Хроники Замкадья

Максим Взор

Хроники Замкадья

Глава 1. Философия Печати и взрыв котла

Если вы, уважаемый читатель, наивно полагаете, что Ад — это котлы со смолой, черти с вилами и вечные муки, то вы, ё-моё, никогда не стояли в очереди в московский МФЦ в пятницу вечером, когда в системе «висит» база данных, а у операциониста Люды как раз начался ПМС и закончились чернила в принтере. Ад, граждане, это не огонь. Ад — это отсутствие правильно заверенной копии.

Ибо что есть Печать? Печать — это не просто оттиск казенной резины на целлюлозе. Печать — это сакральный акт превращения хаоса в космос. Было у вас ничто, бумажка, сортирная бумага, а шлепнули синею, поставили герб — и вот вам, блядь, путевка в жизнь, индульгенция от самого Папы Римского, справка о том, что вы не верблюд, а полноценный член общества. Я, Вениамин Кац, всю свою интеллигентскую жизнь посвятил этому высокому искусству. Я не рисовал картин, не играл на скрипке. Я рисовал штампы. И делал это так, что сам Господь Бог, увидев мою справку о доходах, заплакал бы от зависти и выдал мне ВНЖ в Раю без очереди.

Но в тот проклятый вторник мы не были в МФЦ. Мы были в банях. В старых, купеческих, на Яузе, где стены помнят еще купцов-миллионщиков, а в парилке пахнет не хлоркой, а историей, потом и легким духом разложения.

В предбаннике, обитом красным деревом, сидела наша маленькая, но сплоченная контора. Клавдия Петровна, дама габаритов монументальных, бывшая гроза районного СЭС, пила чай с лимоном и сурово смотрела на веник, словно прикидывая, не превышена ли в нем ПДК по свинцу. Рядом, похрустывая соленым огурцом, сидел Семён Палыч, майор ОБХСС в отставке, человек, чье лицо было высечено из гранита и недоверия к частной собственности. И Люся, мастер маникюра, которая сегодня была без своего чемоданчика с лаками, но с тяжелым взглядом женщины, знающей о мужчинах всё, включая размер их кошелька и простаты.

— Вениамин, — сказала Клавдия Петровна, отставляя стакан в граненом подстаканнике. — Я тебе как женщина и как бывший государственный служащий говорю. Твоя справка на этого депутата — это не документ. Это издевательство над гербом. У тебя орел на печати смотрит не в ту сторону. Он смотрит, как будто ему должны.

— Клавдия Петровна, душа моя, — возразил я, поправляя запотевшие очки. — Орел, он тоже птица. У него, может быть, радикулит. Главное, что микротекст читается. А микротекст, граждане, это музыка сфер.

Семён Палыч хмыкнул, наливая себе из граненого графина жидкость, которая по цвету напоминала тормозную, а по духу — слезу комсомолки.

— Микротекст... — проворчал он. — В восемьдесят третьем году мы брали цеховика, который на левой продукции три миллиона нажевал. Знаете, что у него в сейфе лежало? Не золото. Бланки. Чистые бланки с водяными знаками. Вот это была сила. А сейчас... Тьфу. Бардак. Никакой культуры конфискации.

Мы должны были отметить удачную сделку. Я, видите ли, помог одному очень хорошему, но слегка мертвому человеку получить наследство в виде подмосковного элеватора. Человек был мертв условно, по документам, а в жизни пил коньяк в Дубае. Но это детали. Интеллигенция всегда живет в деталях.

Банщик Митрофан, мужик с лицом, похожим на печеный картофель, принес в парилку ушат.

— Осторожно, Вениамин Ильич, — пробасил он. — Каменка сегодня шалит. Дед мой сказывал, тут еще при Иване Грозном фундамент клали. Руны какие-то в кирпичах. Не плескайте много, а то прорвет.

— Митрофан, — усмехнулся я, заходя в горячий, как адский котел, туман. — Что такое руны? Руны — это недоделанные иероглифы. А прорвать может только трубу в Ховрино. Плескай!

И я, размечтавшись о том, как куплю себе дачу в Переделкино и буду там читать Гейне в оригинале, плеснул на раскаленные камни не ковш воды, а случайно схваченную бутылку портвейна «Агдам», которую Семён Палыч приносил для «растирания суставов».

Секунду ничего не происходило. А потом камни вздохнули.

Это не был взрыв в голливудском понимании. Это был глубокий, утробный, бюрократический вздох вселенной, которой надоели наши справки, наши элеваторы и наш портвейн. Вспышка была не огненной, а синей. Той самой, чернильной синевой, которой ставят штамп «ОТКАЗАНО В ВЫДАЧЕ».

Меня подбросило, ударило о полок, и в нос ударил запах не банного листа, а мокрой овчины, конского навоза и безнадеги.

Сознание, как испуганный чиновник при виде прокурора, поспешно ретировалось.

Глава 2. Грязь, небо цвета советского ковра и санитарный инспектор

Очнулся я от того, что мне в лицо дышало чем-то кислым, напоминающим просроченный кефир и немытые носки.

Я открыл глаза. Надо мной не было деревянного потолка бань на Яузе. Надо мной было небо. Но не то небо, голубое и бездонное, которое воспевают поэты-графоманы. Это было небо цвета выцветшего на солнце советского ковра, с редкими, какими-то подозрительными облаками, похожими на кляксы от дешевых чернил.

Я лежал в грязи. В самой настоящей, жирной, русской грязи, которая, как известно, лечит всё, кроме совести.

Рядом, кряхтя и отплевываясь, поднимался Семён Палыч. Его спортивный костюм «Абибас», купленный на рынке в Лужниках, был безнадежно испорчен.

— Мать его за ногу... — прошептал майор, озираясь. — Вениамин, это что, Химки? Я же говорил, не надо было брать портвейн у этого азербайджанца на выходе. У них суррогат, он не только печень, он и пространство-время разъедает.

Чуть поодаль, в луже, сидела Люся и с ужасом смотрела на свои руки.

— Веня... — прошептала она. — У меня гель-лак отслоился. От температуры. Это не Химки. Это солярий, который сошел с ума.

Но я не слушал их. Мой взгляд был прикован к существу, стоявшему над нами.

Это был не банщик Митрофан. Это было нечто зеленоватое, ростом с подростка, с огромными желтыми глазами, длинными ушами и носом, который, казалось, нюхал этот мир еще до того, как тот был создан. Существо держало в руках ржавые вилы и смотрело на нас с нескрываемым любопытством дикаря, увидевшего упавший с неба унитаз.

— Лешачок? — неуверенно спросил Семён Палыч, инстинктивно принимая стойку, которую он отрабатывал еще при задержании фарцовщиков в восьмидесятом. — Гражданин! Предъявите документы! Кто такой? Почему без формы?

Существо моргнуло, открыло рот, полный мелких острых зубов, и издало звук, похожий на скрип несмазанной телеги:

— Ыргх? Вы кто, окаянные? С неба упали, прямо в навоз. Вы, часом, не из Свода? Так у нас налог на падшие звезды еще с прошлой луны не уплачен!

Я медленно сел, отряхивая пиджак. Интеллигент во мне требовал достоинства, даже если он сидит в навозе по уши.

— Уважаемый, — сказал я, стараясь говорить тоном, которым говорил с проректорами, когда выбивал для абитуриентов бюджетные места. — Мы не из Свода. Мы, так сказать, в командировке. А вы кто? Фермер?

— Я Грым! — гордо ответило существо, почесав вилы. — Сторож при болоте. С вас, по закону Князя-Батюшки, по три медяка за потраву моха.

Тут раздался звук, от которого, наверное, вздрогнули бы даже драконы в своих пещерах. Это был звук, с которым Клавдия Петровна встала с земли. Она отряхнула свою необъятную юбку, поправила очки на цепочке и посмотрела на Грыма. В ее взгляне не было страха. В ее взгляде была вселенская скорбь санитарного инспектора, увидевшего таракана в кастрюле с компотом.

— Так, — сказала Клавдия Петровна голосом, не терпящим возражений. — Значит, сторож. А скажи-ка мне, Грым, у тебя личная медицинская книжка есть? Прививка от столбняка? Акт дератизации болота?

Грым попятился, прижимая вилы к груди.

— Чаво? Какая книжка? Я тут триста лет сижу, меня комары не кусают, я сам кого укушу!

— Триста лет без медосмотра?! — взвилась Клавдия Петровна, и в ее руке, непонятно откуда, появился блокнот в дерматиновой обложке и огрызок карандаша. — Это вопиющее нарушение! У вас тут сырость, антисанитария, гниющие водоросли! Где журнал учета пиявок? Где договор на вывоз ила? Я закрываю это болото! Предписание! Немедленно приостановить гниение до устранения нарушений!

Грым задрожал. В его желтых глазах появился первобытный, животный ужас. Он, возможно, видал чертей, ведьм и заезжих богатырей. Но он никогда, ни в одной из своих жабьих сказок, не сталкивался с Районной СЭС.

— Тетенька... — запищал Грым, роняя вилы. — Не надо... Я медяки отдам... Я лягушек приберу...

— Медяки потом, — отрезала Клавдия Петровна, выписывая квитанцию. — Сначала хлорка. И чтобы к утру комары были в масках. Семён Палыч, обеспечьте сохранность вещдоков!

Майор молча кивнул, наступил кованым ботинком на вилы Грыма и скомандовал:

— Стоять! Руки за спину! Сопротивление при проверке санитарных норм!

Я смотрел на это и понимал: мы не просто попали в другой мир. Мы попали в мир, который отчаянно нуждался в нас. Мир, который был хаосом, потому что в нем не было нашей, родной, синей Печати.

Глава 3. Мост вздохов и искусство мелкого взяточничества

Шли мы, надо сказать, хреново. Люся хныкала, что у нее от сырости начали отслаиваться нарощенные ногти, а Семён Палыч шел с таким лицом, будто лично нес ответственность за разрушение Советского Союза. Клавдия Петровна шагала впереди, как ледокол «Ленин», разбивая торосы абсурда своим непробиваемым бюрократическим панцирем.

Лес вокруг был сказочный, но какой-то... нетоварный. Деревья стояли кривые, избушки на курьих ножках попадались, но без фундаментов и, судя по всему, без разрешений на строительство.

— Бардак, — сплевывал Семён Палыч. — Ни тебе забора, ни межевания. Каждый строит где хочет. Где тут БТИ? Где тут кадастровая палата? Заросли, мать их, анархией.

Мы вышли к реке. Река была широкая, воды в ней были черные, как совесть чиновника, а через реку перекинут мост. Мост был каменный, горбатый и выглядел так, будто его строили еще при царе Горохе, а сдавали в эксплуатацию при Хрущеве.

У въезда на мост стояла будка. А в будке сидел Тролль.

Ну, или как его тут называли. Ростом с медведя, борода до пояса, на плечах — ржавая кольчуга, в руках — дубина с гвоздями.

— Стой! — зарычал Тролль, вылезая из будки и перекрывая дорогу. — Я, Мыколла, Страж Переправы! Кто идет — плати пошлину! По золотому с рыла, а нет золота — так костями мостовую мостите!

Люся пискнула и спряталась за спину майора. Семён Палыч нахмурился, его рука инстинктивно потянулась к кобуре, которой, увы, не было. Клавдия Петровна прищурилась, оценивая габариты Мыколлы и степень его вменяемости.

Но я, Вениамин Кац, улыбнулся. Ибо я увидел не монстра. Я увидел классического, хрестоматийского «крышевателя». Я увидел родной, до боли знакомый типаж вахтера, который не пускает в общежитие без пропуска, или сержанта ДПС на глухой трассе. А с этими ребятами я умел говорить на одном языке. На языке, который старше магии и древнее драконов.

— Уважаемый Мыколла, — сказал я, выступая вперед и делая лицо максимально интеллигентным и доверительным. — Золото? Помилуй бог. Какие могут быть наличные расчеты между субъектами хозяйствования в условиях, так сказать, лесного массива? Это же статья, голубчик. Незаконное предпринимательство без регистрации ИП.

Тролль моргнул, его маленькие поросячие глазки забегали.

— Чаво? Какой ИП? Я Князю присягал! Я мост стерегу!

— Стерегешь, стеречь не запретишь, — согласился я, подходя ближе и понижая голос до интимного шепота. — Но скажи мне, Мыколла, а Князь-то знает, сколько ты тут собираешь? А налог с оборота платишь? А декларацию подаешь?

Тролль попятился, дубина в его руке неуверенно дрогнула.

— Какой налог... Тут лес, тут мои деды стояли...

— Деды — это хорошо. Традиции, — кивнул я. — Но мы-то с тобой люди современные. Смотри, какая ситуация. Мы не просто путники. Мы — Инспекция из Столицы. По проверке целевого использования мостовых сооружений.

Я полез во внутренний карман пиджака. Там, за подкладкой, у меня всегда лежал маленький, потертый блокнотик и фиолетовая шариковая ручка «Pilot». Мой главный инструмент. Мой Экскалибур.

Я достал чистый листок.

— Видишь? — я покрутил листком перед носом Тролля. — Чистый лист. А знаешь, что это значит? Это значит, что сюда можно вписать что угодно. Например, акт о том, что данный мост находится в аварийном состоянии, несущие конструкции поражены магической коррозией, а сам страж, то есть ты, Мыколла, находится в состоянии, несовместимом с исполнением обязанностей. И знаешь, что будет завтра? Завтра сюда приедет Змей Горыныч с проверкой из Пожарного Надзора. А у тебя тут даже огнетушителя нет! Только дубина! Ты что, дубиной огонь тушить собрался?!

Тролль побледнел под слоем грязи и мха. Он посмотрел на листок бумаги. В этом мире, как я начал подозревать, бумага, исписанная непонятными закорючками уверенной рукой, обладала физической, почти магической силой. От листка веяло холодом казенных коридоров и неизбежностью суда.

— Дяденька... — зашептал Тролль, роняя дубину. — Не надо Змея. Он в прошлый раз мою будку спалил, сказал, что дымоход не по СНиПу. Я... я пропущу. Только бумагу не пишите.

— Бумага, Мыколла, она терпеливая, — вздохнул я, пряча ручку. — Но я человек добрый. Интеллигент. Давай договоримся так. Ты нас пропускаешь. А мы тебе, так и быть, оставляем вот это.

Я достал из кармана брюк фантик от конфеты «Красный Октябрь» (я их обожаю, они напоминают мне детство) и торжественно вручил его Троллю.

— Это... индульгенция. Разовый пропуск. Храни его, показывай другим стражам. И помни: мы за тобой следим. Клавдия Петровна, зафиксируйте, что объект сдался добровольно.

Клавдия Петровна строго кивнула и сделала в своем блокноте какую-то пометку.

Мы прошли по мосту. Сзади доносился шепот Тролля, который с благоговением разглядывал фантик от «Мишки Косолапого», видимо, считая его могущественным артефактом Столичных Архимагов.

Семён Палыч шел рядом и с уважением коснулся моего локтя.

— Веня... — тихо сказал майор. — Ты гений. Ты только что осуществил рейдерский захват моста с помощью фантика и психологического давления. В Союзе тебя бы расстреляли. А тут... Тут ты, блядь, волшебник.

— Семён Палыч, — ответил я, глядя на открывающиеся за мостом шпили какого-то нелепого, кривого замка. — Волшебников тут, наверное, полно. Они огненными шарами кидаются. А мы с тобой принесем сюда кое-что пострашнее. Мы принесем сюда Систему. И да поможет нам Господь, потому что этим ребятам он уже не поможет.

Мы шли навстречу фэнтези. И фэнтези еще не знало, что сейчас его будут проверять на вшивость.

Глава 4. Трактир «У хромого василиска», или О вреде самодеятельности в сфере общественного питания

Любой уважающий себя интеллигент знает: кухня — это сердце квартиры, а трактир — это кухня мира, только без прописки и с наличием тараканов, которые, в отличие от московских, обладают зачатками магического мышления.

Заведение, в которое мы забрели, следуя за Грымом (он шел впереди, как проводник в мир мертвых, только вместо косы у него были вилы, а вместо хитона — набедренная повязка из неясного происхождения кожи), называлось «У хромого василиска». Вывеска была нарисована углем на куске коры, и василиск на ней выглядел не столько мифическим чудовищем, сколько жертвой неудачной пластики и хронического недосыпа.

Внутри пахло кислым элем, жареным луком и той самой, неизбывной тоской, которая царит в привокзальных забегаловках от Бреста до Владивостока. За столами, сколоченными из грубых досок, сидели местные жители. Типажи были до боли знакомые: вот сидит «интеллигент в изгнании» (эльф с печальными глазами, пьющий что-то зеленоватое), вот «работяга после смены» (гном с бородой, испачканной в саже), а вот и «местная шпана» (пара орков, играющих в кости на медяки).

Клавдия Петровна остановилась на пороге, и воздух вокруг нее, казалось, замер. Ее взгляд, отточенный годами проверок столичных общепитов, скользнул по залу, задержался на жирных пятнах на стенах, на мухе, тонущей в кружке эля, и на тряпке, которой трактирщик протирал столы, очевидно, еще со времен крестовых походов.

— Вениамин, — тихо, но так, что услышал даже глухой на оба уха гном, произнесла Клавдия Петровна. — Это не трактир. Это рассадник холеры, брюшного тифа и дизентерии. Где тут журнал учета дератизации? Где схема эвакуации при пожаре? А эта тряпка... Она же имеет статус биологического оружия!

Трактирщик, пузатый мужик с фартуком, на котором можно было изучать историю кулинарии последних трех столетий, подошел к нам, вытирая руки о штаны.

— Чего изволите, путники? Эля? Похлебки из крыс... тьфу, из кролика?

Семён Палыч, до этого момента молча сканировавший помещение на предмет нарушений товарного оборота, сузил глаза.

— Кролика, говоришь? — майор подошел к бочке, из которой трактирщик только что налил эль, и постучал по ней костяшками пальцев. — А ну-ка, налей мне стакан. Только из нижнего краника.

Трактирщик замялся, но под тяжелым, не терпящим возражений взглядом бывшего сотрудника ОБХСС, подчинился. Семён Палыч понюхал жидкость, потом капнул себе на палец и растер.

— Так я и думал. Разбавление продукции водой в пропорции один к трем. Хищение феодальной собственности путем мошенничества. Статья. А вон тот бочонок, — Палыч ткнул пальцем в угол, — у тебя без маркировки. Контрафакт? Где сертификат соответствия на медовуху?

Трактирщик побледнел. В этом мире, возможно, и были драконы, но слова «сертификат соответствия» он слышал впервые, и от них веяло такой первобытной, казенной мощью, что у него подогнулись колени.

В этот момент к нашему столу подсел местный «авторитет». Это был человек в балахоне, расшитом звездами, с бородой, в которой, казалось, гнездились мелкие птицы. Местный маг, или, как они тут себя называют, «Адепт Тайных Искусств».

— Чужаки, — прогудел он басом, пытаясь придавать голосу потустороннюю хрипотцу. — Вы нарушаете покой этого места. За защиту от сил тьмы полагается платить. Иначе... иначе я нашлю на вас проклятие гниющей плоти!

Он начал делать пассы руками, и над его ладонью зажегся тусклый, зловещий зеленый огонек. Посетители трактира испуганно вжались в лавки.

Я, Вениамин Кац, тяжело вздохнул. Интеллигент во мне протестовал против грубого нарушения этикета, а фальсификатор документов — вопил от возмущения.

— Гражданин, — сказал я, доставая из кармана фиолетовую ручку «Pilot» и чистый листок бумаги. — Прежде чем жечь зеленый огонь в закрытом помещении, вы получили допуск от Пожарного Надзора? У вас есть лицензия на осуществление магической деятельности в сфере общественного питания? А справка о том, что ваш огонек не выделяет угарный газ сверх ПДК?

Маг замер. Огонек в его руке мигнул, словно лампочка в подъезде, за которую не платили три месяца.

— К-какая лицензия? — пролепетал он. — Я Адепт! Я черпаю силу из Астрала!

— Из Астрала, значит... — протянул Семён Палыч, подходя ближе. — А налог с астральных доходов платим? Или у нас Астрал — это офшорная зона? Ну-ка, предъявите патент на индивидуальную трудовую деятельность. Нет? Значит, незаконное предпринимательство. Люся, зафиксируй.

Люся, мастер маникюра и экстрасенс-самоучка, достала из сумочки пилочку для ногтей и, глядя на мага, тихо сказала:

— У вас, мужчина, аура цвета просроченного кефира. И кармический долг перед налоговой. Если не покаетесь, у вас на следующей неделе отсохнет... э-э-э... магический канал.

Маг посмотрел на свои руки. Огонек жалобно пискнул и погас. Адепт, бормоча извинения, попятился и выскочил из трактира, забыв свой посох.

Семён Палыч подобрал посох, осмотрел его хозяйским взглядом и удовлетворенно кивнул:

— Вещдок. Незаконное изготовление и хранение магических приспособлений. Пойдет в доход государства. Ну, то есть, в наш общий фонд. Клавдия Петровна, пиши предписание трактирщику. Пусть моет пол с хлоркой. А мы, пожалуй, перекусим. И Вениамин, нарисуй ему справку, что он прошел санитарный контроль. А то мне за него стыдно.

Я улыбнулся. Мир был хаотичен, грязен и опасен. Но он еще не знал, что такое СанПиН. И это было нашей главной суперсилой.

Глава 5. Канцелярия барона фон Штрюмпфеля, или Торжество шариковой ручки над гусиным пером

Наутро мы поняли, что для дальнейшего продвижения к центру Замкадья нам необходимы документы. В любом мире, будь то Москва с ее МКАДом или фэнтезийное королевство с его грифонами, человек без бумажки — это букашка, а с бумажкой — человек, причем, скорее всего, с мандатом.

Баронский замок возвышался над городком, как гигантский, серый и унылый ЖЭК. Никаких вам стрельчатых башен и разукрашенных витражей. Суровые каменные стены, узкие бойницы и очередь из крестьян, ведущих на привязи коз и гусей, явно для уплаты натурального налога.

Мы встали в очередь. Клавдия Петровна тут же начала проводить среди крестьян агитацию за создание профсоюза животноводов, а Семён Палыч высматривал спекулянтов, перепродающих очередь. Люся же делала маникюр жене старосты, попутно выясняя все сплетни о баронской канцелярии.

Наконец, мы вошли в святая святых — Зал Писарей. Это было огромное помещение, заставленное дубовыми столами, за которыми сидели люди в чернильных пятнах и скрипели гусиными перьями. Пахло пылью, сургучом и безнадежностью. За главным столом восседал Первый Писарь — тощий, как жердь, субъект с лицом, выражающим вселенскую скорбь от необходимости общаться с населением.

— Имя? Цель визита? Наличие крепостного права? — скороговоркой, не отрываясь от пергамента, пробубнил Писарь.

— Кац Вениамин Ильич. Интеллигент. Цель — получение транзитной визы для группы специалистов узкого профиля. Крепостного права не имеем, так как являемся иностранными консультантами, — ответил я, подходя к столу и кладя на него свою «авоську», в которой лежал мой главный арсенал.

Писарь поднял глаза. В них читалось презрение ко всему, что не имеет гербовой печати.

— Иностранные консультанты? А где верительная грамота от вашего сюзерена? Где акт о рождении, заверенный жрецом Бога Бумаги? Нет? Тогда заполняйте форму 14-Б «Прошение о помиловании за бродяжничество». Ждите три луны. Следующий!

Я усмехнулся. Три луны. Классика. Я достал из авоськи чистый лист бумаги. Не пергамент, а самую обычную, белоснежную, офисную бумагу формата А4, которую я прихватил из нотариальной конторы перед взрывом. Писарь уставился на нее, как на чудовище.

— Что это? Оно светится белизной! Оно гладкое, как кожа девственницы!

— Это, уважаемый, бланк строгой отчетности, — вкрадчиво сказал я. — Форма 4-А. «Заявление на предоставление статуса неприкосновенности в связи с производственной необходимостью».

Я достал фиолетовую ручку «Pilot». Писарь вздрогнул.

— А где чернильница? Где песочница? Чем вы будете писать, о безумец?!

Я не ответил, а лишь уверенно, с тем самым скрипом, от которого у любого чиновника начинают потеть ладошки, начал выводить буквы. Я рисовал не просто текст. Я рисовал Систему. Я вывел шапку с несуществующим, но до боли знакомым гербом (двуглавый орел, держащий в когтях земной шар и печать). Я начертил графы для подписей. И в самом низу я нарисовал то, чего этот мир еще не видел. Я нарисовал место для Синей Печати.

— А теперь, — сказал я, доставая из кармана ластик, который я заранее вырезал в форме круга и нацарапал на нем зеркальное слово «СОГЛАСОВАНО», — смотрите.

Я достал фиолетовую штемпельную подушечку (я всегда ношу ее с собой, это профессиональная деформация) и с глухим, утробным звуком «ЧПОК» припечатал ластик к бумаге.

Звук этот эхом разнесся по Залу Писарей. Скрип перьев прекратился. Все писари подняли головы. Это был звук власти. Звук, который превращает хаос в космос, а просьбу — в приказ.

Писарь дрожащими руками взял лист. Он смотрел на ровные строчки, на синюю, идеальную печать. От листа веяло холодом казенных коридоров, запахом кофе из автомата и неизбежностью исполнения.

— Но... но тут нет подписи Верховного Инквизитора... — прошептал Писарь.

— А вы посмотрите на оборотную сторону, — подсказал я.

Там, с помощью копирки (о, великое изобретение человечества, которое я тоже не забыл!), отпечатался текст мелким, нечитаемым шрифтом. Микротекст. Музыка сфер.

— Это... это приложение № 2. С грифом «Для служебного пользования». Если вы не поставите визу сейчас, я буду вынужден направить запрос в Вышестоящую Инстанцию. А вы же знаете, как они не любят, когда их дергают по пустякам?

Писарь побледнел. Словосочетание «Вышестоящая Инстанция» не нуждалось в переводе. Оно было универсальным языком страха. Он схватил свое перо, торопливо макнул его в чернила и, не смея дышать, поставил размашистую подпись и свою личную печать рядом с моей синей.

— Пр-проходите, досточтимые маги, — выдавил он. — Да хранит вас Бюрократия.

Мы вышли из замка. Семён Палыч нес в руках четыре свитка с «визами».