подругами на танцы. Нина танцевать очень любила. Девушка была простая, весёлая и серьёзная, всё в ней гармонично уживалось, и к ней сразу тянулись люди, а дети ходили за нею гурьбой.

Письмо дочери

Мама в 1996 году писала в дневнике: «Письмо дочери, с продолжениями и отступлениями, лирическими и нелирическими. Я иной раз завидую своим собственным детям. Их психология совсем другая, чем у меня. Знаешь ли ты, Оля, что такое детский дом? Конечно, слышала о нём, читала, может быть. Но одно дело – слышать, другое – чувствовать изнутри. Первое чувство, которое ты там осознаёшь, – ненужность. Никому. Может быть, на первых порах это не ощущалось, а осознание пришло позже, когда появились собственные дети и своя семья.

Ты вот уже взрослая, живёшь своей семьёй, имеешь детей, но всё равно, думаю, ощущаешь, что где-то о тебе думают, переживают. Может быть, и ругают порой, от чувства беспомощности помочь. Но думают и любят, всегда тебе рады.

А я вот в шестнадцать лет вдруг поняла, что никому не нужна. Все окружающие ко мне равнодушны, и общаются постольку, поскольку живут рядом Как я плакала! Это было уже на втором курсе педучилища. А ведь все предыдущие годы были прожиты под этим знаком – «ненужности». И если бы я умерла, никто бы не заплакал.

Но пока я была ребёнком, мне некогда было об этом думать. Были мысли: «Вот умру – посмотрите!» Да кому смотреть?!

Все мы, выходцы из детских домов, люди с какой-то надломленной психикой. Мы многого не понимали в жизни, нам многому пришлось учиться. Учиться жить. Но это – лирическое отступление».

Подруга с Крайнего Севера

Маму мою после окончания училища ждало какое-нибудь новое место жительства. Она подумывала о том, чтобы поехать на целину.

Ленинградское училище было уникальным и потому, что там, кроме детдомовских девушек, учились и дети жителей Крайнего Севера. И в одной комнате с Ниной оказалась Ольга Храпова. Они очень крепко дружили весь последний год. Ольга тогда встречалась с ленинградцем Виктором Рословым, будущим своим мужем.

Однажды произошло мистическое событие. В шутку ли, всерьёз ли, девушки попросили Бога, чтобы Он навсегда связал их жизни. И тут же – чтобы развёл их жизни. Так и вышло. Судьбы их связались навеки, но после этого разошлись пути.

Прошло время выпускных экзаменов, мама получила красный диплом. Впереди было целое лето, и Ольга позвала подругу с собой в гости. Знали ли они, что, под стук колёс поезда, мамочка моя летит навстречу папе, будущему отцу её детей.

Встреча с отцом

Мама рассказывала, что родители и сёстры Храповы ей поначалу понравились. Мать, Елена Ивановна, без конца хлопотала. Сестры Зоя, Августа, Оля и Люба – весёлые, всё прыскали от смеха, а отец Павел Михайлович, сразу поняла Нина, очень добрый.

Вечером появился Михаил, вернулся с охоты. Он показался Нине старым. Чёрный от грязи. Но умылся, переоделся, и стал молодым и красивым.

– Девчонки, кто поедет со мной рыбу ловить? – спросил на другой день Михаил.

– Я! – крикнула Нина и с удивлением посмотрела на сестёр Михаила. Они не изъявили желания.

– Ну, собирайся! Или боишься? – в глазах Михаила прыгали весёлые искорки.

– Я не боюсь!

Мама рассказывала, что Михаил ловил рыбу, а она осторожно шлёпала комаров на его фуражке.

Через две недели Михаил объявил родителям, что женится на Нине. Мама рассказывала, что на август планировалась свадьба Оли с Виктором Рословым. А родители решили свадьбы объединить. Маме срочно пошили платье, и третьего августа 1962 года мама с папой расписались в райбюро ЗАГСе села Мужи Шурышкарского района.

Вскоре после двойной свадьбы родственники разъехались. Оля с Витей уехали в Ленинград, а мама с папой остались с родителями.

С тех пор дороги подруг, а теперь и кровных родственниц, пересекались очень редко, на короткое время. Соединились навеки, и разошлись пути.

Раннее детство

Беременность мамы

В Тюменскую область входят Ханты-Мансийский (Югра) и Ямало-Ненецкий автономный округ. Село Му́жи — административный центр Шурышкарского района Тюменской области.

Село Мужи, в котором жила семья моих родителей, Храповых Михаила и Нины, раскинулось на берегу Оби. Село Горки находилось много дальше, на другой стороне реки. Обь в этом месте необычайно широкая, как море, потому что это устье, впадающее в Карский пролив.

Деду моему, Павлу Михайловичу, в то время было 55 лет, предпенсионный возраст. На работе произошло сокращение.

«Отец безобидным был, болел, пережил инфаркт, – рассказывала тётя, Августа Павловна, – он и попал под сокращение. Сказали, что есть место в Горках, управленцем. И родители Михаила, переводом, уехали в Горки, квартиру им дали. А в Мужах остались Михаил с Ниной. Она была в декретном отпуске, сказала: «Рожать хочу с мамой». Приехала к маме. Туда катер ходил. Михаил остался в Мужах, много работал».

Отец в то время служил в милиции, на аэросанях, санях, на глиссере по Оби начальника возил.

По рассказу моей мамы, рожать в Мужах было опасно. Её, беременную, положили в больницу, на обследование, и странная была там история. Какие-то сплетни, словно тучи мошкары, вились над головой. Какие-то выдуманные диагнозы, которые совершенно были опровергнуты, когда мама вырвалась в Салехард. У неё был цистит, а ей поставили диагноз «венерическое заболевание». С чего бы это! Она девушкой замуж вышла, и отец был невинен, не изменяли друг другу. Тем не менее, диагноз висел над головой, и мамочку, беременную мною, несколько месяцев продержали в больнице. Это было неспроста.

По маминым словам, была некая медсестра, которая засматривалась на моего молодого отца. Не могла смириться, что он выбрал приезжую девушку, и обещала «извести младенца» (меня, то есть). И мама, всем своим детдомовским чутьём ощущавшая опасность, перед самыми родами вдруг перебралась в Горки.

Путешествие папы

16 августа 1963 года Елена Ивановна дала телеграмму сыну: «Нина родила». А следующий катер, что перевезёт через реку Обь, должен был быть через несколько месяцев.

Августа Павловна рассказывала: «Обь – большая, огромная, разлилась перед морской губой. А Михаил не стал ждать катера, поехал на моторке. Была непогода, дул ветер, волны – с многоэтажный дом, другого берега не видать. Морские суда ходили хорошо, но на лодке Он умел плавать, управлять лодкой. Умел идти поперёк волны, забираться на гребень, спускаться наискосок, скользить Люди в Горках стояли на берегу, смотрели, как он плывёт. Нашёлся безумец, плавать в такую погоду!».

Рассказ папы моего, Михаила Павловича: «В пятидесяти километрах за Салехардом широкая, с протоками, Обская губа. Десять-двенадцать километров ширины. Там гибли, бывало, морские суда. Мелководная, могла выдавать нечётное количество волн. Третий, четвёртый, девятый вал а потом р-раз – и нет волны, корабль попадал в ловушку... Корабли там возили нефть, наливные суда, почти подводные. Идут, под водой почти, и эти нечётные волны переламывали их пополам. Я туда не совался. Хотя попадал в похожую ситуацию.

Берега рек и проток илистые, низкие, топкие. Но дальняя протока была нормальной. Добирался на катере, по протокам. Там Марьина дыра, пятьдесят километров. Потом – по Большой Оби, двадцать километров. И попал в шторм. Волны высокие, между ними оказываешься – как между двух домов. Плыл на лодке-казанке дюралевой, мотор двухцилиндровый, бак десятилитровый. Справился».

На фото: папа, мама и я. 1963 год

Папа не раз вспоминал ту невероятную поездку, в которую пустился, чтобы увидеть свою первую дочь. Там был страшный момент, когда мотор заглох, и отец пытался его завести, тщетно дёргая шнур. Его быстро несло на баржу. И разбило бы о борт, если бы он, сохраняя хладнокровие, не пытался снова и снова оживить мотор. И буквально в считанных метрах мотор завёлся! Папа мой, слава Богу, остался жив!

Родители позже вернулись в Мужи. Бабушка с дедушкой, тёти приезжали в гости. Все меня любили, просто был океан любви, дал Господь, чтобы напитать на всю последующую жизнь.

На фото: с тётей Гутей.

Переезд в Читу

Тётя моя, Августа Павловна, рассказывала, что дедушка Павел заболел, пенсию получил по инвалидности и решил увольняться, переезжать с бабушкой, Еленой Ивановной, в Читу. К тому времени три тётки мои, Зоя, которая уже была замужем за геологом Рудольфом Владимировичем Балакшиным, Августа и Люба жили в Чите, Ольга с мужем Виктором – в Ленинграде.

Мои мама с папой тоже решили ехать в Забайкалье. И началось путешествие через всю страну, из Тюменской области в Читинскую.

Мне шёл второй год, а я помню поезд, коридор и вереницу окон, а за окнами – белое пространство, залитое солнцем! И помню музыку, что звучала по радио, название которой узнала много лет спустя — «Неаполитанская песенка». Почти сутки ехали вокруг озера Байкал!

Мама как-то вспоминала, что бережливая Елена Ивановна захватила все свои чугунные сковородки. Тяжесть была невероятная.

Зое к тому времени дали квартиру, но она уехала к мужу Рудольфу в экспедицию. Пришлось всем расположиться в квартире, которую снимали Гутя с Любой. Жили они в полуподвальной квартирке, почти вровень с землёй. Было две комнаты, одна большая, вторая – крошечная, в ней только одна кровать помещалась.

В квартире этой Гутя с Любой прожили четыре года. По словам тёти, у дедушки была пенсия 50 рублей, у бабушки тоже, сама Гутя в садике работала, заканчивала пединститут, получала 45 рублей, у Любы была стипендия 20 рублей. Дед решил искать работу. Инвалидность давали на один год. Ходил по организациям, нигде его не брали.

Квартира была очень холодная, печь топили дровами, которые надо было пилить, колоть, складывать в поленницы. В сильные морозы Зоя звала жить к себе. А над подвалом, на втором этаже, жили Токаревы. И жаловались – когда вы не ночуете дома, у нас полы ледяные. А натопите – и у нас тепло.

Я помню этот подвал и комнатку эту. Там стоял узенький диван и висел яркий полосатый коврик на стене, а в подвале – полутемно. Прожили там совсем недолго.