Возьми меня. Брось меня

Через пять минут вино уже стояло на столе — три бутылки, запотевшие от прохлады погреба. Закуски на серебряных подносах: устрицы, паштет, холодное мясо.

— Господа, в скором времени будут поданы особые блюда от шеф-повара. Повар просил передать, что сегодня он превзойдёт самого себя. А на десерт, — он сделал паузу, многозначительную, но почтительную, — на десерт будут самые сладкие красавицы Парижа.

Луи усмехнулся.

— Ступай.

Слуга исчeз.

Луи поднял бокал, посмотрел сквозь рубиновую жидкость на свет.

— Пришло время побеждать без боя, — произнёс он, смакуя каждое слово. — Ты только подумай, Франсуа. Русские сами везут нам золото. Сами! И с ними даже не надо воевать.

Он отпил глоток.

— Благодаря нашей системе русское золото само течёт в Париж. А мы сидим здесь, в тепле, и даже ног не замочили.

Франсуа обернулся от окна. Взял свой бокал, поднял его.

— Да здравствуем мы, — сказал он спокойно. — Да здравствует великая Франция!

Бокалы встретились с тихим звоном.

Глава 6. Проклятый город Кишинёв

Пушкин ничего не боялся.

Это было первое, что поражало в нём каждого. В эпоху, когда одно неосторожное слово могло стоить карьеры, свободы, а то и жизни, этот низкорослый, растрёпанный молодой человек с африканскими губами вёл себя так, будто страх был эмоцией, которой ему не выдали при рождении.

Он не боялся начальников. В Коллегии иностранных дел, где он числился, являлся на службу в расстёгнутом сюртуке, а иногда и вовсе не являлся, и на замечания отвечал с такой лёгкостью, что старшие чиновники только качали головами. Он не боялся сановников — входил в гостиные как равный, перебивал, спорил, читал стихи, от которых у присутствующих леденела кровь. Он не боялся дуэлей — напротив, казалось, искал их. Малейший косой взгляд, неосторожное слово — и он уже стоял у барьера. Стрелялись из-за туфель, из-за карт, из-за неверно истолкованной шутки. «Пушкин каждый день имеет дуэль», — писала современница, и это почти не было преувеличением.

Но главное — он не боялся говорить.

В салонах, в театрах, на дружеских ужинах, переходящих в попойки, он говорил то, о чём другие шептались по углам. О крепостном праве — «позор России». О военных поселениях — «аракчеевская удавка». О цензуре — «намордник на мысль». О государе — и тут он не выбирал выражений.

Общество сперва изумлялось. Потом — восхищалось. Его стихи переписывали от руки, передавали из казармы в казарму, из гимназии в гимназию. «Деревня» ходила в списках, «К Чаадаеву» знали наизусть, а «Вольность» — оду, которую он написал вскоре после Лицея, — читали везде, где собиралось больше трёх человек.

Именно «Вольность» всё и решила.

Среди строф, говоривших о законе и тирании вообще, была одна — та, что била прямо в сердце правящей династии. Пушкин вспомнил 11 марта 1801 года. Ночь, когда в Михайловском замке убили императора Павла I — отца нынешнего государя. Заговорщики вошли в спальню, и к утру Россия узнала: император скончался от апоплексического удара. Официальная версия. Ложь, в которую никто не верил.

Пушкин написал то, о чем нельзя было говорить:

Молчит неверный часовой,

Опущен молча мост подъемный,

Врата отверсты в тьме ночной

Рукой предательства наемной…

…Погиб увенчанный злодей.

Это не было метафорой. Это был прямой, безжалостный рассказ об убийстве Павла. Удар ниже пояса. Сын, чей отец был задушен шарфом в собственной спальне, а мать знала о заговоре, — этот сын должен был читать, как поэт смакует детали той страшной ночи, называя покойного царя «злодеем». Это было личное оскорбление. Напоминание о грехе, который Александр I пытался забыть всю жизнь.

Три года эти строки ходили по салонам. Пока власть делала вид, что не замечает. За это время Пушкин набирал популярность; его читала уже вся молодая Россия, гвардейские офицеры цитировали его в казармах, студенты — в аудиториях. Он становился властителем дум.

Весной 1820 года экземпляр «Вольности» лёг на стол императора Александра Павловича.

Государь читал внимательно. Потом отложил листок. Говорят, он сидел молча несколько минут, и лицо его, обычно бесстрастное, покрылось красными пятнами. Это был признак крайнего гнева — приближённые знали его и боялись.

Император редко выходил из себя — как и положено императору, он умел контролировать свои эмоции. Но факт оставался фактом. Мальчишка, коллежский секретарь без роду и племени, посмел публично оскорбить род Романовых.

— В Сибирь, — сказал государь.

Граф Милорадович, петербургский генерал-губернатор, вызвал Пушкина к себе. Поэт явился — в расстёгнутом сюртуке, с той самой усмешкой, которая бесила начальников больше, чем любые стихи.

— Александр Сергеевич, — сказал Милорадович, — государю доложили о ваших сочинениях.

— Надеюсь, они ему понравились, — ответил Пушкин.

— Вы так думаете?

— Я пишу только правду, и я уверен, император оценит её по достоинству.

— Вы как всегда правы, Александр Сергеевич. Император оценил вашу вольность по достоинству и приказал вам собираться в Сибирь.

— Я могу идти?

— Я буду ходатайствовать, — сказал генерал-губернатор. Но Пушкин не стал даже слушать — развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Хоть он и не просил, но за молодого поэта вступились друзья. Карамзин пошёл к императору лично. Государь, выслушав все доводы, сменил гнев на милость, и Сибирь была заменена службой на южной окраине империи. Наказание вышло мягким: поэт успел переболеть на Днепре, провести упоительное, полное вольного ветра лето на Кавказе и в Крыму вместе с Раевскими и лишь к осени добрался до места своего назначения — пыльного бессарабского городка.

Вскоре кавказские восторги окончательно померкли, и навалилась скука.

Без бурной жизни Петербурга, без балов, салонов, азартных игр, споров до хрипоты и стихов, без внимания милых дам… Жизнь в проклятом городке казалась пресной и унылой. Ему казалось, что он увядает в этом мерзком болоте.

Единственное сильное чувство, которое осталось в его душе, — это была ярость. Внутри всё кипело. Он ненавидел этот город. Ненавидел тех, кто его сюда отправил. Ненавидел императора с его лицемерным «прощением». Ненавидел всех, кто посягнул на его священное право жить свободно.

Особенно его раздражала необходимость принудительно ходить на церковные службы. Ему хотелось разорвать эту удушливую тишину, плюнуть в лицо сонной провинции, заставить весь этот чопорный мир содрогнуться. Намеренная обязательная церковная служба, на которую его гнали во время недавнего Великого поста, всё ещё жгла изнутри протестом.

Он обмакнул перо в чернила. И начал писать — быстро, зло, но со всей полнотой своей гениальной души. Под его пером рождалась «Гавриилиада». Поэма, по сравнению с которой «Вольность» казалась детской шалостью. Кощунственная, дерзкая, богохульная, наполненная такой бесстыдной чувственностью, что от одного её чтения у цензоров случился бы удар.

Это был его крик души, протест против всего мира, наполненного ложью и лицемерием, который ненавидит правду.

Так считал молодой поэт, такова была его правда.

Вскоре из-под пера гения родятся и такие строки:

Проклятый город Кишинёв,

Тебя бранить язык устанет.

Когда-нибудь на старый кров

Твоих запачканных домов

Небесный гром, конечно, грянет.

А сейчас он встал, накинул сюртук и вышел — не оглядываясь, не предупредив никого, даже не закрыв за собой дверь.

Презирая все правила и ограничения, он, как вольный ветер, растворился в цыганском таборе, который свободно кочевал по Бессарабии.

Глава 7. Жорж Шарль Дантес

1833 год. Где-то в Пруссии.

Осень здесь в это не время года была просто наказание. Серое небо, серые дороги, серые лица. Дождь моросит не переставая, и кажется, что само мироздание забыло об этой земле.

Жорж Шарль Дантес сидел у окна и смотрел на улицу, по которой не проходил никто. Ему было двадцать два. Он был высок, светловолос, с голубыми глазами и той особенной складкой губ, которую женщины находили неотразимой. Но сейчас глаза его были пусты, а губы сжаты в тонкую линию.

Жизнь не задалась.

Всё, чего он касался, рассыпалось в прах. Сен-Сир — престижное военное училище, куда его устроил отец по протекции, — он так и не закончил. Его выставили с формулировкой, которую в семье старались не произносить вслух: «недисциплинированность, дерзость, неспособность к подчинению». На самом деле — лень, помноженная на уверенность, что мир ему что-то должен. Он пытался найти место в Париже, но Париж отторгал его, как отторгает инородное тело. Денег не было. Связей не было. Отец, небогатый эльзасский помещик, не мог содержать взрослого сына вечно.

Оставалась политика. Вернее, заговор.

Герцогиня Беррийская, мать юного претендента на престол, собирала вокруг себя недовольных. Дантес примкнул к ним из расчёта. Переворот в случае успеха решил бы всё: деньги, положение, будущее. Он поставил на карту всё, что у него было.

И проиграл.

Заговор раскрыли. Герцогиню арестовали. Её сторонники разбежались кто куда. Дантес бежал дальше всех — через границу, в Пруссию. Здесь, в захолустном гарнизоне, он числился на какой-то мелкой должности при штабе — не то писарем, не то адъютантом по особым поручениям, которых никому не требовалось. Ему платили гроши.

Но хуже долгов не было ничего.

Он проиграл в карты сумму, которую не смог бы вернуть и за десять лет.

Дантес сидел и смотрел на дождь. Завтра нужно было платить за квартиру, а у него в кармане не набиралось и десяти франков.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал он, не оборачиваясь.

Дверь открылась. Вошёл человек.

Он был невысок, сухощав, одет в тёмный дорожный сюртук без знаков отличия. Лицо его было незапоминающимся — из тех лиц, которые исчезают из памяти через минуту после того, как их увидел. Но что-то в его осанке, в манере держать голову, в спокойном, оценивающем взгляде заставило Дантеса насторожиться.

— Господин Дантес? — спросил незнакомец.

— Допустим. А вы кто такой?

Человек прошёл в комнату, не дожидаясь приглашения. Огляделся — бедный стол, бедный стул, бедный ковёр. Сел. Положил руки на колени.

— Кто я такой, вам знать не обязательно, — сказал он ровным голосом. — Гораздо важнее то, что я знаю, кто такой вы.

Дантес вспыхнул.

— Послушайте, сударь, — он встал, расправил плечи, попытался нависнуть над гостем, — я не привык, чтобы в моём доме мне задавали загадки. Вы извольте представиться или убирайтесь к чёрту.

Незнакомец не шевельнулся. Только поднял глаза — и Дантес осёкся. Взгляд у этого человека был такой, что слова застряли у него в горле.

— Господин Дантес, — произнёс гость тихо, почти ласково. — Если вы хотите дожить до глубокой старости, я настоятельно советую вам не задавать лишних вопросов. Сядьте. Замолчите. И слушайте.

Дантес сел. Сам не заметил, как.

— Благодарю, — сказал незнакомец. — А теперь я расскажу вам о вас.

Он помолчал, словно собираясь с мыслями.

— Вас зовут Жорж Шарль Дантес, барон д'Антес — именно так, с апострофом, хотя ваш отец добавил его к фамилии самовольно, без всякого на то права. Родились вы в Эльзасе, в семье небогатого помещика. Ваш отец — человек честный, но без связей, и всё, что он смог вам дать, — это место в Сен-Сире. Престижное училище. Блестящие перспективы. Любой на вашем месте вцепился бы в них зубами. Но вы из-за своих особенностей умудрились их упустить.

— Из-за каких таких особенностей? — перебил Дантес.

Незнакомец замолчал. В комнате стало тихо. Потом он повернул голову — медленно, как змея, почуявшая мышь.

— Если вы ещё раз посмеете меня перебить, — сказал он тихо, — это будет последним, что вы сделаете в своей недолгой и никчёмной жизни. Вам ясно?

Дантес кивнул. Горло пересохло.

— Так и быть, я отвечу на ваш вопрос, — продолжил гость. — Чтобы вы лучше понимали, с кем имеете дело. Вы обладаете редким даром очаровывать людей снаружи, будучи абсолютно пустым и безжалостным внутри. Вы патологический эгоист. Для вас не существует понятий «любовь», «дружба», «верность» — только ресурсы и помехи. Вы напрочь лишены способности сопереживать чужой боли. Чужая боль для вас — абстракция. Вы не чувствуете её. Вы не чувствуете вообще ничего, кроме собственного комфорта и собственного тщеславия.

Он говорил спокойно, будто зачитывал медицинский диагноз.

— При этом вы умеете носить маску. Вы красавец, вы весельчак, вы душа компании. Женщины от вас без ума — и вы этим пользуетесь. Мужчины доверяют вам — и вы этим пользуетесь тоже. Но маска сползает мгновенно, едва что-то угрожает вашему комфорту. Тогда перед людьми предстаёт жестокий манипулятор, который не остановится ни перед чем.

Он сделал паузу.

— Вы трус, господин Дантес. Вы обладаете наглостью авантюриста, но в критические моменты всегда прячетесь за чужие спины. Вы сбежали из Франции, когда запахло жареным. Вы оставили долги, которые не сможете выплатить. Вы предали товарищей по заговору. Вы — человек без чести, без совести и без будущего.

Дантес сидел бледный. Руки его дрожали.

— Надеюсь, вы поняли, — сказал незнакомец, — что я знаю о вас даже то, чего вы сами о себе не знаете. Я прекрасно осведомлён о вашем участии в заговоре герцогини Беррийской. Но это не самый страшный ваш грех. Самый страшный ваш грех — вы должны уважаемым людям очень приличную сумму денег и, сбежав из Франции, по-видимому, решили не платить по счетам.

Он наклонился вперёд. Глаза его сузились.

— Господин Дантес, вы что, забыли самое главное правило? Карточный долг превыше всего.

— Я… я… — заикался Дантес.

— Молчать! — голос незнакомца ударил, как хлыст. — Собака. Последний раз тебе говорю.

Наступила тишина. Слышно было только, как дождь барабанит по стеклу. Дантес вжался в стул, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Он ещё никогда в жизни не испытывал такого страха. Перед ним сидел не человек. Перед ним сидела судьба.

Незнакомец выждал паузу. Потом заговорил снова — ровно, деловито, почти ласково, будто ничего не произошло:

— Господин Дантес, я прекрасно знаю, что вы не сможете выплатить этот долг. Я также прекрасно знаю, что вы любите жизнь и мечтаете о роскоши и власти. Нам нужны такие талантливые люди, которые готовы рискнуть и пойти на всё ради своей мечты. Я предлагаю вам прийти на встречу к одному очень влиятельному и уважаемому человеку. Если вы ему понравитесь и будете делать всё, что он вам скажет, я обещаю: вы не только сможете вернуть долг, но и осуществите все свои мечты.

Он встал. Достал из кармана конверт. Положил на стол.

— Здесь небольшая сумма денег. И адрес. Время встречи указано внутри. Не опаздывайте.

Он направился к двери, но на пороге обернулся.

— Что скажете, господин Дантес? Вы принимаете моё предложение?

Дантес сглотнул. Голос вернулся не сразу. Он посмотрел на конверт, потом на гостя. В его глазах промелькнуло что-то — не благодарность, нет. Скорее, судорожная надежда загнанного зверя, которому неожиданно открыли дверцу клетки.

— Да… конечно, да… я вам премного благодарен…

— Вот и славно, — сказал незнакомец и вышел, не прощаясь.

Глава 8. Барон Луи Геккерн

1833 год. Пруссия.

В назначенный час Дантес стоял у дверей отеля.

Конверт, оставленный незнакомцем, он сжёг ещё в дороге, но адрес помнил наизусть. Отель был из тех, где останавливаются люди, не желающие, чтобы их имена значились в регистрационных книгах. Ни вывески, ни швейцара — только тяжёлая дубовая дверь, которая открылась прежде, чем он успел постучать.

Его ждали.

Дантеса провели в гостиную — тёмную, обитую бархатом, с камином, в котором потрескивали дрова. В кресле у огня сидел человек. Он был немолод — лет за сорок, — но держался с той особенной выправкой, которая выдаёт либо военного, либо дипломата. Лицо его было подвижным, глаза — внимательными, цепкими, а тонкие губы всё время чуть кривились в усмешке, словно он знал что-то такое, чего не знал никто. Барон Луи Геккерн, посланник нидерландского двора, — так значилось в его верительных грамотах. Впрочем, Дантес уже догадывался, что верительные грамоты — не единственное, что определяет статус этого человека.

— А, вот и наш юный друг, — произнёс барон, не вставая. — Садитесь. Ближе к огню. Вы проделали долгий путь.

Дантес сел. Барон смотрел на него — изучающе, как смотрят на лошадь перед покупкой. Дантес чувствовал этот взгляд и не знал, куда деть руки.

— Мне говорили о вас, — сказал Геккерн. — Говорили много и по-разному. Но я привык составлять собственное мнение. Расскажите о себе. Только, прошу вас, без романтических преувеличений. Правду. Я ценю правду.

Дантес начал говорить. Сначала неуверенно, потом — смелее. Барон слушал, не перебивая, изредка кивая. Когда рассказ дошёл до заговора, он усмехнулся. Когда до долгов — нахмурился. Когда до бегства из Франции — поднял бровь, но ничего не сказал.

— Любопытно, — произнёс он, когда Дантес замолчал. — Очень любопытно. Вы, как я погляжу, умеете нравиться людям. Это редкий дар. Но вы также умеете терять всё, что приобрели. Это дар менее ценный.

В какой-то момент Дантес вдруг понял, что барон смотрит на него иначе. Не как начальник на подчинённого. Не как вербовщик на завербованного. А как-то… теплее. Ближе. Рука барона задержалась на его плече чуть дольше, чем требовала вежливость. Голос стал мягче, интонации — интимнее. Дантес всё понял. На мгновение внутри что-то дрогнуло. Но он тут же подавил это чувство. Он знал правила игры. И сделал свой выбор.

На следующий день барон впервые назвал его «мой милый друг». И с этого момента всё изменилось.

— Мой милый друг, — сказал Геккерн, лениво перебирая волосы Дантеса, пока тот сидел у его ног на низком пуфе, — ты, верно, хочешь знать, как устроены дела?

— Очень хочу, — ответил Дантес.

Барон улыбнулся. Ему нравилось, когда его новый протеже смотрит с таким вниманием.

— Тогда слушай. Русские князья, мой милый друг, подобны сказочной антилопе из восточных сказок, которая выбивает из своих копыт золото. Они богаты и беспечны. Они приезжают в Париж, чтобы вкусить жизни, — и мы им эту жизнь предоставляем. Лучшие вина, лучшие женщины, лучшие карточные столы. Всё в кредит, разумеется. Под честное слово. А для тех, кто не может себе позволить приехать в Париж, мы организовали филиалы в их любимой России.

Дантес слушал, затаив дыхание.

— Мы даём им возможность вкусить и насладиться свободой Парижа в закрытых клубах. Хорошее вино, женщины и, самое главное, азартные игры. А за удовольствие, как известно, надо платить, мой милый друг.

Барон улыбнулся и продолжил:

— Схема такая. Мы приглашаем благородных господ на вечер к уважаемым людям. Отказаться от такого предложения они не могут — это расценят как неуважение. Затем мы предлагаем сыграть в карты. Отказаться они тоже не могут: в этом случае им придётся признать, что у них нет денег, либо признать, что они боятся их потерять. И тут самое смешное: мы активно поддерживаем миф о том, что бояться потерять деньги для благородного русского аристократа — ниже его достоинства. Понимаешь?

— Понимаю, — улыбаясь, сказал Дантес.

— Ну так слушай дальше, мой милый друг. Мы активно поддерживаем ещё и то, что благородный господин, играя в карты, не сомневается в честности своего оппонента. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Дантес и уже засмеялся в полную силу, не сдерживая себя.

Барон тоже засмеялся и продолжил:

— Волей богов им ужасно не везёт, и они проигрывают.

Оба мужчины разразились хохотом.

— Не может быть, чтобы всё было так просто.

— Милый друг, они не просто проигрывают. Они отдают нам всё. А когда заканчиваются деньги, они переписывают свои имения на нужных нам людей. А потом пускают себе пулю в лоб. Дворянин не может объявить себя банкротом — это бесчестие. Он должен либо отдать долг, либо умереть.

— Каким образом отдать долг, если его уже ободрали как липку?

Барон откинулся в кресле, не убирая руки с плеча Дантеса.

— Несколько лет назад в Париж приехал молодой русский князь. Совсем юный, лет двадцати. Красавец, богатырь, бас — как колокол. Он снял особняк на улице Сен-Жермен и закатил такой праздник, что весь Париж говорил о нём. Шампанское лилось фонтанами. Он дарил бриллианты актрисам, а лошадей — случайным знакомым. Всё это длилось — кажется, дней пять или десять, — но по размаху он переплюнул всех.

— Я слышал эту историю, — сказал Дантес.

— Именно, — кивнул Геккерн. — Но ты не слышал продолжения. А продолжение было таким. Вернувшись в Россию и вкусив прелести сладкой жизни Парижа, этот юный князь, подобно последнему пьянице, не мог остановиться. Он играл. Играл без ума, без счёта, без оглядки. И проиграл нашим людям совершенно невероятную сумму. Такую, что продажа имений не покрыла бы и половины.

— И что было дальше? — спросил Дантес.

Барон улыбнулся:

— А дальше, мой милый друг, было то, что он по совету бабушки умерил свой пыл — и через тройку, семёрку, туз чудесным образом смог отыграться и сохранить лицо. Понимаешь? Ему дали отыграться. Это была милость. А за милость нужно платить. И с тех пор он, как и ты, мой милый Дантес, верно служит нашему делу и прикрывает наш бизнес своим честным именем.

Дантес помолчал, переваривая услышанное.

— А моя роль? — спросил он наконец. — В чём будет моя роль?

Барон посмотрел на него долгим, ласкающим взглядом. Погладил по щеке.

— Твоя роль, мой милый друг, — быть бретёром.

— Бретёром? — переспросил Дантес. — То есть…

— То есть человеком, который наказывает тех, кто не готов платить по счетам, — пояснил Геккерн. — В Петербурге, знаешь ли, это случается часто. Оскорбление благородного дома и обвинение в том, что тут играют нечестно.

Дантес побледнел.

— Но позвольте, барон… дуэль — это смертельный риск.

Геккерн расхохотался. Смех его был лёгким, почти отеческим.

— Ах, мой милый друг, какая трогательная наивность. Кто сказал, что дуэль должна быть честной?