Кофе с молоком

Он пошёл назад, не оборачиваясь, и через двадцать шагов она уже не различала его в прохожих.

Глава 3

До дома Кира дошла пешком, спокойно, и только у своего подъезда, доставая из карман...

О Сергее она вспомнила у самого подъезда — потому что в кармане снова зажужжал телефон.

Деньги Сергей перевёл в тот же вечер.

Кира стояла у подъезда, смотрела в телефон и ждала, что сообщение будет длинным. Сообщение было коротким: «Отправил половину. Извини». В банковском приложении висела сумма — ровно половина, до рубля, и в комментарии к переводу стояло «ресторан».

Она убрала телефон и поднялась на девятый. Это оказалось проще, чем она думала.

Неделя прошла в макете. Катя к среде перестала пугаться и начала приносить полосы почти вовремя; восклицательные знаки Кира вычищала пачками, как сорняки. К пятнице номер собрался, и Регина Марковна в первый раз за неделю сказала ей «спасибо», что в переводе с её языка означало «я вас, кажется, прощаю за две недели прогула».

В пятницу, перед тем как закрыть дверь, она вызвала Киру к себе.

— Кира, — сказала она, — есть разговор. У нас в ноябре сдвоенный номер, «Ночная жизнь города», надо двенадцать полос. И есть клуб, который в этом номере покупает разворот.

— «Сойка».

— Уже знаете?

— Слышала, — сказала Кира.

— Так вот, — Регина Марковна сняла очки и стала протирать их о кофту. — Текст от клуба нам прислали. Там про «атмосферу свободы» и «пространство для тех, кому за тридцать, но душа молода». Катя прочитала и говорит — надо ехать и смотреть, потому что так не бывает. Я склонна ей верить, но у нас с ними рекламный контракт, сами понимаете. Съездите в субботу. Не как редактор, а так... просто посмотрите. И напишите мне утром, что там у них на самом деле.

— И что мне потом с этим делать?

— Ничего, — сказала Регина Марковна. — Просто я хочу знать, за что мы берём деньги.

В субботу Кира открыла шкаф и поняла, что одеваться ей не в чем.

Сергеев костюм висел у самой стенки, платье в чехле — рядом, и его трогать было нельзя по причинам, в которых она не хотела разбираться. Всё остальное делилось на то, что она носит в редакцию, и то, что она надевала на дачу. Кира достала чёрные брюки и блузку, в которой ездила на переговоры, посмотрела на себя в зеркало, подумала, что выглядит как женщина из бухгалтерии, и в этом же виде вышла из дома.

У клуба стояла очередь, каких в этом переулке не бывает по будням. Два охранника в куртках проверяли сумки, над дверью горели фонари, афиша на стойке была свежая и не пузырилась.

— Вы к кому? — спросил охранник.

— Я по делу. К Максиму.

Она сама не ожидала, что скажет это так.

Охранник посмотрел на её блузку, потом на список в планшете, потом всё-таки отступил в сторону.

Внутри было темно и громко. Кира остановилась в двух шагах от входа, привыкая: зал оказался вдвое больше, чем в понедельник, потому что теперь его никто не измерил стульями. Свет шёл откуда-то сверху, узкими полосами, и в этих полосах шевелилась плотная, как вода, толпа. Кто-то в баре смеялся, кто-то на сцене проверял микрофон — три глухих удара, — и от каждого удара у Киры отзывалось в груди.

Гардеробщице она отдала куртку и получила номерок на резинке.

— Кира!

Женя, бармен, махал ей из-за стойки. Сегодня он был в рубашке с подтяжками и держался так, будто всю жизнь стоял на этом месте.

— Вы Кира, да? Макс говорил.

— И что он говорил?

— Что вы придёте и спросите не то, что надо. — Женя поставил перед ней стакан с чем-то оранжевым. — Это не спиртное, это апельсин с тоником. У нас не курят и не хамят, если вы об этом.

Кира взяла стакан.

— А Максим где?

Женя кивнул в сторону лестницы, на второй ярус. Там, у перил, спиной к залу, стоял Макс — в тёмной рубашке, без пиджака, и разговаривал с каким-то мужчиной так, как разговаривают люди, у которых за спиной восемьдесят человек и ещё двести в очереди. Мужчина махнул рукой и пошёл вниз, а Макс остался у перил, обвёл взглядом зал и остановился на ней.

Она думала, что он удивится. Он не удивился.

Он спустился не сразу: сначала посмотрел на неё с высоты, потом сказал что-то человеку рядом, потом пошёл вниз, и перила он не держал, шагая через две ступени.

— Вы всё-таки надели это, — сказал он.

— Что?

— Ей-богу, в первый раз вижу, чтобы человек пришёл в клуб в блузке от переговоров. — Макс взял у Жени её стакан, понюхал и вернул на стойку. — Идёмте, здесь не поговорить.

Он повёл её через зал, и зал расходился сам, как вода перед лодкой. Кто-то хлопнул его по плечу, он кивнул, не оборачиваясь; девушка в блестящем платье крикнула ему через две головы что-то про бронь на четверг, и он поднял ладонь — потом, потом.

На лестнице они поднялись на второй ярус и прошли в самый конец, к двери без таблички. За дверью оказалась комната с одним окном во двор, письменным столом, парой стульев и кожаным диваном, на котором лежала гитара — без чехла, с оборванной первой струной.

Макс закрыл дверь, и стало тихо так, что заложило уши.

— У меня тут переговорная, — сказал он. — В девяносто девятом году здесь была бухгалтерия какого-то треста.

— А гитара?

— Осталась от одного товарища. Садитесь, Кира. И говорите, зачем вы пришли, потому что я вас всё равно не поверю.

Кира села на стул, а не на диван, и рассказала всё: про сдвоенный номер, про двенадцать полос, про разворот, который клуб покупает в ноябре, и про текст с «атмосферой свободы», который пришёл в редакцию от рекламного отдела.

— Прислали нам его, — сказала она, — а верстка прочитала и сказала: так не бывает. Меня послали проверить, за что мы берём деньги.

— Проверяйте. Что вам нужно?

— Мне нужно понять, что здесь на самом деле.

Макс сел на диван рядом с гитарой, отодвинув её в сторону, и посмотрел на окно.

— На самом деле у нас четыре вечера в неделю живая музыка и один — диджей. Кто покупает разворот, я не знаю, у нас этим занимается Света из рекламы, и она мне не докладывает. Но текст я читал. — Он помолчал. — Там всё вранье, кроме адреса. У нас не «пространство свободы». У меня в пятницу в туалете кто-то снял с петель дверь, а в субботу охранник вывел человека, который хотел петь, но не знал, что петь. Свобода — это у вас в редакции, а у нас тут техника, персонал и полтора миллиона в месяц.

— Значит, статья была бы заказная.

— Статья была бы скучная, — сказал Макс. — А заказная — это когда вам скажут, что у нас, кроме прочего, лучшие в городе стейки. Мы стейки не подаём, у нас кухня в одиннадцать закрывается.

Кира посмотрела на него и поняла, что ей здесь, пожалуй, легко.

— Значит, я напишу Регине Марковне, что текст не соответствует.

— Напишите. Только я вам одну вещь скажу, Кира, без обиды. — Он наклонился и поставил локти на колени, так что между ними стало совсем мало места. — Заказные тексты пишутся не для того, чтобы кто-то поверил. Они пишутся для того, чтобы клиент был доволен. Если вы придёте и скажете, что правда другая, вы не выиграете ничего, кроме собственного спокойствия. Иногда этого достаточно. Часто — нет.

— Мне и в прошлый раз хватило.

— В прошлый раз?

— В прошлый раз я пришла домой раньше на три часа, — сказала Кира. — И мне этого хватило надолго.

Он не спросил, что было дальше. Смотрел на неё минуту, потом встал и открыл дверь — снизу ударила музыка, разом, как вода в шлюз.

— Пойдёмте, я вас угощу. Не апельсином.

В зале стало ещё теснее. Они спустились, и Кира вдруг обнаружила, что идёт за ним и что ей вовсе не хочется уходить. У бара Женя уже поднимал бутылку, Макс поднял два пальца — и в эту секунду Кира увидела, как справа от стойки, у самой колонки, женщина в красном платье подняла бокал и засмеялась.

Коротко, горлом, как смеются, когда не хватает воздуха.

Кира остановилась на середине зала.

Алла сидела на высоком табурете, одна, и рядом с ней не было никого. Она смеялась не с кем-то, а просто так — в телефон или в бокал, как смеются люди, которым уже налили третий.

Кира стояла и смотрела на неё, наверное, секунд десять.

Макс остановился рядом, проследил за её взглядом и не спросил ничего. Вообще ничего. Он, кажется, вообще не умел задавать вопросы — единственный человек в радиусе трёх кварталов.

— Я на минуту, — сказала Кира.

— Хорошо.

Она пошла вправо, между колонкой и стойкой, и уже за два шага Алла её увидела.

Бокал у неё в руке наклонился, вино пошло по стойке тёмной лужицей, и Алла поставила его на место ладонью, прижала, как будто бокал мог убежать.

— Кир, — сказала она. — Кира.

Красное платье было ей велико в груди, лицо — как у человека, который сегодня не ужинал. Она попыталась слезть с табурета и едва попала каблуком в перекладину.

— Ты пришла.

— Тебе хватит, — сказала Кира и забрала у неё бокал.

— Это не мой, — сказала Алла и потянулась обнять.

Кира отступила на полшага.

— Алла, посмотри на меня.

— Я смотрю. — Она действительно смотрела, близко, настойчиво, как ребёнок, который ищет на взрослом лице, сердится тот или уже нет. — Я его не люблю. Я его никогда не любила. Кир, ты пойми, я вообще...

— Тогда зачем?

Вопрос вышел негромкий, и Алла на него ответила сразу, как будто ждала его месяц:

— Потому что у тебя всё всегда получается. — Она сказала это почти весело. — Двадцать один год. Ты приходишь и рассказываешь, как тебе повысили, как вы выбрали квартиру, как он тебе говорил то, чего мне ни один мужчина не говорил, и ты даже не замечаешь, что рассказываешь.

Кира молчала.

— Я не хотела тебе плохого, — сказала Алла. — Честное слово, Кир. Я просто хотела один раз.

— Один и получилось.

— И получилось. — Алла посмотрела на стойку. — Ты не представляешь, как было мерзко.

— Прекрасно представляю, — сказала Кира. — Я в тот день заказала пиццу.

Она отошла к Жене и попросила воды. Женя налил большую — пол-литровую — и молча подвинул её по стойке.

— Есть у вас кто-нибудь, кто довозит гостей? — спросила Кира.

— В пятницу Марк, сегодня — только такси. — Женя уже доставал телефон из-под стойки.

Подошёл Макс. Он не спросил, кто это, и не посмотрел на Аллу так, как смотрят на пьяных. Обошёл стойку, взял у Жени воду и поставил её перед Аллой.

— Вам далеко? — спросил он у неё.

— Далеко, — сказала Алла и заплакала.

Такси пришло через двенадцать минут. Макс вывел Аллу через служебный ход, во двор, где стоял один фонарь и пахло мокрым бетоном; Алла шла, держась за его рукав, и в машине уже сказала Кире через опущенное стекло:

— Он тебя не любил. Никогда.

— Я знаю, — сказала Кира.

Машина уехала. Во дворе осталось только гудение из приоткрытой двери, и слышно было, как на втором ярусе кто-то ведёт по струнам: настраивают.

— Вы как? — спросил Макс.

— Нормально.

— Врёте.

— Вру, — согласилась Кира.

Он не стал выяснять, кто это была, — просто встал рядом и подождал, пока она перестанет смотреть вслед машине.

— Пойдёмте, я вас провожу, — сказал он. — Мне всё равно нужно выйти, я в этих делах суеверный: если гость ушёл до трёх, надо дойти до угла.

Они пошли по переулку. Было около половины второго, город стоял пустой, и на переходе горел красный, хотя машин не было ни одной; они постояли перед ним, как два приличных человека.

— Я забыла спросить, — сказала Кира. — Сколько лет вы этим занимаетесь?

— Девять. До этого я держал ресторан на Садовой, а до этого там был склад.

— И как?

— Склад был лучше, — сказал Макс. — Склад не пьёт.

Кира засмеялась. Коротко, себе под нос, неожиданно для себя — она не слышала этого звука недели три и уже сомневалась, что он у неё остался.

Макс покосился и ничего не сказал.

У её подъезда он остановился.

— В следующую субботу у нас поёт Лида Штольц, — сказал он. — Это не то, что вы думаете. Приходите.

— Я подумаю.

— Приходите, — повторил он.

Домой Кира поднялась на девятый пешком и не заметила.

В понедельник в редакции появилась новая девушка.

Кира узнала об этом от Кати, которая пришла на работу в девять и первым делом сообщила, что «у Регины Марковны кто-то сидит», а вторым — что этот кто-то в белом пальто, хотя на улице плюс восемь.

Девушку звали Лиза. Регина Марковна вывела её в коридор к кофеварке и представила так, как представляют мебель после ремонта:

— Елизавета, будет у нас писать. Полставки, испытательный месяц, спросите с меня. — И, обернувшись к Кире: — Кира, покажите ей, где у нас кофе, где у нас не врут и почему в пятницу мы не сдаём номер.