Костяное солнце

Он вытаскивает из кармана сложенную бумажку и разворачивает её. Там виден простенький рисунок, будто труды первоклашки. Чёрные деревья, трава, земля – тоже чёрная. Аркас хмурится.

– Поехали. Сейчас мы ничего не можем сделать, – Елисей убирает рисунок и решительно направляется в сторону дороги. – Поэтому поехали.

Даян уверен, что у княжича в голове много мыслей и предположений, но тот ими не делится, будто закрыв вопрос здесь и сейчас. Приходится согласиться с его решением, хотя Даян хочет задать тысячи своих.

Эта возможность в обозримом будущем исчезает для него; он видит машину Велецкого рядом с самоходом, и князя, что ждёт рядом, когда они возвращаются. Тот кланяется Елисею и брезгливо оглядывает остальных.

– Я уже заждался тебя, твоя Светлость, – с издёвкой произносит он. – Решил пройтись? Стёпа так расстроился, что ты не взял его с собой.

Даян не говорит ничего в ответ, будто голос отнялся напрочь. Он как русалочка из сказок, что читала ему в детстве няня.

– Изволь, блаженный княжич Елисей, я украду герцога? У нас скорые дела, надо ехать. Да и ты, смею заметить, не в лучшем состоянии.

Горизонт глотает остатки света, а ехать им ещё долго; Даян уже пропустил примерку наряда. Мысль, несерьёзная, глупая в ужасе чёрного леса, встретившегося им, дёргает губы усмешкой. Они ничтожны перед миром и барахтаются в своих маленьких жизнях и бедах, как несчастные насекомые.

– Конечно, – бросает Ядвигов и жмёт Даяну руку. – Дякую за помощь.

– Я твой покорный слуга, сам знаешь, – улыбается Даян украдкой и чувствует затылком взгляд князя.

Елисей кивает и забирается в самоход; Аркас лишь кивает и машет рукой, а Велизар, поклонившись Бреславу, подходит несмело.

– Был рад знакомству. Свидимся ещё, коли судьба будет, – говорит он негромко, а взгляд всё бегает смущённо.

– Найдёмся. Удачи с камнем, – отвечает Даян и, похлопав пацана по плечу, ловит неловкую радостную улыбку.

Что-то в Велизаре есть; не упёртость Ладьи, не язвительность Велецкого и не наивность Баско, который теперь взгляд прячет боязливо, будто наивность и растерял, разочарованный горячностью барина. Хотя это мелочи – побил посуду, прожёг скруткой ковёр, испортил вином понегу; Даян нанял его для того, чтобы не разбираться с последствиями. Нежность раздражает – не Баско же за всё это платить. Может, у того есть душевное увечье какое, о котором Даян не знает, но и оно не позволяет наглость.

Велизар кажется и упёртым, и язвительным, и наивным, но то выглядит в нём естественно; он чутко наблюдает за людьми и подстраивается, но не притворяется. Даяну сейчас не хватает кого-то попроще. В парнишке нет загадки – только ясная и простая в сравнении цель.

Самоход сразу же срывается с места, стоит в него залезть; машина Велецкого намного мощнее и быстрее самодела Аркаса, как бы тот ни старался его улучшать. Вскоре чудо-телеги уже не видно позади; воцаряется тяжёлое молчание. Князь выжидает какое-то время, чтобы начать задавать вопросы, держит напряжение, играя полуулыбкой, чтобы было сложнее уйти от ответа.

– Что увидел там? И кто этот парнишка с вами? – в конце концов переходит к делу Бреслав.

– Ты же поэтому отправил меня туда, а, князь? – отвечает ему вопросом на вопрос вдруг осмелевший Даян. Он сам себя пугается, но продолжает давить: – Ты знаешь, что я увидел.

Усталость и растерянность пересиливают страх перед Велецким; землю и волшбу жрёт какая-то неведомая сила, подкашивающая сильнейших из магов, во дворце находится что-то сродни пустоте, а вместо двух упырей на приманку прибегает шесть в месте, где это попросту невозможно.

– Невероятно! Просто класс, – вздёргивается он злобой. – Ты бы хоть предупреждал, что у нас под городом такая дрянь творится.

– Тогда бы ты не смог скрыть это от Елисея.

– А не ты ли разве хотел, чтобы он встал на нашу сторону? Тебе не кажется, что прийти и показать, как тебя это волнует, более убедительно, чем подстраивать нападение, чтобы... – Даян запинается, так и не разобравшись, зачем то князю понадобилось. – Попросить ничего не говорить царю до поры до времени? Господарь же не ведун, в самом деле, и не учует лжи.

Слова ложатся горечью на язык; иногда Даян совсем себя не узнаёт. Бреслав грудинно смеётся и снисходительно качает головой, веселясь.

– Что посеешь, герцог. Ты слишком поверхностно смотришь на вещи. Хотя, чему я удивляюсь, – фыркает князь и, напустив на тон гонора, говорит: – Люди очевиднее всего, когда им страшно. Елисей в своём уме. То очень хорошо, и нам будет, что сказать государю.

– Мы могли просто понаблюдать, ты же знал, что там чёрный лес, – отмахивается Даян, теряясь в его размышлениях. – И страх всё равно нашёл бы его. Ты же и о том, что бродит много чудищ вокруг, знал?

Бреслав раздражённо кривит рот.

– Елисей может встать особняком, но мысль, что ему помогли, осядет на подкорке. Доверие удобно, – рассказывает он, будто его затея очевидна, как дважды два. – Ты не заискивал перед ним, а помощь блаженному для тебя само собой разумеющееся. Княжич тщеславен, хоть и пытается казаться простым. Ему приятно раболепие, и он запомнит. У чувств, в отличие от звука, множество состояний. Управлять ими легко, – голос его становится низким, почти зловещим. – Поверь, это ещё сработает.

Даян не отвечает, уставившись в кресло перед собой, и Велецкий усмехается довольно. Мурашки бегут по коже; он чувствует себя голым. Липкий страх сворачивается комом в горле и кислит на языке; Бреслав знает о нём всё, даже то, что Даян тщательно старается скрыть. Ведун не может влиять на мысли, но чувства не укрываются от его слепого глаза. А они порой гораздо сильнее, чем разум.

В голову лезет шальное сомнение – действительно ли тот проигрыш принадлежит ему?

– Притягательно, да? – пространно бормочет Бреслав. – Помни, что твоё место изменится, если ты останешься рядом, герцог.

Даян хотел бы поверить его словам, и на миг внутри вспыхивает надежда, но он душит её на корню. Внутри много злобы и детской обиды, но он не может подвести государя.

– Так же, как если нет, – добавляет князь.

Вот она – безвыходность, с которой Даян имеет дело; ничего на самом деле не изменится. Чин и зарплата, разве что. Он останется на поводке, который без того болтается ожерелком на шее; у ног князя по-прежнему, с руками по локоть в крови и грязи, потому что Велецкому не пристало заниматься пыльной работой. Не будет долгу конца и края, ведь достигнув своих неясных целей, князь будет продолжать играть им в игры. Даян не искупит ошибок.

Поэтому остаётся только найти способ уйти со служения, а не пытаться отдать их.

***

Они спешно идут по коридорам дворца; жёлтый свет всегда делает их сумрачными и болезненными. Стук каблуков о кафельный пол звенит у Даяна в ушах и раздражает перепонки. Царь не позволил отложить разговор о княжиче до завтра, и Даян пытается придать себе порядочный вид. Однако усталость берёт своё, и он надеется, что государь простит неряшливость.

Дружинники открывают двери раньше, чем они с Бреславом достигают порога. Царь расслабленно сидит на троне, недобро улыбаясь. Даян остаётся в поклоне дольше обычного, надеясь заслужить милость.

– Добрый вечер, Всемилостивейший государь.

– Коли вы так считаете, – усмехается правитель, сурово глядя из-под бровей. – Выполнен ли мой приказ?

– Всё как велено, государь, – кивает Бреслав, не позволив Даяну говорить. – Княжич выглядит разумным, интересуется столичной жизнью, ждёт приём у княгини Трифоновой.

Беломир продолжает улыбаться и смотрит на них в упор, лишь чуть головой поведя.

– Что ж, – цокает он. – Убедимся на Царском Совете через несколько дней. Однако глаз с него не спускайте до того дня. Заподозрить он ничего не должен.

Даян стискивает зубы; государь продолжает говорить о нём, как говорят про обнаруженного предателя. Он мечется в сомнениях, опасаясь разжечь гнев царя-батюшки, но в конце концов мягко спрашивает, не сдержав тревожного любопытства:

– Можно узнать причину? Семья Ядвиговых всегда была предана царской семье. Есть причины сомневаться в нём?

Царь задумчиво качает головой, и во взгляде мелькает презрительная насмешка.

– Князю ли не знать, что безумие иногда не видно на первый взгляд. Я ни в коем случае не сетую на недоверие Марены-матушки. Но кто знает, как влияет близость Нави на тех, кто пока не принадлежит ей? Нам сейчас ни в коем случае нельзя, в неспокойные времена, терять самых преданных людей.

Теперь становится ясно, о какой тяжести господарь говорит, так, словно не имеет представления, что с ней делать.

Что-то очень похожее Даян слышал из его уст ещё будучи подростком, да и времена, по его словам, никогда не были спокойными. Хрупкая надежда, что странным образом государя подменили, которую он допускал лишь изредка в одиночестве ночи, рассыпается. Это ранит; Даян не может принять действительность, в которой милости Беломира к нему нет и не будет уже никогда. Незнание причин терзает измотанный разум. Оцепенев, Даян больше не говорит ни слова – кланяется перед уходом и старается быстрее найти выход из этих коридоров и душащих стен.

Бреслав нагоняет его и хватает за руку. Тот не выглядит удивлённым.

– Ты сказал ему, – цедит Даян. – Так какого чёрта я всё ещё делаю твою грязную работу?!

Князь выглядит ошарашенным неожиданной наглостью.

– Я молчал, какой и был договор, герцог.

– И я должен верить тебе на слово? Я иду за тобой вслепую, пока ты, может, стараешься отправить меня на дно, – распаляется Даян, вырвав кисть из его хватки.

Бреслав вдруг расходится в гортанном смехе.

– И зачем мне это? Ты чужой, Росоков. Сколько бы лет ты ни прослужил царству Родославскому, ты останешься гостем. И люди, и сам царь будут допускать, что ты подосланный соглядатай. Я единственный, кому ты можешь верить. Твоя душа как открытая книга для меня, и я не сомневаюсь в твоих помыслах. Как ты смеешь кусать руку, что кормит тебя? – тихой угрозой произносит Велецкий.

Пыл сразу сходит на нет. Есть правда в его словах – князю выгодно держать его рядом.

– Прошу прощения, – говорит он удручённо. – Строгость сводит меня с ума. Я не понимаю, за что попал в немилость. Я всегда был предан государю. Он дал мне кров, дом и будущее.

– Надо было думать, когда ты всё это проиграл, – язвит Бреслав и, усмехнувшись лукаво, уходит.

Даян долго смотрит ему вслед, совершенно потерянный, порабощённый виной. Действительно, надо было, но время невозможно повернуть вспять или изменить. Оно подвластно только создателям мира сего, потому что такие юнцы, как он, повергли бы его в хаос, дорвавшись. Даян и не просит, признав ошибку. Он не первый такой дурак.

В проигрыше нет ничего фатального, чтобы карать его до конца дней – на кону стояла не корона и не золотой запас. Он проиграл только свою жизнь. Однако согласиться на то, чтобы её выкупили, было его личным решением.

Даян долго бродит по дворцу в сетях муторных мыслей, пока ноги сами не приводят его к выходу. Он, сумбурно извиняясь, пропускает вперёд сударыню, которую чуть не сбил с ног. Они вместе останавливаются за воротами и достают по самокрутке; Даян протягивает ей огниво молча, и она молча его принимает. Что-то в её чертах смущает, но в голову не приходит, где он мог её видеть.

На ней дорогое боярское платье и красивейшая блуза с вышивкой, какие не стоят дёшево. От таких же зажиточных барынь её отличают короткие волосы – обычно все по-прежнему отращивают косы до пояса, хотя времена Десяти уже давно прошли. Её подчёркнутые накрашествами глаза кажутся по-навьи тёмными даже под десятком фонарей. Даян переводит взгляд на дорогу, но то и дело косится на барыню. Хитрый прищур придаёт остроты чертам, но не кажется опасным. Озорной и лукавый, он не даёт ускользнуть.

Девушка издаёт короткий смешок и тушит сигарету о мусорку неподалёку, но не уходит. Даян по привычке разбирает голос на отзвуки и тона, и только тогда понимает, где встречал её раньше. Он мгновенно меняется в лице, а девушка кидает на него довольный взгляд и, развернувшись, удаляется.

Даян следит за её худой фигуркой, что скоро исчезает за поворотом. Та служанка, что он видел вчерашним днём во дворце, рядом с Дверьми, определённо ждала, когда он догадается. Будто знала о его интересах достаточно, и хотела то ли напугать, то ли дать понять, что о его сомнениях и тайнах известно. Есть ещё человек; друг или враг – предстоит ещё выяснить, но Даян не один глядит на происходящее с подозрением, которые падают и на него. Однако предстоит не сегодня: даже когда Даян срывается с места и бежит следом, она уже потеряна среди людей на площади прохладным заревым вечером.

– Потерял кого-то? – раздаётся сбоку, и Даян оборачивается.

Рядом стоит Велизар, мягко улыбаясь, и оглядывается по сторонам. Глаза его блестят восторгом от вида огромной Глатропской площади, мерцающей огнями. Разве что слюнки не текут. Он изменился; волосы собраны иначе, волнами ложатся на плечи, и воланы рубашки дрожат на ветру. Удивительно, как всего пара мелочей меняют человека – выдают Вела только глаза. Его восхищение ровно такое, каким представлялось; Даян порой скучает по детскому потрясению от новых мест.

– Что смотришь так? Там эти двое зачахшие сидят, а я в столице, – воодушевлённо произносит Косов. – Не буду же в четырёх стенах сидеть. Хотя стены у Ядвиговых ничего себе. Они меня пока к себе поселили. Кто не хочет посмотреть царский дворец, а?

Вел сразу отвечает на все вопросы, что вертятся на языке. Как можно так легко столкнуться в огромном городе, например. Даян собирался найти его позже, чтобы урвать ещё немного покоя. Велизар его, кажется, вообще не знает, и потому не внемлет предрассудкам; побыть обычным иногда приятно. Даян, будь им, тоже бы сначала пошёл в самое понятное место. Куда ещё идти, будучи даже не путешественником, а случайным прохожим? К дворцу или в кабак.

Велизар кланяется ему слабо, забавляясь; они условились обходиться без манер примерно на пятой шутке о дьяке. Даян от него неизмеримо далеко, но ему редко кланяются, и то выглядит странно от человека, который после зовёт его выпить.

– А ты, случаем, не знаешь какой-нибудь хороший кабак? – робким намёком спрашивает Вел.

– А ты, случаем, не хочешь в какой-нибудь хороший кабак? – передразнивает Даян и, махнув рукой, отпускает Стёпу, что мнётся в сторонке и от тоски натирает рубин на лбу.

Велизар громко смеётся. На него испуганно оборачиваются две минувшие их сударыни.

– Вот это я понимаю, – пространно отвечает Вел. – А то все напыщенные такие, аж тошно. Веди, герцог.

Даян оставляет замечание без ответа – не ему судить тех, кто может быстро опустить его с небес на землю. Он улыбается и, махнув рукой в сторону людной улицы, неспешно шагает под гордые восторги о том, что Вел будет пить с герцогом. А стоило только выползти из своего городка, – так тот говорит. Глядя на нового приятеля, Даян думает, что ему тоже иногда стоит.

6. Вьюн и терновник

Чудо-телега, как Велизар с герцогом прозвали самоход, подскакивает на очередной кочке, оказываясь, на самом деле, никаким не чудом. Она просто выглядит необычно, странно скорее, как груда металла со свалки, сшитая в механического монстра – может, в этом и была цель. Вел бьётся головой о свод, и она становится ещё муторнее.

После встречи с тем-незнамо-чем такими становятся они все.

Увиденное пугает, но больше – осадок от него. Ослабшие и усталые, они продолжают путь без былого веселья. Елисея тошнит ещё несколько раз, и Велизар проникается к нему сочувствием. Он чувствует себя лишними глазами, и это тревожит последствиями.

Аркас взволнован и молчалив, он бросает на княжича тоскливые взгляды, а Велизар мучается от головной боли, одиноко раскинувшись на заднем сиденье. С герцогом им приходится попрощаться – его забирает один из князей. Велизар имя того вовек не вспомнит, но залитая каким-то камнем глазница пугает. Незрячий камень будто следит до сих пор.

С Даяном было повеселее – они быстро словились. Из всех, кого Велизар встретил за эти долгие дни, только герцог кажется приятным. Тот не скрывает некоторого чванства и не пытается казаться кем-то другим – он герцог и богач, но это никак его не портит. А ещё Росоков не заставляет думать, что Вел сейчас погибнет, и не смотрит на него, как на мелкую противную мошку.

Однако даже если бы им не пришлось разойтись, сил на разговоры не осталось бы. Велизар чувствует себя ещё слабее прежнего и нагло не предлагает Елисею пересесть назад. Вел проваливается в лихорадочный дневной сон. Глаза слипаются, свинцовые веки липнут друг к другу – не дают ему вырваться из тревожных и странных полусказок. Он задыхается, то просыпаясь, то проигрывая борьбу, в испуге, что сон будет стоить ему жизни.

Приходит в себя Велизар ближе к черте города – так говорит Аркас, но пока вокруг видны только дачные хозяйства и одинокие косые избушки. Рубашка неприятно липнет к телу, и волосы на затылке влажные от пота. Дьяк, глядя на Вела в зеркало заднего вида, прикладывает палец ко рту. Елисей ещё спит, изнемождённый и серый. Да и Марьев не лучше, будто его в сознании держит только дорога.

– Как тебе? – вдруг интересуется шёпотом он.

Велизар дёргает головой в немом вопросе.

– Пиздец, что мы видели в лесу, – поясняет Марьев, неопределённо махнув рукой.

Вел только сейчас замечает, что тот сидит в одной полурасстегнутой рубашке, тоже мокрой и словно душащей его даже без тугого воротника. Все рисунки, татуировки и мозаики спускаются от шеи к груди, переливаются, смешиваются друг с другом, будто сам Аркас – это большое сумасбродное пятно. Предмет странного новомодного искусства, которое никто не понимает; Велизар тоже, но сейчас в беспокойном взгляде и внезапном вопросе проскальзывает волнение. Аркасу, обычно равнодушному и дерзкому, нужно об этом с кем-то поговорить.

– Ты боишься того, чего не можешь понять, да? – говорит Вел в ответ чуть более язвительно, чем хотел.

– Бля, да ну тебя, – огрызается Аркас и переводит взгляд обратно на дорогу.

– И я боюсь, – добавляет Велизар и ловит чужой насмешливый взгляд.

Но, если правду себе сказать, то не слишком. Вот совсем искренне. Он сейчас приедет, огранит камень и уедет обратно, и беда будет далеко от него. Столицы с чёрными лесами пусть сами разбираются – до Вела это всё даже дойти не успеет. История быстро разрулится, когда всепоглощающую бездну обнаружат богачи, как случается с любой неизвестной бедой. Выглядит чернолесье жутко, опасной мёртвой землёй, но когда беды выглядели хорошо? И точно не Велизар в силах избавить мир от них, так что лучше оставить решение чужим плечам.

Княжич расскажет о чёрном лесе всем и точно найдёт выход, больше прочих заинтересованный в спасении.

Виды за окном начинают меняться. Раньше Вел видел только снимки в газетах, и те воспринимались им, сидящим в маленькой квартирке деревянного города, как недосягаемое диво. Избушки исчезают, сменяются сначала железными дорогами и станицами, а потом и одиночными каменными домами. Они серые и на первый взгляд невзрачные, но даже тёмные стыки, пятна краски, с неясной целью оставленные на глухих стенах, и сетки зашпаклёванных трещин приводят в восторг. Велизар пялится в окно как ребёнок, провожая взглядом каждое строение, что встречается по пути.

– Это дома для работников станиц, – мягко влезает в его потрясение Елисей сонным голосом.

Велизар долго крутит его слова в голове прежде, чем осознаёт их и находит волю оторваться от стекла.

– Работников? – спрашивает он с такой наивностью, что самого передёргивает.

Елисей смеётся по-доброму, словно воспитатель в детском саду над твёрдой уверенностью ребёнка.

– Вел, ты как будто под кустом у болота живёшь, а не в городе. У вас же тоже богатые дома красивые.

Велизар возвращает взгляд окну; скоро домов становится больше. Они меняются в размере и цвете, перемешиваются, как суп, как лоскутное покрывало. В том велика разница, которую не замечает Елисей при своём положении. Все дома в глубинке разных оттенков дерева, некоторые, что поновее, с каким-то подобием клеёнки, как наклейки, сверху, но, так или иначе, масса одинакова и безлика. И чудо-телега вдруг не кажется чужеродной – такая же собранная из частей вещь. Дома эти есть что-то больше, чем просто здания – Велизар не может подобрать слово. Не могущество, хотя и оно; нарядность и свобода. Неограниченность в силах, формах и выдумках.

Он не верит глазам, словно околдованный безумным творцом.

Они едут по широким дорогам, мимо улиц, рек и мостов; здания меняются тоже – становятся ниже и стоят плотнее, украшенные резьбой и лепниной, наличниками и вежами19 разных цветов, витражами с божественными ликами. Людей на улицах становится больше; они веселятся, курят у дверей заведений или торопятся домой, сталкиваются, втекают друг в друга на переходах неукротимой субстанцией. Девушки в расписных саянах и брюках, обвесившиеся ожерелками и бусами, парни, кто в штанах, кто в джинсах – всё по-разному и совсем иначе.

Велизар задерживает дыхание.

Он чувствует жизнь вокруг. Здесь всё дышит – горит фонарями, вывесками и мелкими огоньками скруток; гудит самоходами, музыкой уличных игрецов и болтовнёй толпы. Из полуподвалов доносятся звуки музофонов, которые абсурдным месивом сталкиваются с оперой, раздающейся откуда-то с улицы. Воздух, тяжёлый и плотный, забивает лёгкие.

Магия клокочет в груди буйно, разливается по телу от камней, что Вел сжимает в руке тисками. Необъятная и вездесущая, она пьянит, сворачивается на стыке рёбер волнением и пускает дрожь. Такое бывает, наверное, всего пару раз в жизни – ощущение, что Велизар может всё, но только сейчас. Камень утром превратился в хлам, но волшебство – вокруг.

Он как дурак тратит его на глупость – цепляет взглядом мальчишку, когда они стоят на перекрёстке в ожидании зелёного на светофоре. Тот бежит за мамой, спешащей домой, задорный и взбудораженный, увлечённый петушком на палочке, прямо в столб. Велизар вскидывает руку с накрывшим чувством азарта и могущества. Он, как герой кино, или мультика для школьников, тратит мгновение «всё», чтобы мальчуган утонул в вязкой заслонке и не встретился лбом с металлом. Тут даже фонари из металла, а Велизар может колдовать защиту, способную удержать целого человека, хоть и маленького – он захлёбывается неверием и блаженством. Пацан забавно теряется, вздрагивает от маминого оклика и, оглянувшись, убегает.

Вел ещё долго не может выкинуть мальчика из головы, раз за разом вспоминая, как тот встретился со щитом. Велизар словно всю жизнь взращивал контроль, что не дал ему сделать заслонку каменной, но он давно забросил упражняться с волшбой. От восхищения колотит.

Нужно было родиться в богатой семье и большом городе.

– За-ар, – возвращает его из дум Елисей, мягко похлопав по колену. – Тебе есть, где остановиться?

Княжич, насколько Велизар может видеть в полутьме самохода, выглядит чуть посвежее и снова находит в себе силы улыбаться. Его вопрос окатывает ушатом ледяной воды. Вел не планировал путешествие в столицу, да и денег у него только на стакан пива осталось, а в сумке – одно яблоко, которым с ним щедро поделился Ядвигов. Княжич жевал их всю дорогу, пока они не пришли к упырям в лапы. Мог бы и два дать – Елисей забил ими половину мешка.

Велизар смущённо прячет взгляд и поджимает губы.

– Понятно, – вздыхает Елисей. – У нас переночуешь, в общем.

Аркас оглядывается на него сердито.

– Кис, я слишком устал, чтобы сейчас везти его в гостиницу. Тут всё дорого же, в сердце. А у нас гостевых – во, – он машет рукой над головой. – Тем более, мне кажется, что Велизар и не думает что-то красть, – Вел ловит его взгляд в зеркале заднего вида.

В нём строгость и насмешка. Ягерь его найдёт, если подобное произойдёт, и хорошо не будет. Елисей, несмотря на свой задор, всегда напоминает, кто он на самом деле. Он встретил Велизара этим и, как бы ни извинялся потом, по-настоящему виноватым себя не считал.

Ничего не стоят звания, если Елисея не воспринимают всерьёз и не понимают, что в его руках один из ключей к самой преисподней.

– Не думаю, – отвечает Велизар без улыбки.

Елисей кивает.

– Нормально будет вообще? Я же никто, – спрашивает Вел потом.

– Нормально. Одежду дадим получше, чтобы не было вопросов. А родители до следующей недели всё равно не появятся в моём крыле. К полудню уйдёте с Касом. Сделаете, что нужно, а дальше посмотрим.

Елисей отмахивается и больше не возвращает к нему внимания. В его словах нет точки; Велизар хмурится, напрягшись – ему не по нраву незавершённость. Он не собирается задерживаться с ними – трудности ни к чему. Вел не горит желанием кому-то помогать: беды леса у столицы — это исключительно беды столицы. Пускай природа есть основа, и этому учат с детства, он будет только мешать. Он с ними рядом даже находиться не должен.