Кофе с молоком

Нина Кислицына

Кофе с молоком

Глава 1

Планёрка закончилась в четверть двенадцатого, и это была лучшая новость за день.

Регина Марковна закрыла номер и распустила редакцию до понедельника. Ошибки в макете остались, но ушли вместе с файлом в типографию, и разгребать их теперь было некому. Кира просидела ещё полчаса над семнадцатой полосой: под фотографией с «Осенних чтений» висела линейка, которую видела одна она. Потом закрыла ноутбук, сняла с вешалки плащ и никому не сказала «до свидания» — в коридоре уже никого не было.

До свадьбы оставалось двенадцать дней.

В ежедневнике на четверг стояло: «ателье, 15:00». Кира позвонила туда прямо из такси, и платье ей вынесли в чехле, плотном и длинном, как конверт для документов. Портниха с булавками в рукаве поджала губы — в боках пришлось ушить. Кира за последний месяц потеряла три килограмма и не заметила, как именно: то один ужин пропустит, то другой. Она расплатилась, поблагодарила и потащила чехол к машине, придерживая его обеими руками.

Идея пришла в дороге. Она вынула телефон и написала: «Я освободилась. Буду дома через час. Закажем что-нибудь?» Ответа ждать не стала — Сергей на совещаниях всегда ставил телефон на беззвучный, а потом извинялся и показывал четыре пропущенных.

Дождь шёл мелкий, сентябрьский, и дворники с ним не справлялись: размазывали по стеклу, оставляли полосы. Таксист молчал, на перекрёстке у рынка заиграло радио — что-то старое, летнее. Кира смотрела в окно и прикидывала: если заказать пиццу к половине шестого, они успеют поужинать и она успеет рассказать про свободные выходные. У неё было два дня впереди, два целых дня без макета, и она собиралась потратить их с толком — на примерку, на приглашения, на Сергея.

Лифт в их доме был медленный, с зеркалом в половину стены. В зеркале Кира посмотрела на себя и решила, что для человека, которому до свадьбы двенадцать дней, выглядит она нормально.

Замок провернулся на два оборота.

В прихожей пахло чужими духами. Кира узнала их раньше, чем поняла, чему удивляется: «Прованс», Алла покупала его в дьюти -фри три года подряд, каждый раз один и тот же флакон. Она стянула плащ, повесила его на крюк и прислушалась. Голоса из комнаты. Ну и хорошо, значит, Алла зашла — у них с четверга висел недоговорённый разговор про девичник, про список гостей и про то, кого из двоюродных вообще нельзя сажать за один стол.

Чехол с платьем Кира поставила к стене в прихожей, прислонила аккуратно, чтобы не помялось, — и пошла в комнату.

Туфли на каблуке стояли в коридоре, одна на боку. Рядом — Сергеева кроссовка. Дальше, у самой двери в спальню, вторая кроссовка и Аллина сумка, брошенная на пол, из неё выехал на паркет телефон и лежал экраном вверх.

За дверью кто-то засмеялся. Коротко, горлом, как смеются, когда не хватает воздуха.

Кира узнала этот смех. Она слышала его тысячу раз: на кухне, в кино, в машине, когда Алла рассказывала, как неудачно сходила на свидание. Только сейчас он шёл из её собственной спальни, а с ним — ещё один голос, низкий и совсем без смеха.

Секунду Кира стояла и думала, что надо бы постучать. Что так делают. Что вообще-то они с Сергеем договорились: если кто-то приходит, а дверь закрыта, — постучать.

Она толкнула дверь.

Ночник на комоде горел, хотя за окном был день. Хватало его, впрочем, немного: свет лежал на потолке косым жёлтым пятном, а на кровати были её простыни, те самые, с широкой синей полосой, которые она постирала в воскресенье и выгладила, потому что Сергей не любил, когда они мятые. На простынях лежала Алла — на животе, подперев голову локтем, в одной футболке, которая, если присмотреться, была футболкой Киры. Рядом, лицом к ней и спиной к двери, лежал Сергей.

Он обернулся первым.— Кира. — Сергей приподнялся на локте. — Ты рано.— Да. На три часа.Голос вышел ровный и вежливый, как на планёрке, когда автор в десятый раз приносит один и тот же текст. Кира сама его не узнала.Алла села и подтянула простыню к подбородку. Простыня пошла волной, соскользнула с Сергея, и он поспешно поймал угол.— Кир, — сказала Алла, — только не делай выводов.— Я и не делаю.— Это не то, что ты думаешь? — Сергей произнёс это как вопрос, будто сам не был уверен.

— А что я думаю?

Он поискал глазами по комнате. Объяснение, судя по всему, могло лежать где-то на комоде — между двумя бокалами, в которых ещё оставалось вино, или под вазочкой с хризантемами, которые он принёс в понедельник, без всякого повода.— Мы обсуждали подарок, — сказал он наконец. — Тебе. На свадьбу.

— Сюрприз, — с готовностью подхватила Алла. — Мы не хотели, чтобы ты знала.— Сюрприз, — повторила Кира. — Ну конечно. Ты в моей футболке.Футболка была старая, серая, с нарисованным котом и надписью «Не буди». Кира купила её в переходе три года назад и с тех пор надевала только на дачу.— Кир, я всё объясню, — начал Сергей.— Не надо.Она обошла комнату, не глядя на кровать. Кажется, за всю дорогу от двери до стула не глянула ни разу. Подняла с пола Аллины джинсы и кофту, сложила пополам, положила на сиденье. Рядом — сумку, которую принесла из коридора. Телефон вложила Алле в руку.

— Одевайтесь, — сказала она. — У вас минута.

Вышла на кухню, налила воды из фильтра. Стакан дрожал в руке, поэтому она поставила его на стол, подождала, пока дрожь пройдёт, и выпила залпом. За стеной зашуршало, заскрипело, кто-то задел стул, кто-то выругался шёпотом. Обратно Кира вернулась через минуту — ровно через минуту — и стояла в дверях, пока они одевались. Алла натянула джинсы, не вставая с кровати: так, во-первых, быстрее, а во-вторых, нечего на неё смотреть.

— Кир, — сказала она уже у двери. — Мы с тобой двадцать лет.

— Двадцать один.

— Двадцать один, — согласилась Алла. — Я не могу вот так всё...

— Туфли в коридоре. Одна под тумбой.

В лифте они ехали втроём, потому что Кира пошла их проводить. Ей почему-то важно было увидеть, как за ними закроется дверь подъезда. Сергей всю дорогу держал пиджак на весу, сложенный вдвое, и выглядело это так, будто он идёт в химчистку. На втором этаже лифт остановился, двери разъехались, и в кабину заглянула соседка с мопсом на руках.

— Ой, — сказала она. — Здравствуйте.

— Здравствуйте, Никитична. Мы не вниз.

Двери закрылись.

В подъезде Сергей обернулся:

— Кира, я позвоню вечером.

— Не звони.

— Я всё равно позвоню.

Она поднялась к себе и закрыла дверь на оба оборота и на щеколду, хотя жила на девятом и переживать, кроме неё, было не о чем.

В прихожей стоял чехол с платьем. Кира смотрела на него довольно долго, потом отнесла в спальню, открыла шкаф, сдвинула Сергеев костюм к самой стенке и повесила платье рядом. Плечики стукнули о штангу, дверца закрылась с мягким щелчком.

Она села на пол у шкафа и посидела так минут десять. Может, двадцать. Телефон в кармане дважды зажужжал — Кира не достала его. За окном моросило, и в комнате постепенно темнело, хотя в сентябре вечера ещё длинные: просто день выдался из тех, что кончаются сразу после обеда.

Потом она всё-таки вынула телефон.

«Сергей — 4 сообщения». «Алла — 2». Она открыла второе, прочитала, ничего не ответила и поставила оба чата на беззвучный. На холодильнике магнитом был приколот список гостей — её рукой, в две колонки, «его» и «её», сорок восемь человек, из них двенадцать помечены галочкой «поздравление с подарком». Кира сняла листок, сложила вчетверо и убрала в ящик со счетами.

А потом позвонила в пиццерию и заказала большую «Пепперони» с двойным сыром. Одну.

— Приборы на сколько? — спросила девушка.

— На одного.

Из морозилки Кира достала ведро мороженого. Ванильное, самое простое, оно лежало там с июля — она покупала его на случай, если на девичник нагрянут человек шесть, а нагрянули тогда трое, и мороженое осталось почти целым. Кира села на пол, привалилась спиной к холодильнику, подцепила мороженое столовой ложкой и включила телевизор. На экране шёл выпуск новостей, потом реклама стирального порошка, потом сериал про врачей.

Пиццу привезли через сорок минут. Она расплатилась, взяла коробку и вернулась на своё место на полу.

Две недели в её жизни уложились в три вещи: диван, телевизор и мороженое.

Кира спала на диване, потому что в спальню не заходила. Спальню она закрыла в первый же вечер и с тех пор только раз открыла шкаф — за подушкой. Ела она тоже на диване, из ведра, большими ложками, и поначалу ведро уходило за день, потом стало уходить за два. Сериал про врачей она досмотрела до конца, потом посмотрела его сначала, потом нашла другой — про пожарных, — и пожарные ей понравились меньше.

Телефон она всё-таки сдалась и один раз прочитала целиком.

У Сергея было тридцать одно сообщение. Первые он писал связно: «Кира, открой», «нам нужно поговорить», «я тебя люблю, это ничего не значит». С двенадцатого начались длинные письма в четыре экрана, где он объяснял, как всё вышло случайно и что виноват он один, а потом, в конце, приписывал, что вообще-то Алла тоже взрослый человек. Двадцать восьмое было: «я у мамы». Тридцать первое — «позвони, я не могу так».

У Аллы было восемь. Первые два — «прости», потом «я всё объясню», потом длинное голосовое, которое Кира не стала слушать. Последнее она получила в воскресенье вечером, когда уже лежала, укрывшись пледом до подбородка: «Кир, ты же знаешь, ты мне как сестра».

Кира поставила оба чата на беззвучный и убрала телефон под диванную подушку.

Мороженое кончилось на девятый день. Пришлось заказать ещё два ведра и заодно пиццу, и курьер — мальчик с длинными волосами, в куртке с эмблемой — теперь здоровался с ней как со старой знакомой и один раз сказал: «Что-то вы бледная». Кира поблагодарила и закрыла дверь.

Работала она из дома над тем, чтобы не работать: ноутбук стоял закрытый на столе, в редакцию она не написала ни строчки. На седьмой день пришло письмо от Регины Марковны, на десятый она перестала открывать почту.

Дни выходили одинаковые, и Кира знала их на ощупь по запаху: если в подъезде пахло жареным луком, значит, вторник и соседи сверху опять готовят борщ.

В среду, к вечеру, в дверь позвонили.

Она решила, что это курьер: в среду она снова заказала мороженое. Накинула халат, отперла щеколду и открыла.

На площадке стояли Сергей и Алла.

Сергей держал букет — белые хризантемы, дорогие, в плёнке с логотипом. Алла держала коробку с тортом, ленту на которой привязали к банту, как на подарок. Вид у обоих был такой, каким бывает у людей, которые репетируют по дороге: когда стоишь перед дверью и не знаешь, говорить ли первое слово сразу или дать собеседнику опомниться.

— Кира, — начал Сергей.

— Нет, — сказала Кира и начала закрывать дверь.

— Подожди! — Алла подсунула в щель коробку с тортом. — Мы не за этим. Мы пришли попросить прощения.

Кира посмотрела на торт. Обычный «Птичье молоко» из кондитерской за углом, на восемь кусков. Такой же они брали, когда Алла разводилась и Кира две недели жила у неё с этим тортом и с вином.

— Просите, — сказала она и осталась стоять в дверях. Впускать их она не собиралась.

На площадке повисла пауза.

— Можно я по порядку? — Алла полезла в карман за телефоном. — Я записала.

— Прямо здесь?

— Чтобы не сбиться.

Она нашла в телефоне заметку, откашлялась и начала:

— Кира, мы пришли сказать тебе, что мы оба были неправы и что мы оба тебя любим. Ты — мой самый близкий человек на земле, у меня, кроме тебя, никого нет, и я не могу без тебя жить. Я не прошу меня простить сразу. Я прошу только, чтобы ты дала мне шанс...

— Дальше там про меня, — сказал Сергей.

— Не перебивай.

— Я по существу. Кира, — он переложил хризантемы в другую руку, — всё, что произошло, — это была ошибка. Одна ошибка, которая ничего не значит. Я тебя люблю. Я тебя выбираю. Все эти три недели я не спал, я...

— Две.

— Что?

— Две недели, — сказала Кира. — Сегодня ровно две.

— Две, — согласился он. — Тем более.

Алла откашлялась и заглянула в телефон.

— Ещё там, дальше, у меня написано про неё, — сказала она, не поднимая глаз. — Что я её ненавижу. Себя. Я себя ненавижу.

Кира молчала. Внизу хлопнула дверь подъезда, по лестнице кто-то поднимался, тяжело, по-хозяйски. Никитична.

— Как давно? — спросила Кира.

— Как давно? — спросила Кира.

На площадке стало тихо. Внизу Никитична дошла до своего этажа, звякнула ключами и не ушла — замерла, как ей и полагалось.

— Это было один раз, — сказал Сергей.

— Два, — поправила Алла, не подумав.

— Алла!

— А что я такого сказала? Ты же сам говоришь — один раз.

— Один, — повторил он.

— Ну, если считать тот раз в машине...

Кира смотрела на них и думала, что за двадцать лет ни разу не видела Аллу такой. Она всегда знала, что делать с руками: то за спину уберёт, то поправит волосы, то поднимет сумку с пола и поставит обратно. Сейчас руки у Аллы просто висели.

— С марта, — сказала Кира.

Оба замолчали.

— В марте вы ездили в Суздаль, — сказала она. — Я не поехала, у меня был номер. Ты сказал, что едешь с ребятами с работы. Ты привёз мне оттуда ту дурацкую медовуху в бутылке с сургучом. — Она помолчала. — А в мае у нас в ванной появилась вторая зубная щётка. Я подумала, что сама купила и забыла.

Сергей смотрел на хризантемы.

— Это была ваша поездка, — сказала Кира уже не ему. — Ты потом три дня мне рассказывала, как вы там сидели в номере и как тебе было плохо с Серёжей из-за меня.

Алла открыла рот и закрыла.

Из-за угла, со своего этажа, выплыла Никитична. В руках у неё была сумка с продуктами, и она остановилась, ни капли не смутившись, будто ей и в самом деле нужно было именно здесь постоять.

— Здравствуй, Аллочка, — сказала она. — А ты чего с ним пришла?

— Здравствуйте, — сказала Алла в коробку с тортом.

— Никитична, — сказала Кира. — У нас тут разговор.

— Я вижу. Хризантемы-то ему не нравятся, они вянут быстро. — Никитична перехватила сумку поудобнее и пошла выше, к себе на одиннадцатый.

Кира подождала, пока её шаги смолкнут.

— Я вас прощаю, — сказала она.

Оба подняли головы разом.

— Кир... — Алла шагнула вперёд.

— Стой где стоишь. — Кира придержала дверь. — Я вас прощаю, потому что зла не держу, таскать это в себе я не хочу. Но этого мало. Я вас прощаю и больше никогда в жизни не хочу видеть. Обоих.

— Кира, — сказал Сергей тихо, — ты сейчас пожалеешь. Ты подожди, ты успокойся...

— Я две недели успокаивалась. — Она обернулась к Алле. — Ключи отдай.

Глава 2

Алла полезла в карман за связкой. Долго ковырялась в ней — ключей было штук двадцать, — нашла один, маленький, с синей пластмассовой рыбкой, и отстегнула от кольца. Кира взяла его двумя пальцами.

— Футболку вернёшь.

— Я её постираю.

— Нет, — сказала Кира. — Не надо её стирать. Просто вернёшь мне футболку, в пакете, и всё. — Она помолчала. — Сергей, ресторан был на две с половиной. Ты внесёшь свою половину в течение недели, я закрываю счёт. Заявление из ЗАГСа заберёшь сам, у них там запись на четверг. И платье моё тебе ни к чему.

— А если?.. — Он не договорил.

— А если — это не ко мне.

Он открыл рот, чтобы сказать ещё что-то умное, но Алла потянула его за рукав, и они пошли к лифту. Дверь, когда закрывалась, показала Кире ещё раз: хризантемы, торт с лентой и два человека, которые так и не придумали, кто из них виноватее.

Кира задвинула щеколду, а потом пошла в спальню.

Простыни она содрала прямо с матраса, все четыре. Комком запихала их в стиральную машину, налила порошок в отсек, поставила на девяносто и включила. Барабан взялся крутиться, шумно, с толчками, и в кухне стало спокойнее. Наволочки она сняла последними, а подушку отнесла обратно на диван.

Телефон звонил на столе. На экране стояло: «Регина Марковна, редакция».

Кира смотрела на него секунд пять, потом взяла.

— Кира? — сказала Регина Марковна. — Наконец-то. Я не спрашиваю, что у вас там происходит, я вообще человек деликатный, но Катя не сдала номер. Не сдала, и не сдаст, она мне на прошлой неделе расплакалась над полосой. Кира, вы мне нужны в понедельник.

— К девяти?

— К девяти.

— Хорошо.

Она нажала отбой и постояла с телефоном в руке. В коридоре ещё висел запах хризантем — или это машина набирала воду, и пахло из подъезда. Кира сняла телефон с беззвучного, положила его на стол экраном вверх и пошла на кухню. На плите стоял чайник, в холодильнике лежало второе ведро мороженого, нетронутое.

До понедельника оставалось четыре дня.

В понедельник она пришла к девяти без пяти, и редакция сделала с ней то, что делает редакция.

Регина Марковна встретила её в коридоре, посмотрела поверх очков и сказала только: «Макет у вас на столе, Катя там наставила восклицательных», — и ушла к себе, чем заслужила больше благодарности, чем все остальные вместе.

Остальные разбирались дольше. Зоя из отдела вёрстки принесла к кофеварке печенье и села рядом, будто случайно: сначала про полосу, потом про Катю, потом вдруг — «а вы, вообще, как?» Марина из писем обняла её в коридоре, крепко, надолго и молча, и от этого было хуже всего. Артём, фотограф, весь день делал вид, что ничего не знает, и к вечеру всё-таки не выдержал, зашёл в кабинет и спросил, правда ли, что Сергей работает в «Мост-банке»; Кира сказала, что правда, и он ушёл, ничего не добавив.

Катя сидела в углу, над корректурой, с глазами как у человека, который третью ночь не спит. К вечеру она не выдержала и расплакалась, и Кира полчаса правила за ней полосу, на которой действительно было девятнадцать восклицательных знаков.

В шесть она выключила компьютер и не поехала на метро. Вечер выдался сухой, первый за две недели, асфальт подсыхал, и от него шёл тот особый сентябрьский запах — мокрого камня и листвы.

По дороге Кира сделала одну остановку.

В типографии на Садовой её ждали четыре дня. Заказ лежал в жёлтом бумажном пакете — сорок восемь пригласительных, плотный картон, тиснение, «Кира и Сергей приглашают вас разделить с ними...». Отказаться она не могла: счёт был оплачен ещё в августе, а типография тут была ни при чём. Кира расписалась в накладной, взяла пакет под руку и вышла. Урны по дороге ей не попадалось, а бросать сорок восемь открыток в первый же попавшийся контейнер у чужого подъезда она не стала.

Пакет был тяжёлый и неудобный. Кира несла его на сгибе локтя и постепенно злилась.

Клуб начинался сразу за переулком: три ступеньки вниз, два фонаря на кронштейнах и вывеска, где название было набрано так, что читалось без буквы. У входа на тротуаре стояла деревянная стойка с афишей — афиша с вечера намокла и пошла пузырями.

Кира её не заметила. Она смотрела на телефон, на котором разворачивалось сообщение от Сергея — «Кира, я перевёл половину, проверь» — и этого хватило, чтобы носок туфли упёрся в чугунную ногу стойки.

Дальше всё вышло очень быстро. Стойка качнулась, афиша хлопнула, пакет выскользнул из-под локтя, Кира завалилась вперёд, выставила руку, и рука не поймала ничего, потому что тротуар был занят чьими-то ногами.

Ноги оказались при ней. Кто-то поймал её за плечо, за локоть, качнулся назад, чтобы удержать, и удержал.

— Осторожно, — сказал он. — У нас тут ступеньки.

Кира стояла очень близко к чужому пиджаку. Пахло от пиджака табаком, кожей и чем-то ещё, свежим, вроде мяты. Она подняла голову: мужчина, темноволосый, чуть выше её, лет сорока или чуть меньше, с маленьким белым шрамом в углу брови. Серые глаза смотрели на неё совершенно спокойно, будто ловить падающих женщин ему случалось раза три в неделю.

— Спасибо, — сказала Кира. — Я...

Договорить она не успела: пакет лопнул по всей длине, и сорок восемь пригласительных посыпались на тротуар.

Ветер подхватил их и погнал. Часть легла на асфальт разноцветной чешуёй, часть поехала под колёса, три штуки забились под стойку с афишей, одна — в узкую щель у подвального окошка клуба.

Кира села на корточки и начала их собирать.

— Давайте вместе, — сказал мужчина и тоже присел.

— Не надо, я сама. Это мусор.

— Плотная бумага, тиснение, — сказал он, переворачивая карточку. — За такой мусор берут рублей по сто за штуку.

Он подал ей пачку, которую успел собрать. Кира взяла и сунула их в остатки пакета, не глядя. Он вытащил из-под стойки ещё три и поднимался, отряхивая колено.

— Максим, — сказал он. — Можно Макс.

— Кира.

— Кира, — повторил он. — У вас тут написано.

Он держал в пальцах одну пригласительную. Тиснение, тонкая рамка, дата — четвёртое октября, — и две фамилии в самом низу, которые Кира месяц назад проверяла у неё же на кухне по три раза.

Он прочитал. Потом посмотрел на неё.

— Нет, — сказала Кира. — Это не то, что вы подумали.

— Я ничего не подумал. — Макс вернул ей открытку. — У меня в прошлом году сорок человек снимали банкетный зал, а женился в итоге один. С гостями, вообще, всякое бывает.

Кира посмотрела на карточку в его руке, потом на остальные, торчащие из разорванного пакета. Одна открытка плавала в луже у подвального окошка, и поднимать её она не собиралась.

— Это ваш клуб? — спросила она, чтобы не молчать.

— Мой. Сегодня выходной, я приехал из-за трубы.

Он говорил ровно, без интереса, и смотрел не на неё, а на рассыпанные картонки, и от этого молчать с ним было странно легко.

— Кира. — Он взглянул на её руку. — У вас ладонь.

Она посмотрела вниз. На левой ладони, у основания большого пальца, была содрана кожа и выступила кровь — мелко, но обильно, как всегда бывает, когда не заметил и ободрался об асфальт.

— Ерунда.

— Пойдёмте, — сказал Макс. — Нам всё равно идти в одну сторону, у меня там за стойкой аптечка.

Внутри клуб выглядел как зал, из которого вынесли всё веселье: стулья стояли на столах ножками кверху, свет горел полный и от этого был жёлтым и скучным, у колонки возилась уборщица с ведром. За баром парень протирал бокалы и складывал их башней.

— Женя, — сказал Макс, — дай аптечку.

Женя поставил бокал и полез под стойку. Макс пододвинул Кире высокий табурет, сел рядом на второй, вскрыл коробку, достал пластырь и ватку, налил на ватку перекись.

— Можно, — сказала Кира.

Он взял её руку за пальцы и перевернул ладонью вверх. Ладонь у неё была холодная, рука у него — сухая и тёплая, чуть шершавая, с полоской старой мозоли у основания пальцев. Ватка пощипала, Кира дёрнула рукой, он держал.

— Терпите, — сказал он. — Тут редко бывает по-другому: все в клуб приходят, чтобы им было хорошо, а потом кто-то обязательно лезет на колонку.

Он заклеил ссадину пластырем и отпустил её руку.

— Спасибо.

Кира сидела на табурете и не уходила. Уборщица выключила воду, потом включила, парень расставил башню бокалов и ушёл в подсобку. В клубе было тихо так, как бывает только в местах, где всю ночь играет музыка.

— Вы не спросили, — сказала Кира.

— Про свадьбу? Спрошу. Когда у вас?

— Четвёртого октября. — Она подумала и поправилась: — Не у меня. Я туда не еду.

— Значит, — Макс посмотрел на её ладонь, — сорок восемь открыток у вас в пакете, свадьба заказана в ресторане, а вы сидите в закрытом клубе и разрешаете незнакомому мужчине заклеивать вам руку.

— Кто-то же должен.

Он усмехнулся, но коротко, одним углом рта, и не сказал по этому поводу ничего умного — что было необычно: все, кому она попадалась за последние две недели, лезли с умным.

— Вам далеко? — спросил он.

— Три квартала.

— Тогда идёмте, я вынесу пакет, он всё равно уже порвался.

Они пошли вместе. На углу стоял контейнер, большой, с колёсами, каких в этом дворе с весны не вывозили. Макс поднял крышку коленом и обернулся:

— Можно?

Кира секунду смотрела на сорок восемь открыток с тиснением, на дату «4 октября» и на две фамилии, набранные хорошим шрифтом, который она полторы недели выбирала по каталогу.

— Можно, — сказала она.

Он высыпал их в контейнер, придержал крышку, чтобы не хлопнула, и отряхнул ладони.

— Трое спешат, — сказал он.

— Что?

— Мы с вами шли пешком, а не бежали. Все, кто мимо нас проходил, шли медленнее. Я на это смотрю вторую работу: если человек в девять вечера куда-то спешит, значит, у него всё нормально.

— Вы работаете вторую работу?

— Я здесь живу. — Он кивнул назад, в сторону клуба. — Один день в неделю по дому, шесть в клубе. Считайте, две.

Они дошли до её поворота. Кира остановилась у булочной.

— Мне сюда.

— Кире. — Он достал из кармана картонный прямоугольник и подал ей: ни логотипа, ни должности, только имя и номер. — Если что-то понадобится. Аптечка у меня хорошая.

— Спасибо. — Она взяла и убрала его в карман куртки, рядом с телефоном.