Похождения Ирины Хожановой

Алишер Таксанов

Похождения Ирины Хожановой

ПОХОЖДЕНИЯ ИРИНЫ ХОЖАНОВОЙ

(Иронический хоррор)

(Действие происходит в параллельной Вселенной. Все совпадения в текущей реальности, включая имена и должности, исторические события являются исключительно случайными)

Содержание:

Пролог

Глава 1. Хожатхона-ханум

Глава 2. Паспортистка, кормящаяся с корыта

Глава 3. Тайна бункера

Глава 4. Тело за номером 10238

Глава 5. В Ок Сарае переполох

Глава 6. Новостная лента

Глава 7. Мирзияев в гневе

Глава 8. Гугушка проснулась

Глава 9. Дворцовые страсти

Глава 10. Дыханье гражданской войны

Глава 11. Зомби наступают

Глава 12. Оборона Ок-Сарая

Глава 13. Любовь Саодат-опы

Глава 14. Нейтрализатор угрозы

Эпилог

Пролог

13 сентября 1954 года. Кремль

Ночь над Москвой выдалась холодной и ветреной. Ветер гулял по кремлевским площадям, бился в окна старинных зданий и шевелил тяжелые портьеры в кабинетах, где еще горел свет. В одном из них, на верхнем этаже правительственного корпуса, уже несколько часов продолжалось совещание, о котором не знали ни министры, ни секретари ЦК, ни даже большинство людей из ближайшего окружения первого лица государства.

Кабинет был просторным, с высокими потолками и темными деревянными панелями на стенах. Здесь все казалось основательным и тяжелым: массивный письменный стол, шкафы с толстыми папками, бронзовые настольные лампы, кожаные кресла, плотные портьеры, не пропускавшие внутрь ни единого луча ночного света. На стенах висели портреты партийных вождей. Ленин смотрел со своего места сурово и внимательно, а рядом стояли несколько фотографий и картин, напоминавших каждому входившему сюда, кому принадлежала власть над огромной страной.

Однако сегодня кабинет производил совсем иное впечатление. В нем было душно, несмотря на прохладу за окнами. Пахло табаком, бумагой и каким-то резким химическим запахом, который, казалось, въелся в одежду присутствующих. На краю стола стоял стакан с остывшим чаем, рядом лежала пепельница, доверху наполненная окурками.

В центре стола была разложена большая карта Оренбургской области. Она занимала почти всю поверхность. На ней были обозначены железные дороги, населенные пункты, военные гарнизоны, проселочные дороги и реки. Некоторые участки были перечеркнуты карандашом, другие обведены несколькими кольцами. Но особенно тщательно был отмечен один район. Тоцк.

Красный карандаш несколько раз прошелся по карте вокруг небольшого участка территории, словно человек, наносивший эти линии, хотел не просто обозначить его, а запереть внутри них что-то страшное.

За столом сидел Никита Сергеевич Хрущев. Он выглядел усталым и заметно старше, чем обычно. Плотное лицо, редкие седые волосы, тяжелые веки и широкие скулы казались еще более резкими в желтом свете настольной лампы. Пиджак сидел на нем аккуратно, но галстук был слегка сбит, а верхняя пуговица рубашки расстегнута. Хрущев уже давно снял очки и время от времени потирал переносицу, словно от головной боли. Однако всякий раз, когда взгляд его возвращался к карте, усталость исчезала, уступая место раздражению и тревоге.

Перед ним стояли генералы Генерального штаба и Министерства обороны СССР. Их было несколько человек, и все они старались держаться неподвижно, хотя напряжение выдавали мелочи: сжатые пальцы, нервные движения губ, редкие взгляды друг на друга. Среди генералов особенно выделялся седой военачальник с тяжелой фигурой и лицом, испещренным глубокими морщинами. Его грудь была буквально покрыта орденами и медалями — их было столько, что они напоминали елочные игрушки. Он участвовал в войне, прошел через несколько фронтов и привык докладывать о самых страшных вещах совершенно спокойно. Но сегодня и ему было нелегко.

Позади генералов стояли гражданские. Несколько академиков и научных работников, допущенных к этому закрытому совещанию. Их лица выглядели непривычно бледными. Они старались сохранять достоинство, но один из них то и дело поправлял очки, другой машинально теребил край папки, а третий вытирал ладонью лоб. Казалось, все они понимали, что находятся здесь не для того, чтобы объяснить успех научного проекта, а для того, чтобы оправдаться за нечто такое, чему сами еще не нашли названия.

Наконец седой генерал тяжело вздохнул и заговорил:

— К сожалению, товарищ Жуков не справился. Его части столкнулись в Тоцком лабораторном корпусе с жестким сопротивлением людей-зэт. Потери трудно оценить, так как военнослужащие обращаются... — он на мгновение замялся, словно ему самому было противно произносить следующие слова, — хм... обращаются.

Хрущев поднял голову и медленно посмотрел на него.

— Во что обращаются?

Генерал промолчал. Тогда Никита Сергеевич перевел взгляд на гражданских. Лицо его стало еще бледнее, а в глазах появилось то выражение, которое заставляло людей нервничать сильнее любого крика.

— А вы что скажете, уважаемые умные головы?

Он произнес это почти спокойно, но голос его звучал зловеще. Пожилой академик, стоявший ближе всех, сделал шаг вперед. Это был сухощавый человек лет семидесяти с длинным лицом, высоким лбом и густой седой бородкой. Он носил круглые очки в тонкой металлической оправе, а из-под стекол на Хрущева смотрели усталые, воспаленные глаза. Его белый халат давно сменил темный костюм, однако привычка ученого постоянно держать в руках папку с бумагами осталась. Он прижал ее к груди и тихо произнес:

— Лаборатория достигла некоторых результатов, Никита Сергеевич.

— Это и есть результаты?

Хрущев резко ткнул пальцем в карту.

— Тысячи солдат погибли или еще хуже того... обратились! Зараза распространится по всей области, а потом по России, по всему Советскому Союзу! И что нам тогда скажут враги? Хрущев обещал коммунизм через двадцать лет — и вот, пришел такой коммунизм!

Академик беспомощно развел руками.

— Сама тема чрезвычайно сложная. Ни в одной стране мира нет подобных результатов. Даже близко нет.

— Значит, мы первые, — с горечью произнес Хрущев. — Вот только я что-то не вижу повода для гордости.

Он снова взглянул на карту. В этот момент из-за спин генералов раздался негромкий голос:

— КГБ подтверждает эту информацию.

Хрущев обернулся. Только теперь некоторые из присутствующих заметили серого, неприметного человека, стоявшего чуть в стороне. Он был невысок, худощав, одет в обычный серый костюм. Ни орденов, ни формы, ни каких-либо особых знаков отличия. В его внешности не было ничего примечательного, и именно поэтому взгляд невольно скользил мимо него. Такие люди могли часами находиться в комнате, не привлекая к себе внимания, а потом произнести одну фразу, после которой жизнь собеседника менялась навсегда.

— КГБ подтверждает, — повторил он. — В Соединенных Штатах, Великобритании, Японии и Канаде нет ничего, близкого к нашему результату.

Хрущев несколько секунд смотрел на него, потом отвернулся и поднялся из-за стола. Он начал ходить по кабинету, заложив руки за спину. Шаги глухо отдавались от деревянных стен. На одном из портретов Ленин смотрел куда-то поверх его головы. Лицо вождя революции было суровым и неподвижным, но в неровном свете лампы казалось, будто тень под бровями делает его взгляд еще тяжелее. Хрущев остановился перед портретом, поднял голову и несколько секунд молча смотрел на него.

— Сталин начал этот эксперимент, — наконец произнес он. — А мы пожинаем его плоды.

Никита Сергеевич медленно прошел к окну, но не стал раздвигать портьеру.

— Я на двадцатом съезде хочу рассказать об этом. Всю правду. Про ГУЛАГ, про репрессии, про Вторую мировую войну и про этот проект. Надо рассказать народу, чего он хотел добиться.

Никто не ответил. Серый человек слегка наклонил голову.

— Кстати, капсула с его телом находится именно там.

Хрущев остановился.

— Где?

— В Тоцком лабораторном корпусе. Мы перевезли ее из Мавзолея.

На лице Хрущева появилось выражение недоверия, смешанного с отвращением.

— Надеюсь, не этот труп сейчас возглавляет восстание?

Он резко обернулся. Академик растерянно посмотрел на генералов, потом снова на Хрущева.

— Мы... не знаем.

После этих слов стало тихо. Слишком тихо. Генералы молчали, не поднимая глаз. Академики выглядели так, словно мечтали исчезнуть из комнаты. Даже человек из КГБ некоторое время ничего не говорил.

Наконец седой генерал прочистил горло.

— Никита Сергеевич, нужно ваше разрешение на применение ядерного оружия.

Хрущев медленно повернул к нему голову:

— Ты с ума сошел? Бомбить собственных граждан?

— Увы, это уже не граждане, — твердо ответил генерал.

Эти слова повисли в воздухе.

— Это зэт-люди. Мы их закатали в бочки и сложили в Тоцке. Там тысячи бывших заключенных, которых использовали для экспериментов. Им нельзя покидать территорию. Это заразно.

Генерал говорил спокойно, но голос его звучал тяжелее с каждым словом.

— Синяя жидкость трансформирует организм. Мы пока не знаем пределов процесса. Если проявим слабину, через неделю они могут быть под Москвой.

— Через неделю? — переспросил Хрущев.

— Возможно, раньше.

Никита Сергеевич медленно опустился в кресло. Он смотрел на карту, но уже словно не видел ее. Перед глазами стояло другое: Москва, зараженные города, армия, которая сама начинает превращаться в нечто неизвестное, паника, которую невозможно будет остановить никакими приказами. Он понимал, что медлить нельзя. Но применить ядерное оружие в центре собственной страны означало совершить поступок, который мог изменить историю Советского Союза навсегда.

Несколько минут никто не произносил ни слова. Наконец Хрущев поднял глаза.

— Официально это будут войсковые учения.

Генералы внимательно слушали.

— Назовем их «Снежок», — продолжил он после короткой паузы. — Сбросьте атомную бомбу. Уничтожьте все.

Он снова посмотрел на карту, на маленький красный круг вокруг Тоцка.

— Ответственность возложите на маршала Жукова.

— Есть! — почти одновременно ответили генералы.

Однако серый человек из КГБ не двинулся с места.

— А что делать с другими лабораториями?

Академики заметно оживились. До этого момента они стояли молча, но теперь стало ясно, что речь идет не только о судьбе лабораторий. За закрытыми дверями этих объектов находились годы работы, секретные материалы, оборудование и люди, которые слишком много знали.

Хрущев повернулся к ученым.

— Где еще есть?

Академик с бородкой тяжело сглотнул.

— Под Винницей, в Ташкенте и... строится объект в Нагорном Карабахе.

— Заморозить строительство, — приказал Хрущев. — Исследования продолжить, но в Ташкенте и на Украине.

Он снова сел за стол и взял карандаш.

— Перевезти остатки материалов. Бочки тоже. Все, что можно сохранить, отправить туда.

Академик нерешительно спросил:

— А Тоцк?

Хрущев поднял глаза.

— Тоцка больше не существует.

Никто не ответил. Он поставил карандаш на карту и провел им по красному кругу, словно перечеркивая его.

— Жду результаты.

За окнами снова завыл ветер...

14 сентября. Оренбургская область

В 9 часов 34 минуты самолет-носитель Ту-4, шедший на высоте восьми тысяч метров, вышел на расчетный курс. Внизу, под тонкой пеленой облаков, лежал Тоцкий полигон. Отсюда, с земли, самолет казался едва различимой черной точкой в безоблачном сентябрьском небе. Никто из наблюдавших за ним не мог увидеть того, что происходило внутри лабораторного корпуса, и никто уже не пытался выяснить, сколько людей там осталось. Приказ был отдан, и теперь оставалось только исполнить его.

Бомба РДС-2 отделилась от самолета и начала стремительно падать. Через сорок восемь секунд она взорвалась на высоте трехсот пятидесяти метров над землей, отклонившись от расчетной точки на двести восемьдесят метров к северо-западу.

На мгновение ничего не произошло. А затем над землей вспыхнуло солнце. Вспышка была настолько ослепительной, что наблюдатели, находившиеся далеко от эпицентра, инстинктивно отвернулись и закрыли лица руками. Бело-желтый свет залил степь, вырвав из темноты каждую травинку, каждую машину, каждое дерево. Казалось, на несколько секунд наступил день, только это был какой-то неправильный, мертвый день, рожденный не из рассвета, а из огня.

Затем пришел удар. Воздух словно превратился в стену и с чудовищной силой обрушился на землю. Грохот прокатился по полигону, заставляя дрожать броню танков и стекла наблюдательных машин. Земля вздыбилась, деревья пригнуло к земле, а здания лабораторного комплекса исчезли в ослепительном клубящемся облаке пыли, огня и раскаленных обломков.

Тоцкий лабораторный корпус перестал существовать почти мгновенно. Массивные стены, рассчитанные на то, чтобы выдерживать обычные взрывы, не выдержали. Перекрытия рухнули внутрь, бетон раскололся, металлические конструкции согнуло и отбросило на десятки метров. Внутри лабораторий вспыхнули оборудование, мебель, кабели, архивы и химические материалы. То, что еще секунду назад было коридорами, камерами, операционными и помещениями для экспериментов, превратилось в раскаленное месиво.

Люди, находившиеся внутри, не успели даже понять, что происходит. Вспышка испепелила одних, ударная волна разорвала других и погребла под обломками. Те, кто находился в камерах содержания, исчезли вместе со своими клетками. Человекоподобные существа, которых ученые называли людьми-зэт, сгорели среди металлических конструкций и бетона, а вместе с ними погибли лабораторные животные, охрана, технический персонал и те заключенные, которых еще недавно привозили сюда вагонами и грузовиками.

Огонь пожрал все. Бочки с синей жидкостью лопались одна за другой, их содержимое смешивалось с землей и водой. Стеклянные колбы плавились, металлические шкафы коробились, а документы, на которых годами записывали результаты экспериментов, превращались в пепел. В подземных помещениях рушились стеллажи, лопались герметичные контейнеры, обрывались трубы и кабели. В некоторых камерах огонь продолжал бушевать даже тогда, когда над поверхностью уже поднялся огромный столб пыли.

Через несколько секунд на месте лабораторного корпуса осталась только черная, дымящаяся земля. Над ней поднималось огромное облако, медленно разраставшееся в высоту. Его нижняя часть была темной и багровой, а верхняя уходила в небо, становясь все светлее. Степь вокруг эпицентра была изуродована взрывом. Там, где еще утром стояли здания, теперь лежали обломки и горела земля.

Маршал Георгий Константинович Жуков наблюдал за происходящим с командного пункта. Он стоял неподвижно, держа в руках бинокль, и смотрел на то, что еще недавно называлось лабораторным комплексом. Вокруг него молчали офицеры. Никто не праздновал. Это не было победой. По крайней мере, пока.

Жуков опустил бинокль и несколько секунд смотрел на дымящийся горизонт. Затем резко повернулся к командирам.

— Армии — вперед! Проверить, что там осталось. Что осталось — уничтожить!

Команда мгновенно пошла по цепочке. Через несколько минут вперед двинулись танковые колонны. Тяжелые машины медленно ползли по изуродованной взрывом степи, ломая гусеницами обугленные деревья и переворачивая куски бетона. Их башни были развернуты в сторону развалин. За танками двигались бронетранспортеры, инженерные машины и грузовики, а следом шла пехота.

Солдаты шли молча. Никого уже не смущали показания приборов. Пятьдесят рентген в час. Цифра, от которой любой врач в мирной обстановке пришел бы в ужас, здесь воспринималась почти как очередная строка в боевом приказе. Люди затягивали ремни, поправляли противогазы и продолжали двигаться вперед. Многие не понимали, что именно означает показание дозиметра. Другие понимали слишком хорошо, но старались об этом не думать.

Приказ был прост: войти в зону поражения, обследовать развалины и уничтожить все, что могло уцелеть. Именно это они и собирались сделать. Потому что теперь существовала только одна цель — не допустить выхода из Тоцка ни одного существа.

Война закончилась девять лет назад, но люди, прошедшие ее, знали: иногда перед тобой возникает враг, с которым невозможно договориться. С ним нельзя заключить перемирие, его нельзя заставить сложить оружие и нельзя убедить в ошибочности его убеждений.

Его можно только уничтожить. То, что находилось под землей Тоцкого полигона, казалось страшнее всего, с чем человечеству уже приходилось сталкиваться. Страшнее «коричневой чумы», страшнее фашизма, страшнее любой армии, которую можно было разбить танками и артиллерией. Фашизм имел идеологию, государство, армию и людей. У него были города, штабы и линии фронта. Его можно было разгромить и заставить капитулировать.

Здесь ничего подобного не существовало. Здесь была болезнь, которая могла научиться ходить. Она могла менять человека, сохранять его память, его голос, его способность говорить и, возможно, его способность думать. Она могла превратить погибшего в нечто, что снова поднималось на ноги. А если верить последним донесениям из лаборатории, процесс не заканчивался даже после смерти.

Именно поэтому солдаты шли вперед. Не ради территории. Не ради наград. Не ради победного салюта. Они должны были уничтожить то, что угрожало всему человечеству, пока оно еще находилось в пределах нескольких квадратных километров.

Жуков снова поднял бинокль. Передовые танки уже вошли в зону разрушения. Их гусеницы прошли по черной земле, усеянной обломками. Где-то еще горели отдельные здания. Из-под земли поднимался пар, смешанный с дымом и радиоактивной пылью.

Вдруг один из солдат остановился. Он что-то увидел. Из груды бетонных плит торчала человеческая рука.

Сапер подошел к ней и осторожно начал расчищать завал. Потом замер. Рука была мертвой. Но пальцы двигались. Сначала едва заметно. Затем сильнее. Солдат медленно поднял голову.

Из-под земли донесся глухой скребущий звук. А затем второй. И третий.

Танки продолжали двигаться вперед, а пехота шла следом, еще не понимая, что ядерный взрыв не закончил операцию. Он ее только начал. И среди людей уже существовало единственное правило, которое никто не решался произнести вслух: жизнь живых ничего не значила. Главное — не дать мертвым подняться.

Глава 1. Хожатхона-ханум

Комната была не просто обшарпанной — она была грязной с какой-то почти государственной основательностью, словно грязь здесь не возникла в результате запущенности, а была утверждена отдельным постановлением и занесена в реестр культурного наследия. Воздух стоял тяжелый, густой, многослойный. В нем одновременно уживались запах вчерашнего плова, протухших котлет, кислого пота, дешевого табака, старого самогонного перегара и чего-то такого, что давно перестало быть живым, но еще не решилось окончательно стать историей.

По комнате лениво кружили мухи. Они чувствовали себя здесь полноправными жильцами и даже, судя по всему, не платили коммунальных платежей. На немытых тарелках, покрытых засохшими разводами жира, лежали котлеты, превратившиеся в темные, сморщенные комочки неизвестного происхождения. Рядом с ними сохли куски лепешки, пожелтевшие огурцы и ложки, на которых уже образовалась такая пленка, что при желании их можно было использовать вместо строительного материала.

Из углов доносилось деловитое шуршание. Там хозяйничали крысы. Они появлялись преимущественно по ночам, но иногда, осмелев, выходили и днем — особенно когда слышали звук открывающейся кастрюли. Самые крупные из них давно перестали бояться людей и смотрели на жильцов с выражением, в котором читалось не столько любопытство, сколько укор: мол, мы-то еще стараемся держать квартиру в приличном состоянии, а вы что творите?

Занавески когда-то, вероятно, были белыми. Теперь они имели неопределенный серо-желтый оттенок, напоминавший цвет старой больничной простыни. В ткани зияли многочисленные дырки, причем некоторые были настолько большими, что через них можно было наблюдать улицу, не отодвигая занавеску. На поверхности ткани лежал толстый слой пыли, накопившейся, казалось, за несколько геологических эпох. В отдельных местах пыль была просалена и потемнела. По характерным отпечаткам можно было догадаться, что кто-то регулярно вытирал об занавески грязные руки. Видимо, чистота рук считалась здесь менее важной, чем сохранность мыла.

В центре комнаты стоял диван с провалившимся сиденьем. Его пружины давно вышли из строя и теперь торчали наружу, как ржавые ребра какого-то металлического животного. Обивка была порвана и имела цвет, который трудно было назвать иначе, чем цветом поноса. Причем цвет был настолько насыщенный и убедительный, что всякий раз, когда на диван падал солнечный луч, становилось совершенно непонятно, испачкан ли он на самом деле или просто очень старательно изображает испачканный.

У стены стояли три стула. Один покосился вправо, другой влево, а третий, очевидно, давно потерял всякую веру в вертикальное положение и держался исключительно из чувства ответственности перед семьей.

Стол представлял собой тяжелую деревянную конструкцию, покрытую царапинами, пятнами и следами многолетней борьбы с человеческой жизнедеятельностью. На нем лежали пачка дешевых сигарет, несколько пустых бутылок, газета трехдневной давности, засохший кусок хлеба и раскрытая алюминиевая кастрюля, из которой доносился слабый, но настойчивый запах вчерашнего плова.

Особое место в этой композиции занимал шкаф. Он был старый, темно-коричневый, с перекошенной дверцей и ручкой, которую приходилось поворачивать с таким усилием, будто открывалась не дверца, а сейф государственного банка. Внутри стояли книги. На одной полке теснились труды Карла Маркса. Корешки некоторых томов были потрепаны, но сами книги почему-то выглядели почти торжественно. Рядом стояли учебники по анатомии — человеческой, патологической и какой-то настолько старой редакции, что отдельные изображения органов уже выглядели как карты исчезнувших государств.

Следующая полка была занята учебниками по юриспруденции. Конституционное право, уголовное право, административное право, комментарии к кодексам. Книги стояли ровными рядами, будто здесь действительно собирались заниматься законностью.

Но главная коллекция находилась на верхних полках. Там, словно драгоценные реликвии, покоились томики Ислама Каримова. Все — в юбилейных изданиях. Толстые, нарядные, с золотистыми буквами и торжественными обложками. Они выглядели так, словно их готовили не для чтения, а для демонстрации проверяющей комиссии. Некоторые книги были совершенно нетронутыми. На других лежал такой слой пыли, что при желании можно было определить, в каком году последний раз открывалась каждая.

В комнате эти книги выполняли сразу несколько функций. Они служили литературой, украшением, доказательством благонадежности и, при необходимости, тяжелым предметом, которым можно было подпира́ть дверь.

На стене, покрытой протекшими обоями цвета сиреневой тоски и хронического уныния, висел плакат. На нем прежний президент Узбекистана, изображенный с торжественной улыбкой, обнимал нескольких счастливых детей. Дети улыбались так широко, словно им только что сообщили, что завтра отменяется понедельник. Позади сияли небоскребы, развевался флаг, где-то зеленели деревья, а над всем этим голубым небом торжественно парила надпись: «Узбекистан — государство с великим будущим!»

Плакат был приклеен к стене настолько прочно, что, казалось, переживет не только ремонт, но и сам дом. За окном, однако, находилось другое государство. Разбитая дорога была исполосована ямами, которые после каждого дождя превращались в маленькие самостоятельные водоемы. Вокруг стояли серые хрущевки с облупившимися фасадами и балконами, где сушилось белье, копились старые вещи и иногда висели ковры, пережившие несколько эпох.

За домами торчали трубы котельной. Они чадили черным дымом, который медленно расползался над кварталом, придавая небу тот самый оттенок, который обычно возникает, когда природа окончательно сдается перед коммунальным хозяйством. Фонарные столбы стояли криво. Некоторые лампы не горели. Другие горели даже днем — видимо, от отчаяния.

А напротив возвышался огромный транспарант. На нем уже был изображен новый президент — Шавкат Мирзиёев. Он стоял в уверенной позе, слегка протянув руку куда-то вдаль, туда, где художник поместил сияющий символ будущего. За президентом поднимались белые здания, стеклянные башни, зеленые парки и какие-то совершенно неправдоподобно чистые улицы. Вдали сияли золотые купола, развевались флаги, а над горизонтом, словно новое солнце над древней цивилизацией, крупными буквами было написано: «ТРЕТИЙ РЕНЕССАНС»

Рука президента указывала прямо туда. К сожалению, направление руки совпадало с направлением на ближайшую мусорную площадку.