Похождения Ирины Хожановой

Теперь картина постепенно складывалась. Перед ними находился своеобразный вивариум политических врагов — сначала советской власти, затем режима Ислама Каримова. Правда, слово «вивариум» было здесь несколько странным: в научных учреждениях содержали живых существ для наблюдений, а здесь государство, судя по всему, предпочитало работать с теми, кто уже перестал подавать признаки жизни. Но раз Шавкат Мирзияев после прихода к власти не ликвидировал это учреждение, значит, оно зачем-то понадобилось и новой администрации. «Конечно, у каждого государства есть враги, — рассуждала Хожатхона-ханум. — Почему бы их не коллекционировать? Одни собирают марки, другие — монеты, а государство собирает людей». В своей системе нравственных координат она находила в этом даже некоторую практичность.

Впрочем, многое действительно осталось по-прежнему: существовали черные списки, продолжал функционировать ОБОБ, в милицейских кабинетах по старой привычке добивались признаний, прокуратура по-прежнему умела превращать подозрение в обвинение, а спецслужбы сохраняли свои многочисленные тайны. Государственная машина меняла вывески, портреты на стенах и формулировки в официальных документах, но ее старые механизмы продолжали работать с завидным постоянством. Награды, премии и почетные грамоты по-прежнему доставались тем, кто особенно усердно защищал государство от собственных граждан.

В помещении становилось все холоднее. Воздух был сухим и тяжелым, а от многочисленных металлических конструкций исходил такой холод, будто где-то рядом находился огромный холодильник промышленного масштаба. Женщины, занятые своими открытиями, не замечали странностей. А между тем в нескольких емкостях глаза мертвецов были открыты. Стеклянные поверхности отражали лампы, и поэтому сначала казалось, что это всего лишь игра света. Но когда Ирина проходила мимо, зрачки в некоторых застывших глазах словно медленно смещались вслед за ней.

Вскоре женщины добрались до агрегата, который, по всей видимости, являлся сердцем всей системы. Он занимал почти целую стену и выглядел так, словно его собрали из деталей холодильной станции, паровоза и старой подводной лодки. Толстые трубы уходили от него в потолок, затем расходились по помещению и соединялись с отдельными емкостями. На корпусе сохранились советские таблички с предупреждениями, часть которых была покрыта ржавчиной. Из одного вентиля сочилась вода, с другого выходил холодный белесый туман. Компрессор работал рывками: сначала низко гудел, потом словно захлебывался, после чего внутри корпуса раздавался тяжелый удар.

Абдузакирова достала тетрадь и стала записывать наблюдения, стараясь придать происходящему вид обычной хозяйственной неисправности.

— Семнадцать сорок две, — пробормотала она. — Посторонний гул. Семнадцать сорок три — удар внутри агрегата. Семнадцать сорок четыре — утечка пара. Или газа. Или еще чего-нибудь.

— А если взорвется?

— Тогда напишем в докладной, что взорвалось.

Она подошла ближе и прислушалась. Гул стал прерывистым: «у-у-у-у... кхр-р... бум». От вибрации дрожали трубы, а жидкость в ближайших емкостях покрывалась мелкой рябью.

— Там что-то пробито, — сердито сказала Саодат, поднимая глаза к потолку, где над ними переплетались десятки труб. — Оттуда капает и выходит туман. И звук такой... будто паровоз решил подать гудок в могиле.

— Что именно пробито?

— Не знаю. Надо встать на бочку и посмотреть.

Абдузакирова поставила ногу на основание ближайшей емкости, ухватилась за металлический кронштейн и начала осторожно карабкаться вверх. Она уже почти достигла верхней части, когда вдруг посмотрела вниз, под ноги.

Раздался короткий вскрик. Саодат мгновенно спрыгнула на пол и отшатнулась. Лицо ее изменилось настолько резко, будто кто-то одним движением стер с него весь прежний скепсис. Глаза расширились, губы задрожали, а рука с пистолетом бессильно опустилась. Она указывала вперед пальцем и мелко тряслась; уголок рта дергался, и слюна выступила на губах. Несколько секунд она не могла произнести ни слова.

Ирина удивленно посмотрела туда же. И замерла. Перед ними находился человек, которого она видела тысячи раз на портретах, плакатах, фотографиях, в газетах и на телевизионных экранах. Не просто известный человек, а фигура, вокруг которой была построена целая политическая эпоха. Его портрет висел в государственных учреждениях, его именем назывались улицы и предприятия, его речи цитировали школьники и чиновники, а официальная история представляла его как основателя независимого Узбекистана.

В стеклянной емкости плавал Ислам Каримов. Даже после смерти лицо оставалось узнаваемым: широкое, тяжелое, с припухшими веками, тонкими бровями и характерной линией губ. Кожа выглядела бледной и восковой, местами покрытой пятнами посмертных изменений. Тело было обнажено и неподвижно, погруженное в прозрачную жидкость, а над головой виднелась табличка с номером 10238 и датой помещения в хранилище — 30 августа 2016 года. Никакого парадного костюма, никакого ордена, никакой трибуны и государственного флага — только стекло, холодный свет и абсолютная тишина. Ирина заметила, что Каримов был покрыт густыми волосами на спине и на бедрах, живот распухший, словно труп беременный, а ноги коротковатые и кривые, ступня большая, почти 48 размера.

Для обычного человека зрелище было бы страшным. Для Ирины и Саодат оно оказалось почти религиозным. Перед ними лежал тот, кому они в своей профессиональной жизни приписывали почти сверхъестественное значение. Их представления о государстве, власти и собственной полезности выросли из той эпохи, поэтому человек за стеклом казался им не просто покойником, а застывшим символом целого государства.

— Он н-настоящий? — дрожащим голосом спросила Хожанова.

— Думаю, что да, — ответила Абдузакирова.

Ирина подошла ближе, почти прижавшись лицом к стеклу.

— Значит... тогда, третьего сентября 2016 года, в Самарканде похоронили в Шахи-Зинде... кого?

Бывшая паспортистка некоторое время молчала.

— Думаю, двойника.

— Двойника?

— Я когда-то слышала от одного любовника из охраны Каримова, что у него был двойник. Не знаю, правда это или очередная служебная байка. Но если настоящий Каримов лежит здесь, значит, кого-то другого действительно могли похоронить с государственными почестями. Вначале умертвили...

Ирина медленно повернула голову к ней.

— Зачем?

— Вот этого я не знаю.

— Но здесь ведь хранят врагов государства! А Каримов — отец нации. Лидер государства. Первый президент. Его портреты висели повсюду!

— Мы не знаем, что происходит в головах людей наверху, — тихо ответила Саодат. — После его смерти началась борьба за власть. Мирзияев стал исполняющим обязанности президента. Были сторонники, были противники, были люди, которые знали слишком много. В такой ситуации тело первого президента могло оказаться не просто телом.

Она посмотрела на стеклянную емкость, затем на бесконечные ряды остальных.

— Труп — это тоже символ. Иногда даже более удобный, чем живой человек. Живой может говорить, спорить, менять мнение. Мертвый — нет. И символом можно пользоваться в политических целях, - сама того не понимая, бывшая паспортистка говорила вполне разумные и логичные вещи.

Ирина медленно кивнула. Теперь она начинала понимать, почему десять лет назад сюда приезжал Туракулов. Тележка. Трое сотрудников СНБ. Закрытый объект. Никаких записей в обычных журналах. И дата — конец августа 2016 года.

— Значит, вот кого он привез, — прошептала Хожанова. - Тело нашего вождя. Не стали строить Мавзолей как Ленину, а заморозили здесь...

Саодат ничего не ответила. Где-то за ними снова загудел старый агрегат, затем внутри труб прогремел тяжелый удар. Лампы на потолке на мгновение мигнули, и в полумраке стеклянные бочки одна за другой блеснули холодными отражениями.

А потом Ирина заметила то, чего раньше не замечала: в нескольких емкостях рядом с ними глаза мертвецов были открыты. И на этот раз ей совершенно точно показалось, что один из зрачков медленно повернулся в ее сторону.

Она подошла к ближайшей бочке, намереваясь проверить, действительно ли ей показалось движение, и вдруг резко остановилась. Лицо ее вытянулось, а пальцы сами собой вцепились в край мундира.

— Саодат, посмотри, — тихо сказала она.

Та послушно подошла и тоже замерла. В прозрачной емкости, освещенной сверху холодным светом лампы, находилась молодая женщина. Она плавала в жидкости почти неподвижно, и только легкое колебание воды заставляло ее волосы медленно шевелиться вокруг лица. Но даже сквозь стекло, мутное от времени и конденсата, черты казались знакомыми.

Саодат прищурилась.

— Гугуша?

— Да. Это Гульнара Каримова, — уверенно ответила Хожанова. — Но разве она не в колонии?

Абдузакирова пожала плечами и снова посмотрела на бочку.

— Судя по всему, там либо двойник, либо артист, исполняющий ее роль.

— Артист?

— А почему нет? Государственный театр у нас большой, спектакли идут десятилетиями. Может, там и вовсе специальная постановка для родственников и иностранных наблюдателей. Поэтому к ней и не подпускают кого попало — ни детей, ни мать, ни швейцарского адвоката. А настоящая Гульнара, выходит, здесь.

Ирина приблизилась к стеклу. На пальцах женщины действительно сохранились золотые кольца, а в ушах поблескивали серьги с крупными камнями. Даже здесь, в холодном подземном хранилище, среди металлических труб и технических агрегатов, драгоценности выглядели вызывающе празднично, словно их обладательница собиралась не в последний путь, а на дипломатический прием.

— Вот это я понимаю, — прошептала Хожанова. — Даже после смерти — при параде.

— Дочь великого человека, — с важностью произнесла Саодат. — Женщина, которая своими деяниями прославила Узбекистан.

В этот момент тело внутри емкости неожиданно дернулось. Обе женщины несколько секунд стояли неподвижно. Затем раздался вопль:

— А-а-а-а!

Они одновременно бросились к выходу из вивариума, забыв и про секретный объект, и про должностные инструкции, и про все государственные тайны, которые еще минуту назад казались им важнее собственной жизни. Абдузакирова чуть не потеряла ботфорд, а Ирина, запутавшись в собственных ногах, едва не врезалась в ближайшую бочку. За их спинами снова послышался глухой удар агрегата, после чего холодный воздух прошелся по помещению, словно кто-то невидимый сделал глубокий вдох.

Выбежав в дежурную комнату, Ирина рухнула на стул и несколько секунд пыталась отдышаться. Потом ее желудок решил самостоятельно участвовать в расследовании. Она согнулась пополам и ее вырвало прямо в тарелку, оставшуюся на столе после ужина. Непереваренные кусочки лягушек, яблок и соуса смешались в довольно своеобразную композицию, которую даже самый смелый французский кулинар вряд ли решился бы назвать новым блюдом. Хожатхона-ханум, закрыв глаза, тяжело дышала и время от времени вытирала рот рукавом.

— Все, — простонала она. — Больше никаких лягушек.

Саодат в это время переживала приступ паники совершенно иначе. Она метнулась к старому телевизору «Рубин», словно надеялась найти там спасение, но запнулась о провод, потеряла равновесие и со всего размаху ударилась головой о телевизионный корпус. Старый аппарат содрогнулся, экран мигнул, внутри что-то громко щелкнуло, и изображение окончательно исчезло.

На черном экране еще несколько секунд отражались две перепуганные женщины, а затем телевизор превратился в обычный пыльный прямоугольник с трещиной на стекле.

— Выключился, — пробормотала Абдузакирова, потирая лоб. — Совсем.

— Ты его убила, — тяжело произнесла Ирина.

— Я его не убила. Он сам умер.

Еще минуту назад из динамика доносился торжественный голос диктора. Документальный фильм рассказывал о президенте Исламе Каримове, о его государственной деятельности, исторической роли и великих достижениях. Диктор говорил академическим, безупречно уверенным голосом человека, которому не требовалось ничего доказывать: прошлое уже было тщательно отредактировано, разложено по полкам и снабжено правильными выводами. Теперь же на экране застыла чернота.

А где-то совсем рядом, за массивным люком, продолжал работать древний холодильный агрегат, поддерживая температуру в огромном подземном хранилище. На одной из емкостей, оставшейся в темноте, белела табличка: № 10238. Ислам Каримов.

И впервые за всю ночь ни Ирина, ни Саодат не решились произнести вслух, что именно они только что увидели.

Глава 4. Тело за номером 10238

Они смотрели друг на друга, не в силах пошевелиться. Животный страх, тот самый первобытный страх, который не требует ни образования, ни служебного стажа, ни знакомства с уголовным кодексом, одновременно овладел обеими женщинами. Тощее тело Абдузакировой тряслось мелкой дрожью, словно отбойный молоток, который безжалостно крошит бетон. Ее плечи ходили ходуном, очки сползли на кончик носа, а костлявые пальцы судорожно цеплялись за край стола. Ирина же тяжело дышала и смотрела на тарелку, куда совсем недавно вернулось содержимое ее желудка. Среди лягушачьего мяса, яблок и томатного соуса по-прежнему торчала недоеденная лапка, придавая происходящему совершенно сюрреалистический вид.

— Они живы?

— Кто «они»? — переспросила Саодат, хотя прекрасно понимала, о ком речь. Бывшая паспортистка, всю жизнь кормившаяся с государственного корыта и привыкшая не задавать лишних вопросов, теперь с трудом могла уложить увиденное в привычную картину мира. В ее представлении государственные учреждения могли быть строгими, тайными, жестокими, абсурдными, но они все-таки должны были подчиняться некоторой логике. А здесь логика закончилась где-то возле стеклянной бочки номер 10238.

Хожатхона-ханум не позволила ей спрятаться за служебной тупостью.

— Ты знаешь, кого мы видели! Ислам Каримов и Гульнара Каримова! Это настоящие тела! Это трупы!

Саодат провела языком по пересохшим губам и прошептала:

— Какие они трупы, если шевелятся?

Она сама словно испугалась собственных слов и еще сильнее передернулась.

— Они живы. Просто... закатаны в бочку!

Последние слова она произнесла почти беззвучно. Теперь выражение, которое десятилетиями существовало в служебном жаргоне как мрачная фигура речи, приобрело перед ней буквальный смысл. Не увольнение, не исчезновение, не перевод в неизвестное место, а настоящее физическое заключение человека в огромную стеклянную емкость, наполненную какой-то холодной жидкостью. Причем, судя по движению глаз, человек внутри мог оставаться живым.

Это уже было не из области слухов, секретных приказов и ведомственных баек. Это было перед ними.

— Наверное, это ошибка, — сказала Ирина после долгого молчания.

— Что?

— Закатывают в бочку врагов. А мы видели настоящих патриотов! Нашего первого президента Ислама Каримова и его дочь, принцессу Гугушу! Значит, это сделали враги!

Старая паспортистка медленно повернула к ней голову.

— Какие еще враги?

— Ну... враги государства.

— Хожанова, ты сама слышишь, что говоришь?

Ирина задумалась. Получалось неудобно: врагами можно было объявить кого угодно, но для этого требовалось хотя бы знать, кто именно совершил преступление. А здесь преступление, судя по всему, совершили люди, которые сами управляли системой.

— Не знаю, — призналась она.

Тут Абдузакирова, кашлянув, поправила сползшие очки и попыталась вернуть своему голосу прежнюю уверенность.

— Закатать в бочку — это право только сотрудников СНБ. То есть, насколько я понимаю, только у них существовала такая технология. Наверное, еще с советских времен досталась. Секретная техника, секретные инструкции, секретные специалисты...

Она запнулась и посмотрела в сторону темного прохода.

— Но если Каримов и его дочь оказались здесь живыми, значит, кто-то либо очень сильно нарушил правила, либо мы вообще ничего не понимаем в том, что происходит.

Ирина медленно поднялась со стула. На ее лице появилось выражение человека, которому только что пришла в голову мысль, способная перевернуть все его представления о собственной работе.

— Саодат-опа...

— Что?

— А если это не хранилище мертвых?

Абдузакирова молча смотрела на нее. Ее губы нервно поддергивались.

— А если это... хранилище живых?

Ирина медленно посмотрела в сторону люка. За бетонной стеной снова послышалось низкое гудение. Потом что-то металлически щелкнуло, и по коридору прокатился протяжный звук работающей установки.

Теперь обе женщины понимали: в этом бункере находились не просто мертвые тела. Если их догадка была верна, здесь хранились люди, которых государство объявило исчезнувшими, умершими или отправившимися куда-то за границу. И самое страшное заключалось в том, что некоторые из них, возможно, вовсе не были мертвы.

— Я думаю, что произошла чудовищная ошибка, — медленно сказала она.

— В чем ошибка?

— Каримов не умер. Помнишь, что человек засыпал... ну, летаргический сон, а окружающие думали, что он умер и потом хоронили. А человек просыпался, но уже в гробу и под землей. Говорят, что так заснул писатель Гоголь, а когда вскрыли могилу, то оказалось, что тело было в неестественной позе, словно он хотел выбраться наружу...

У Абдузакировой перехватило дыхание.

— То есть кто-то по ошибке, причем врачебной ошибке, принял сон Каримова как смерть и его закатали в бочку? На самом деле он жив? Но тогда кого похоронили в Шахи-Зинда?

— Может, там был манекен? Кукла? Ведь никто лица трупа не видел. Хоронили по мусульманским традициям, не в гробу, а тело полностью укутано в саван, покрыто бархатным покрывалом...

— Но зачем?

— Не знаю. Может, хотели оживить Каримова?

И тут старая и тощая паспортистка предположила:

— Может, это консервация тел для последующего оживления? Ведь, говорят, что Сталин вложил миллиарды рублей, чтобы человеку не просто продлить жизнь, но и оживить после смерти, дать вторую жизнь...

— Не знаю, Саодат... Но Каримов жив! Жива и Гульнара! — и тут Ирина приблизилась к коллеге. — Мы должны исправить ошибку!

— Какую?

— Надо вернуть Ислама Каримова!

От таких слов старая паспортистка бессильно села на стул и задрожала еще сильнее. Ее тощее тело ходило ходуном, будто швабра, зажатая в руках разгневанной уборщицы, но в конце концов она совладала со своими чувствами.