Старая Сибирь

Поэтому Дмитрий Верхотуров прав по крайней мере в главном: миф о мгновенном покорении Сибири Ермаком скрывает настоящий масштаб процесса. Но и сам миф возник не случайно. Истории нужен символ, а Ермак действительно оказался человеком, после которого направление событий изменилось. До него русские неоднократно ходили за Урал и возвращались. После него государство начало строить там города и уже не ушло. В этом смысле поход был не завершением завоевания, а точкой, после которой эпизодические связи стали превращаться в постоянное русское присутствие.

Для нашей книги важен ещё один результат. Начальный этап этого перелома снова показывает, что государство не являлось единственным двигателем истории. Москва унаследовала новгородские дороги. Промышленники ушли дальше устойчивой администрации. Строгановы создали на границе собственные хозяйственные и военные структуры. Самоуправляющаяся казачья дружина перешла Урал и разгромила Кучума без постоянного руководства из столицы. И только затем государство пришло закреплять достигнутое — уже своими городами, гарнизонами, налогами и чиновниками.

Но здесь начинается и обратный процесс. Чем прочнее становилось государственное присутствие, тем сильнее Москва стремилась поставить самостоятельное движение людей под свой контроль. Вольный казак был чрезвычайно удобен, пока шёл туда, куда ещё не дошёл воевода. Когда воевода появлялся, выяснялось, что государству гораздо больше нравится служилый казак, записанный, учтённый и выполняющий приказ. За человеком, открывавшим дорогу, постепенно шли начальник и сборщик налогов.

Так будет происходить снова и снова.

И всё же начальство никогда не сможет полностью отменить первоначальное условие сибирской жизни. Расстояния останутся огромными, людей будет мало, связь с центром — медленной. Поэтому государственная власть будет вынуждена постоянно опираться на местную инициативу, общину, казачье товарищество, артель, крестьянский мир и людей, умеющих решать проблемы самостоятельно. Она будет ограничивать эту самостоятельность и одновременно без неё не сможет существовать.

В этом смысле первая глава русской Сибири даёт нам важный предварительный вывод: сибирская самостоятельность старше сибирской администрации. Сначала появились люди, привыкшие действовать на месте, а потом — учреждения, пытавшиеся ими управлять. Это ещё не областничество и не политическая автономия. Но это историческая почва, на которой значительно позднее станет понятной мысль: Сибирь — не просто территория, которой управляют издалека, а общество, способное устраивать собственную жизнь.

Ермак Сибирь не покорил.

Он сделал нечто, возможно, более важное: показал дорогу, после которой движение уже не остановилось.

На этом заканчивается XVI век нашей истории. В XVII столетии русские города и остроги пойдут от Оби к Енисею, от Енисея к Лене, а затем к берегам Тихого океана. И там снова окажется, что государство зачастую лишь пытается догнать людей, которые уже ушли вперёд.

Глава 4. От Оби до Тихого океана

4.1. Сибирь пошла на восток

Если посмотреть на карту Сибири конца XVI века, достижения русских могут показаться довольно скромными. За Уралом стояли Тюмень и Тобольск, шла борьба с Кучумом, отдельные отряды собирали ясак по Оби и её притокам. Огромное пространство к востоку от Оби оставалось миром, где русских либо не было совсем, либо они появлялись эпизодически. До Тихого океана по прямой оставались тысячи километров. Но пройдёт всего несколько десятилетий — и казаки окажутся на Лене, Колыме и берегах Охотского моря. В середине XVII века Семён Дежнёв обогнёт крайнюю северо-восточную оконечность Азии, а русские отряды выйдут на Амур. В истории колонизации трудно найти много примеров столь быстрого продвижения через настолько огромное пространство.

На карте этот процесс выглядит почти обманчиво просто. Сначала русские заняли Западную Сибирь, затем продвинулись к Енисею, оттуда к Лене и наконец достигли Тихого океана. Можно провести несколько стрелок слева направо — и история готова. В действительности никакого единого огромного похода через материк не существовало. Люди двигались десятками разных маршрутов, возвращались, зимовали, погибали, ссорились между собой, узнавали новые дороги у местного населения, основывали небольшие зимовья, а потом из этих зимовий отправлялись ещё дальше. Сибирь не была завоёвана одной армией. Русское присутствие расползалось по речной сети, постепенно связывая отдельные пункты в систему.

Именно реки объясняют очень многое в истории XVII века. В европейской части страны государство привыкло мыслить дорогами, но настоящими дорогами Сибири были Обь, Иртыш, Таз, Енисей, Ангара, Лена и сотни их притоков. Летом по ним двигались на лодках и стругах, зимой замёрзшие русла превращались в естественные пути. Между соседними речными бассейнами искали волоки. Если удавалось перейти из одной системы в другую, перед землепроходцами открывались новые сотни и тысячи километров водного пути. Поэтому направление экспансии определялось не только приказами из Москвы, но и самой географией.

Поначалу главной опорой оставался Тобольск. Основанный в 1587 году, он быстро превратился в важнейший русский центр за Уралом. Его положение было почти идеальным: через систему Иртыша и Оби отсюда можно было двигаться далеко на север и восток, а через Урал сохранялась связь с европейской частью страны. Вокруг постепенно возникала сеть новых русских пунктов. В 1594 году появился Сургут, в том же году — Тара на Иртыше, в 1595-м — Обдорск в низовьях Оби. На рубеже веков русская власть уже не ограничивалась одним Тобольском, но всё ещё представляла собой скорее цепочку укреплённых островков среди огромного пространства, чем сплошную территорию, управляемую государством.

Это различие между картой и действительностью нам придётся помнить постоянно. Когда исторический атлас закрашивает Западную Сибирь одним цветом, возникает впечатление, что между двумя русскими острогами находилось обычное государственное пространство, примерно такое же, как между Москвой и Коломной. На самом деле между ними могли лежать сотни километров лесов, болот и рек, где не было ни чиновника, ни гарнизона, ни дороги, ни человека, способного быстро передать государев приказ. Там жили местные народы со своими общинами, князьями, обычаями и конфликтами. Признание московского царя часто выражалось прежде всего в выплате ясака и вовсе не означало исчезновения прежнего общественного устройства.

Поэтому русский острог XVII века был чем-то большим, чем просто крепость. Он становился маленьким узлом власти, торговли и связи. Здесь находился гарнизон, сюда привозили ясак, здесь могли храниться припасы, отсюда отправлялись новые отряды. Рядом постепенно возникал посад, появлялись ремесленники и торговцы, иногда начиналось земледелие. Из одного такого пункта люди уходили дальше и основывали следующий. Получалась своеобразная система размножения: острог порождал зимовье, зимовье — новый острог, а тот становился исходной точкой следующего броска на восток.

Но государство далеко не всегда заранее решало, где именно должен появиться следующий пункт. Из Москвы можно было приказать собирать ясак, искать новые земли и приводить местное население «под государеву руку». Определить же из Кремля, по какой именно речке удобнее пройти через неизвестную местность, было невозможно. Это выяснялось уже на месте. Служилые люди расспрашивали местных жителей, торговцев и промышленников, получали сведения о соседних реках и народах, искали проводников. Иногда начальство отправляло экспедицию целенаправленно, иногда небольшой отряд уходил практически по собственной инициативе, а государство узнавало о результате значительно позднее.

В начале XVII века особенно важным направлением стал север. Здесь возникла Мангазея — один из самых удивительных городов ранней Сибири. Основанная в 1601 году на реке Таз, она выросла на пути в богатейшие пушниной районы. Само появление города показывает, насколько мощным двигателем экспансии была не только государственная политика, но и экономическая инициатива. Промышленники и торговые люди шли туда, где можно было добыть или купить соболя. Государство следовало за ними, потому что соболь означал ясак, пошлины и доход казны.

В XVII веке хорошая соболиная шкурка была не просто красивым мехом. Пушнина являлась одним из наиболее ценных товаров, которыми Россия располагала в международной торговле. Поэтому за невинно выглядящим зверьком стояла огромная экономическая сила. Соболь тянул людей через болота и горы, заставлял зимовать в местах, где прежде не существовало русского поселения, становился причиной торговли, переговоров, обмана и войны. Если искать материальный двигатель русского движения через Сибирь, рядом с казачьей пищалью почти всегда придётся рисовать соболя.

Причём промышленник часто оказывался впереди воеводы. Государство пыталось контролировать движение людей, взимать пошлины, учитывать пушнину и не допускать обхода казённых интересов, но огромные расстояния делали полный контроль невозможным. Человек мог уйти с небольшой артелью на сотни километров от ближайшего начальства и месяцами жить исключительно по правилам своей группы и условиям местности. Государство существовало где-то за его спиной — иногда как защита, иногда как источник обязанностей, иногда просто как далёкая власть, о которой вспоминали при возвращении с добычей.

Именно здесь сибирский фронти́р проявляется особенно ярко. Это была не просто линия государственной границы. Скорее широкая и постоянно перемещавшаяся зона контакта, в которой встречались разные народы, хозяйственные уклады и формы власти. Русский промышленник мог торговать с местными охотниками; казачий отряд — требовать от тех же людей ясак; воевода — запрещать казакам брать лишнее; а через год все они могли вместе защищаться от другого местного объединения. Простая схема «русские против местных» здесь снова плохо работает.

Не работала и схема «государство против свободных людей». Многие казаки являлись служилыми людьми и получали государево жалованье. Воеводы руководили экспедициями, Москва требовала искать новые земли и новых ясачных плательщиков. Государство было реальным участником экспансии. Но между приказом и его осуществлением оставалось огромное пространство самостоятельных решений. Чем дальше от Тобольска уходил отряд, тем меньше значение имела формальная должностная инструкция и тем больше — способность людей договориться между собой, выбрать маршрут, добыть пищу, установить отношения с местным населением и решить, что делать завтра.

Поэтому противопоставление народной и государственной колонизации, которое позднее станет важным для сибирских областников, здесь следует понимать не как две отдельные колонны людей, идущие по разным дорогам. Они постоянно переплетались. Казак мог сегодня выполнять приказ воеводы, завтра отправиться на собственный промысел, а послезавтра основать зимовье, которое через несколько лет государство превратит в официальный острог. Купец искал прибыль, государство — налоги, промышленник — пушнину, крестьянин позднее будет искать землю. Их интересы то совпадали, то сталкивались.

И государство довольно быстро обнаружило, что самостоятельность людей имеет неприятную для начальства особенность: самостоятельный человек не всегда делает именно то, что начальство считает полезным. Москва пыталась ограничивать некоторые пути, регулировать торговлю и удерживать пушнину под казённым контролем. Особенно показательна судьба морского пути в Мангазею: правительство в первой половине XVII века стало запрещать плавание туда через Карское море. Среди причин были и опасения за государственные доходы, и стремление контролировать движение людей, и страх перед возможным проникновением иностранцев. Для купца же удобная дорога оставалась удобной независимо от того, что о ней думали чиновники.

В этом смысле Сибирь очень рано поставила перед государством проблему, которая будет преследовать его столетиями: как управлять людьми, которых невозможно постоянно контролировать физически? Можно написать указ. Можно назначить воеводу. Можно пригрозить наказанием. Но если человек находится в нескольких месяцах пути от ближайшего начальника, реальная сила указа зависит от того, согласится ли кто-нибудь на месте его выполнять.

Пока государство пыталось решить эту задачу, движение продолжалось. От Оби русские вышли к бассейну Енисея. В 1604 году был основан Томск, которому предстояло стать одним из важнейших городов Сибири. В 1618 году появился Кузнецкий острог. В 1619 году был основан Енисейск. В 1628 году — Красноярский острог. Всего за четверть века цепочка русских пунктов протянулась от Западной Сибири далеко на восток.

Но особенно интересен Томск. Его основание хорошо показывает, что продвижение русских нельзя всегда описывать как простой захват. Эуштинский татарский князь Тоян сам искал московской поддержки против своих противников и в 1604 году на его земле был поставлен русский город. Конечно, последующие отношения русского государства с местным населением были далеко не равноправными и бесконфликтными. Но исходная ситуация важна: местные общества были участниками политики, а не неподвижными препятствиями на пути русской стрелки по карте. Они заключали союзы и пытались использовать пришельцев в собственных интересах — точно так же, как пришельцы использовали местные союзы в своих.

К 1620-м годам русское движение приблизилось к Енисею, и здесь перед ним открылась следующая огромная система путей. От Енисейска можно было двигаться к Ангаре и Байкалу, но слухи и рассказы местных жителей указывали ещё на одну гигантскую реку далеко на востоке — Лену. Там находились новые земли, новые народы и, что особенно интересовало служилых и промышленников, новые районы пушного промысла.

В Москве обо всём этом узнавали с неизбежным опозданием. Пока донесение добиралось до столицы, пока там составляли распоряжение и пока ответ возвращался обратно, люди на границе успевали несколько раз изменить ситуацию. Поэтому русское продвижение XVII века трудно представить как исполнение единого генерального плана. Скорее государство задавало общее направление — расширять государеву власть, собирать ясак, строить остроги, — а тысячи конкретных решений принимались далеко от него.

Так возникала удивительная система. Формально каждый новый острог расширял пространство царской власти. Фактически же расширение этой власти постоянно зависело от людей, обладавших высокой практической самостоятельностью. Государство распространялось благодаря тем качествам, которые само государство обычно стремилось ограничить: инициативе, способности к самоорганизации и привычке действовать, не дожидаясь разрешения сверху.

В конце XVI века главным русским центром за Уралом был Тобольск. Через тридцать лет русские уже стояли на Енисее. Ещё несколько лет — и маленькие отряды начнут переходить следующий водораздел.

За ним лежала Лена.

А от Лены до Тихого океана оставалось уже не столько неизвестное пространство, сколько следующая дорога.

4.2. Енисей, Лена и Якутск

К началу 1620-х годов Енисей переставал быть далёкой восточной окраиной русского движения и сам превращался в отправную точку. Енисейск, основанный в 1619 году, оказался поставлен чрезвычайно удачно: отсюда открывались пути вверх по Енисею, на Ангару и далее к Байкалу, а главное — отсюда можно было искать дорогу в новый огромный речной бассейн, о котором русские уже получали сведения от местных жителей. На востоке текла Лена. Сегодня на карте расстояние между Енисеем и Леной выглядит просто ещё одним куском Сибири. Для человека XVII века это был переход из одного известного мира в другой — через тайгу, волоки и реки, названия которых сначала приходилось узнавать у тех, кто жил здесь задолго до русских.

Сведения о Лене были слишком заманчивыми, чтобы ими не заинтересоваться. С востока рассказывали о многочисленном населении и богатых пушных угодьях. Для промышленника это означало соболя, для служилого человека — новых ясачных плательщиков, для воеводы — возможность сообщить начальству о приведённых «под государеву руку» землях. Так экономический интерес частного человека и фискальный интерес государства снова толкали людей примерно в одну сторону. Разница заключалась в том, что первый хотел добыть мех, а второе — получить свою долю меха в качестве дани и налога.

Путь нашли через систему притоков и волоков. Из Енисейска двигались к Нижней Тунгуске, оттуда через небольшие реки и сухопутные переходы можно было попасть в бассейн Лены. В 1620-х годах на Лену стали проникать русские промышленники и служилые люди. Как и раньше, трудно провести красивую линию и сказать: вот в этот день государство начало осваивать Лену. Сначала появляются сведения, отдельные группы, зимовья, сборщики ясака; затем вслед за фактическим присутствием возникает необходимость построить постоянный укреплённый пункт. Человек снова шёл немного впереди учреждения.

Особенно важным оказался поход отряда Пантелея Пянды, окружённый, правда, множеством позднейших подробностей и потому требующий осторожности. В исторической традиции именно с его именем связывают одно из первых больших русских путешествий по Лене в начале 1620-х годов. Независимо от того, насколько точно можно восстановить маршрут и даты этого похода, сам механизм движения понятен хорошо: небольшие группы проникали в новую речную систему, узнавали её географию и возвращались со сведениями, которыми пользовались следующие. Великие географические открытия Сибири часто совершались именно так — не торжественной экспедицией с учёными и картографами, а людьми, которым прежде всего нужно было понять, куда течёт следующая река и можно ли по ней пройти.

К 1630-м годам движение к Лене стало уже настолько интенсивным, что между отрядами возникла своеобразная конкуренция. Енисейские служилые люди стремились первыми добраться до новых ясачных районов, потому что пушнина означала доход не только казне. Вокруг сбора ясака постоянно возникали злоупотребления, частные интересы и споры о том, кто имеет право собирать дань с той или иной территории. Государственная экспансия в реальности выглядела значительно менее торжественно, чем на карте: государевы люди могли конкурировать друг с другом за право представлять одного и того же государя.

В 1632 году на Лену был направлен отряд енисейского сотника Петра Бекетова. Его имя впоследствии окажется связано сразу с несколькими сибирскими городами и острогами, но здесь нас интересует прежде всего будущий Якутск. Бекетов поставил Ленский острог на правом берегу Лены. Первоначальное место оказалось не самым удобным, и позднее укрепление перенесли. Так возник центр, получивший название Якутска и постепенно превратившийся в главную базу дальнейшего движения на северо-восток.

Это был один из тех моментов, когда несколько деревянных построек изменяли географию власти сильнее, чем можно было предположить. Пока на Лене находились временные отряды, их присутствие оставалось эпизодическим. Острог означал намерение остаться. В нём можно было разместить служилых людей, хранить оружие и запасы, принимать ясак, держать аманатов, отправлять новые экспедиции. Вокруг него начинали концентрироваться торговля и ремесло. Позднее Якутск станет рынком, куда якуты привозили не только пушнину, но скот, мясо, масло, кожи, рыбу, сено и собственные изделия; русские и якутские ремесленники работали рядом, причём местное кузнечное ремесло существовало ещё до прихода русских. Так военный пункт постепенно превращался в город, связывавший разные хозяйственные миры.

Но в 1630-е годы до спокойного торгового центра было ещё далеко. Русские пришли не на пустую землю. Центральная Якутия была областью расселения якутов — народа со сложившимся скотоводческим хозяйством, собственной социальной структурой и местной знатью. В отличие от многих северных охотничьих обществ, якутское хозяйство в значительной степени основывалось на разведении лошадей и крупного рогатого скота. Это давало возможность создавать сравнительно крупные объединения и располагать ресурсами, с которыми пришельцам приходилось считаться.

Само слово «якуты», закрепившееся в русском употреблении, скрывает важную для нашего рассказа вещь: перед казаками находился не единый народ, управляемый одним правителем, которому достаточно было вручить грамоту из Москвы. Существовали отдельные территориальные и родовые объединения, влиятельные тойоны, собственные конфликты и союзы. Поэтому повторилась уже знакомая нам картина. Русские пытались устанавливать отношения с отдельными местными руководителями, одни соглашались платить ясак, другие сопротивлялись, третьи могли менять позицию в зависимости от обстоятельств.

И здесь появляется неприятная сторона быстрого продвижения на восток. В официальном языке речь шла о приведении населения «под государеву высокую руку» и сборе положенного ясака. Для человека, с которого этот ясак собирали, процедура могла выглядеть значительно менее возвышенно. Пушнина была слишком дорогим товаром, чтобы государство полагалось исключительно на добровольное желание её отдавать. Использовалось вооружённое принуждение, а одним из важнейших средств обеспечения покорности стали аманаты — заложники, которых брали из семей местной знати и удерживали как гарантию выплаты ясака.

Такой порядок существовал в степных и сибирских политических отношениях и до прихода русских, поэтому Москва не изобрела сам институт заложничества. Но русская администрация охотно встроила его в собственную систему. Это вообще характерная черта раннего управления Сибирью: государство не столько уничтожало все существовавшие отношения и строило на их месте совершенно новые, сколько приспосабливало к своим нуждам уже знакомые местному населению формы дани, посредничества через местных князей и заложничества.

Возникала странная конструкция. Москва объявляла далёкое общество своим подданным, но управлять его внутренней жизнью непосредственно чаще всего не могла. Поэтому местный тойон сохранял значительную власть над своими людьми, общины продолжали жить по собственным обычаям, а присутствие государства выражалось прежде всего в требованиях ясака, политической лояльности и признания верховной власти царя. Империя на первых порах была гораздо тоньше, чем цвет на исторической карте.

Но тонкая власть могла быть весьма тяжёлой там, где непосредственно касалась человека. Ясак требовалось собрать. Служилые люди хотели получить своё жалованье. Промышленники стремились добыть мех. Воеводы должны были отправить в казну установленное количество пушнины. На каждом уровне появлялась возможность взять лишнее. Государство периодически пыталось бороться со злоупотреблениями, но здесь не стоит слишком быстро записывать начальство в защитники местного населения: разорённый ясачный человек переставал приносить соболя в будущем. У казны имелся вполне практический интерес не позволить своим же представителям ограбить налогоплательщика до полного разорения.

В Якутии сопротивление русским требованиям вскоре стало серьёзным. В 1630-е годы происходили вооружённые столкновения, нападения на служилых людей и попытки местных объединений избавиться от новой зависимости. Русским приходилось совершать походы, оборонять острог и договариваться с одними тойонами против других. И снова нельзя превращать историю в простую войну «русских с якутами». Часть якутской знати сопротивлялась, часть искала соглашения, местные противники могли использовать русских друг против друга, а русские — местные противоречия в собственных интересах.

Подобный механизм был одной из причин невероятной скорости продвижения. Несколько сотен служилых людей физически не могли оккупировать территорию размером с крупное европейское государство. Им приходилось встраиваться в существовавшую систему отношений. Там, где удавалось договориться с местными руководителями, небольшой русский отряд мог объявить подчинённой огромную территорию, практически не присутствуя на большей её части. Там, где договориться не удавалось, начиналась война.

Поэтому выражение «присоединение Якутии» обозначает процесс, а не одно событие. Поставить острог в 1632 году было значительно проще, чем добиться устойчивого признания новой власти. На это ушли годы конфликтов, переговоров и перестройки отношений. И даже после установления русского господства внутреннее устройство якутского общества не исчезло. Государство было вынуждено пользоваться местными структурами именно потому, что заменить их собственной многочисленной администрацией оно не могло.