Змиева погибель. Книга 2. Утаенный меч

Вариса уже причесала и почти одела молодую княгиню, как позади охнула Евланья, раздались уверенные мужские шаги. Апракса обернулась – в горницу входил князь.

– Роман! – Апракса вскочила, в приливе восторга забыв о недомогании. – Ты пришел!

Он явился утром. Не ночью, тайком, а при свете дня, на глазах у всего двора. Покончено с «игрой в полюбовника», с тайными ласками мужа и жены в угоду злобной старухе!

Легкой птицей Апракса метнулась к нему, бросилась на шею и поцеловала. Ощутила, что муж какой-то не такой, деревянный: прикосновение к нему не вызвало обычного отклика, не пустило волну будоражащего тепла по всему телу. Сам же он вздрогнул и, взяв за руки, отодвинул ее от себя. Не выпуская ее рук, будто боялся, что опять кинется, уставился ей в лицо.

– Ты что… Апракса?

– А ты что? – Она смотрела на него в изумлении. – Что не так? Или бабка за ночь померла от злости?

– Как ты можешь? – Роман выпустил ее руки и отстранился. – Бабушка мне мать заменила…

– Да знаю я! Сто раз эту песню слышала! – Теперь Апракса не боялась высказать ему, что было на душе. – Как она рук не покладала, сладок кус не доедала, все с вами двумя нянчилась. Да теперь-то вы уже не дитяти, а мужи. И ты – мой муж, законный, венчанный! Больше-то не станешь тайком ко мне лазить, будто тать?

– И здесь тать! Что творится? Я с ума сбрел? Или вы все?

– Да что с тобой опять? Заколдованный ты, что ли? – Голос Апраксы зазвенел отчаянием, и Роман с ужасом вообразил, что и эта сейчас пустится в плач. Хоть святых выноси, да и сам уходи! – Как ночь, так лебедь моя белая, супруга желанная! А как день – ты снова как чужой, знать меня не хочешь, будто я не жена тебе, а нищенка с паперти! Уже дитя ждем, а ты все на бабку оглядываешься?

Изумленно глядя на нее, Роман поднял руки, будто хотел силой удержать на месте свою голову.

– Дитя?

– О Пречистая Матерь Божья! – Апракса сильно всплеснула руками. – Ты уж верно не в себе! Ты забыл? Я тебе говорила! Сколько раз!

– Ночь… лебедь белая?

Апракса не ответила, пристально вглядываясь в его изумленное лицо. Это был не тот Роман, которого она в последнее время так хорошо узнала.

– У тебя что… – севшим голосом прошептала она, – на день память отнимается?

– Память… о чем?

– О том… как ты… как мы… Ты бываешь у меня… каждую ночь… с Покрова…

Апракса прикусила губу. Упомянув Покров, вспомнила, что сделала ради своего счастья. Как кричала в печь: «Дым-дымок, чад-чадок…» Как заклинала огненного змия высушить сердце Романа и присушить к ней, жене законной. Огненный змий наказ выполнил. Но, похоже, он был властен над волей Романа только ночью. Днем тот становился собой, и… днем он не любил ее. Ни на волос любви не было в его изумленных глазах. Только безграничное изумление, неуверенность и тревога.

Вот в чем разница. Ночной Роман не имел и следа этих слабостей: он был веселым, уверенным, даже беззаботным. Предавался любви всей душой и всем телом, не держа и мысли о чем-то другом. Апракса всем существом ощущала, как он сливается с ней в единое целое, и это было главным ее блаженством.

Но этот, дневной Роман совсем не помнил того, ночного. Невидимая стена между ней и мужем была так ощутима, что Апраксу тянуло поднять руку и ее потрогать. Все как в первые дни и недели после свадьбы, когда она молилась… молилась всем святым, прося господа обратить на нее любовь Романа. Иичего не помогало, пока Мамышиха во сне не подсказала ей вернейшее средство.

Апракса смотрела мужу в глаза, и его взгляд возвращал ее в те ужасные недели перед Покровом. В душе у нее что-то рушилось – беззвучно и неудержимо. Растаяли те райские палаты, где она прожила все время своей начарованной любви. Роман околдован – он не стал бы прикидываться сейчас, наедине с ней, он и правда не помнит, что делает ночью. Чары любви действуют только во тьме. А днем он не притворялся перед бабкой и прочими – он правда не помнил… не любил ее. Напрасно она надеялась, что сумела завладеть его любовью. Им завладели чары. И навела их она сама.

Ослабели ноги, бросило в жар. Апракса отвернулась и села на неубранную постель. Не глядя, махнула Роману рукой: уходи.

И он исчез также тихо, как делал это на исходе каждой ночи.

***

В этот раз Романова княгиня не вышла ни к обеду, ни к ужину. Евланья забрала на поварне кое-какой снеди для нее и для себя со служанками, и никто не спрашивал ее, в чем дело: о беременности молодой уже знал весь княжий двор. Никто вроде бы не говорил об этом вслух, но такие вести распространяются по воздуху. Бабы только переглядывались за спиной Евланьи и значительно кивали друг другу, лицами изображая сочувствие.

– Храни госпожу нашу Апраксинью Святославну матушка Пресвятая Богородица, – шамкала вслед Евланье бабка Ануша.

Старая княгиня тоже засела у себя. Челядь ходила притихшая: все до последнего мальчонки знали, что ночью в горницах была какая-то заваруха, столкновение между старой княгиней и молодой, но никто так и не понял, в чем дело. Князь же при этом был? Значит, полюбовника никакого не нашли, старуха молодую напрасно обвинила, а та оскорбилась. Терем затих, ожидая грозы, челядь шныряла неслышно, без обычной болтовни. Роман с братом выходили в нижние палаты, Роман занимался обычными делами, держался спокойно. На его осунувшемся лице отражалась мучительная внутренняя тревога, однако даже Иерофей не решился его расспрашивать.

После ужина к боярину-кормильцу подошел Богдалец и шепнул:

– Госпожа зовет.

Иерофей уже знал: Богдалец теперь в подчинении у Феофании, госпожа – это старая княгиня. Вслед за неслышно ступающим за отроком боярин поднялся в покои. Думал по пути: невесть откуда взялся этот Богдалец, а так прижился: предан, вежлив, почтителен, сдержанно-приветлив, а как чуток! Никогда не топнет, дверью не хлопнет, голоса не возвысит, на глаза не лезет, а как понадобится – оглянись, и он тут. Слова дурного не скажет. Золото, а не слуга. Спросить бы, откуда явился и нет ли там еще таких. Но было в Богдальце что-то, что затворяло путь любопытству: он не лез в чужие тайны и тем закрывал дверь к своим.

Кланяясь, Иерофей отметил: Феофания не больна, но очень расстроена. Бледна, лицо отекшее, взгляд тусклый. Рядом с ней сидел отец Клавдий, ее духовник, – лет пятидесяти, из бывших гридей, отчего она ему доверяла, огрузневший, морщинистый. Блекло-рыжеватые длинные волосы были зачесаны назад от низкого покатого лба и собраны в хвост, густая борода темнее волос, а глубоко посаженные голубые глаза всегда хранили сосредоточенное и печальное выражение. Отец его был в числе тех гридей, что сорок лет назад погибли на Избоище вместе с отцом и братом самой Феофании, она вырастила мальчонку-сироту, отпустила сперва в гридьбу, потом в иночество, и в старости он взялся стеречь от погибели ее душу.

Феофания молча указала Иерофею на скамью, но вскоре пришлось опять встать: явились князь с братом. Всеволод был встревожен и явно растерян. Теми же воздушными путями до него дошло, что в спальне у снохи отчасти ожидали застать его самого. Взглянуть на Апраксу с похотливым помыслом ему и на ум ни разу не всходило, этим подозрением он был втайне оскорблен, но гневаться на бабку не смел и в душе возлагал вину на саму Апраксу. Она тоже ни разу не взглянула на него неподобающе, но дала ведь повод себя подозревать! Какой? Всеволод не знал, но помнил, как на третью или четвертую ночь после венчания обнаружил брата опять на прежнем холостом месте, а этому же должна быть причина!

Роман и начал говорить: княжеский долг его к этому обязывал, но понимал он не больше, а меньше прочих.

– Нынче ночью… – Он старался не смотреть на бабку и блуждал взглядом по горнице, не касаясь лиц, – у жены моей… кхм… – он прочистил горло, будто это слово там застряло, – застали… меня. Феофания Ростиславна меня винит, мол, я ей не сказал, что бываю… в тех покоях. Я… истинный крест… я не знаю. Я не… не собирался к ней бывать. Если вы все, – он все же глянул на бабку и Богдальца позади себя, – меня там видели… Коли я… снобродом5 заделался… я не ведаю. И бабки моей оскорбить… утаить… не хотел. Истинный крест.

– Ты не спал, Ромаша. – Феофания качнула головой. – Уж не знаю, в забвении ли ума ты к ней прибрел, но ты не спал. Бодрее был, чем иные посреди ясного дня. Говорил с нами. Гневаться изволил, что потревожили. Очами сверкал, что твой орел.

Роман сглотнул. Из утреннего разговора с женой он вынес главное: Апракса уверена, что он бывает у нее каждую ночь, и уже давно. Если с Покрова, то выходит больше месяца – уж скоро Четыредесятница6. И дитя княгиня понесла, весь двор знает. «Заколдованный ты, что ли? – крикнула она. – У тебя на день память отнимается?» При всей растерянности, эти слова Роман запомнил. Но оценивал их иначе.

– Помилуй мя, господи! – Роман опять перекрестился, собираясь с духом. – Уж нет ли… на мне ворожбы какой? Сдается, память у меня… на ночь отнимается, вот я и хожу… сам того не ведаю. А под утро к себе возвращаюсь, ложусь, засыпаю, а как проснусь – не помню ничего.

Он прикрыл глаза и сильно вздрогнул. Было еще кое-что, в чем он не мог сознаться. Но дрожь сотрясала его, как удары невидимого бича, от мысли, что ночью он, того не ведая, ложится в постель с мертвеницей. С тем ужасным телом, где сквозь высохшую кожу проступают кости. И не просто ложится – коли она понесла… При мысли об этом, о сотворенном им самим в забвении ума плоде мертвого чрева Романа так замутило, что он схватился за горло и с усилием сглотнул. Еще не хватало осрамиться в покоях у бабки…

Его признание встретили мертвой тишиной, и даже переглянуться слушатели решились не сразу. Феофания смотрела перед собой расплывшимся взором, шевелила губами, но даже молиться не могла. Ее это признание как дубиной по голове ударило. Она и раньше заподозрила, что сама приложила руку к нестроению в доме. Но она хотела повредить вронской невестке. И чары сработали, но как-то не так. Она хотела отвадить Романа от жены, но удается это только на дневное время.

– Может, это можно как-то… отчитать? – Всеволод первым нарушил молчание и посмотрел на отца Клавдия. – Отчитывают от снобродства?

– Матушка, где у тебя Евангелие? – обратился отец Клавдий к Феофании.

Старая княгиня была грамотна и сама когда-то читала Писание; уже много лет зрение ей этого не позволяло, и читал ей сперва сам Клавдий, а потом приводимый им степенный послушник Харисим. В последние дни в нем отпала нужда: Богдалец оказался грамотным и читал даже складнее послушника, сына боярского. Он и принес на стол тяжелую книгу из ларя в красном углу. Отец Клавдий было взялся, но сморщился – буквы расплывались, оглянулся в поисках Харисима, поглядел на Всеволода:

– Отроче, найди Матфея, четвертую главу.

– Позволь мне, отче, – тихо подсказал Богдалец и живо нашел. – Вот это место надобно?

И прочел гладко и нараспев, как не сумел бы Всеволод:

– «И изыде слух Его по всей Сирии: и приведоша к Нему вся болящыя, различными недуги и страстьми одержимы, и бесны, и месячныя, и разслабленныя: и изцели их»7.

– Это я что же… бесноватый? – Роман нахмурился.

– Нет, княже, – утешил его отец Клавдий. – Месячные, то есть сноброды, господом приравнены были к болящим различными недугами.

– Но тут же сказано про бесноватых.

– В тебе нет беса, а есть только расслабление памяти. Но без дьявола тут не обошлось, он на человека наводит смущение ума. Тебе, княже, молиться надо больше да причащаться. Я еще с владыкой поговорю. Ему виднее. Чтобы князь да в месячные… иначе лунаты… не слыхал я о таком. Всякий недуг духовный постом и молитвой изгоняется!

Феофания закивала, но ее остановившийся взгляд обращен был к собственному греху.

– Так… прежде чем князя в бесноватые рядить, давайте-ка вот что сделаем, – кашлянув, подал голос Иерофей, до того сидевший тихо. – Ты, княже, не помнишь, чтобы к жене ходил? Кто-то видел, как он туда идет?

– Никто не видел! – ожив, ответила Феофания. – Снаряжала я отрока, – она кивнула на Богдальца, – следить за ним… уж прости, Ромаша, но как я проведала, что она тяжела… Говорит, ни разу не видел, чтобы ты вставал и к жене шел.

– Так может, он и не ходит? – сказал Иерофей, и Роман вскинул голову, озаренный надеждой. – Давай-ка сделаем так. Нынче ночью ты, княже, возьми к себе в горницу кого… да хоть брата, и пусть он тебя стережет.

– Богдалец уж стерег, – напомнила Феофания.

– Мы вот что! – торопливо вставил Всеволод. – Я буду у Романи ночевать, глаз не сомкну, а вы нас снаружи заприте. И захочет, а не уйдет, даже пусть на меня дьявол сон наведет непробудный. Сноброды через стены и двери-то закрытые не проходят!

– Это ты, сынок, дело говоришь! – обрадовался Иерофей. – Запрем вас на замок, и сам я буду под дверью стеречь. Да одной двери мало. Надобно по всему терему, по двору даже надежных людей расставить, да тайком, без шума. Скажем, чтобы бдили да следили, а будет что странное – подымали бы шум.

– Ох, от людей слух пойдет, будто князь бесноват! – заохала Феофания. – Того еще позору нам не доставало!

– Про снобродство мы не скажем. Если к молодой ночью никто не придет… – Иерофей подумал, – то или князь у нас снобродит, или… или я уж не знаю какой бес.

Они еще потолковали, как лучше устроить дело, и разошлись. Князь разрешил привлечь еще несколько надежных людей: Иерофеева старшего зятя Ельдигу, Ратимира, Рагуила с Елимкой, Иванку Рябого, Макарку Корца, Лобыря. Сам пошел к себе в покои, Всеволод следовал за ним по пятам. Иерофей должен был тут же запереть их на замок, которым пользовались, если князь надолго уезжал.

Роман хмурился и подавлял дрожь. Кандалы бы железные согласился надеть, лишь бы сдержать месячного беса в себе!

Глава 6

К Ратимиру Иерофей зашел сам и тут же уехал назад на княжий двор – стеречь под дверью. Объяснился он очень коротко, но Ратимир живо уловил суть. Новостью для него беда не стала: побыв дружкой на Романовой свадьбе, он считал себя в ответе за хорошую жизнь молодых и пристально наблюдал за ними с первых дней. Человек любопытный и даже настырный, он через отроков и дворовых девок вызнавал обо всех слухах и сплетнях и что ни день подробно обсуждал их с Лексаной в доверительных беседах, которые, увы, мало что проясняли. В ночной дозор он снарядился охотно и быстро, но позаботился о подкреплении. Одного отрока он послал на Владычный двор, где проживал в избенке с женой и малым чадом отважный дьякон отец Арефа. Двух других с телегой – на Баранец, за дедом Фларем, велев привезти его волей иль неволей. Звали же старого увальня оберегать свадьбу, а он какого-то беса проворонил – пусть теперь сам и исправляет недосмотр.

Не собираясь тащить все это обчество в княжьи палаты, Ратимир договорился с Лобырем, что возьмет на себя двор. Жаль, некому было любоваться на этих трех богатырей: Ратимир с саблей наготове, отец Арефа – выше его ростом, но вдвое моложе и вдвое у́же в плечах, и замшелый старец Фларь с седой бородой по колено и с решетом в руках. В ранних сумерках предзимья Ратимир расставил свою рать по двору: Фларя – у ворот, отца Арефу – под навесом на длинном крыльце поварни, а сам устроился за погребом. Так они могли держать под надзором и ворота, и главные службы, и лестницы в терема. Иерофей заодно с Феофанией сомневался, что вне дома что-то произойдет: бес-то сидит внутри у князя. Но Ратимир в это не верил и ждал, что бес явится на княжий двор снаружи. Если он и впрямь бес – Фларь его увидит, а отец Арефа изгонит. Если же мерзавец окажется простым смертным – тут Ратимир полагался на собственную силу и отвагу, подкрепленные саблей.

***

Весь день Апракса пролежала в постели: ее немного лихорадило, немного мутило, не хотелось есть, не было сил что-то делать. После вторичного ухода Романа она опять легла. Желание показывать в платах свое торжество над Феофанией пропало начисто – да и где оно, торжество? Любовь мужа принадлежала ей только ночью, а днем он на самом деле, непритворно оставался чужим и холодным. Его взгляд и сейчас стоял у нее перед глазами: пристальный, будто он впервые ее видит, полный затаенного страха и даже отвращения. И это после того, что было!

И вот теперь они оба знают: он – что ходит по ночам к жене, а она – что его заставляют это делать чары, а не любовь. Нужна ли ей такая любовь? От досады Апракса велела запереть дверь в сени. С самой свадьбы она держала их открытыми, ожидая мужа. Больше она его не ждет. Если и явится, ведомый теми же чарами, то потопчется и уйдет восвояси. А она потом подумает, что ей делать и как жить дальше.

Только мысль о ребенке несла ей утешение. Пока тот сказывался лишь недомоганием, но это сын Романа, будущий князь! Если ей удастся доносить его и благополучно родить, то ее места как госпожи земли Плечеевской никто уже не оспорит, нравится им или нет!

И все же, несмотря на все обиды, засыпая, Апракса почти невольно мечтала: когда дитя появится на свет и Роману дадут его в руки, нежели сердце его не дрогнет, не обратится к той, которая…

Очнулась Апракса в темноте, среди тишины в тереме. Разбудили ее мягкие поцелуи горячих губ, скользящих по ее виску и щеке на шею, щекотка бороды. Ее облекало тепло крепкого тела, прижавшегося к ней сзади.

– Кто… – Апракса вздрогнула и вскинулась.

И услышала знакомый тихий смех, теплый и беззаботный:

– Индрик-зверь!

– Роман! – Апракса живо развернулась и села.

Конечно, это был Роман. Уже раздетый, он лежал рядом с ней, как все эти ночи. Такой же красивый, веселый и уверенный. И любящий.

– Что ты, как будто напугалась, лада моя? – Он поймал ее руку. – Или сон привиделся нехороший?

– Да… – пробормотала Апракса. – Нехороший…

– Ну, мы это живо исправим… – замурчал Роман и, приподнявшись, обнял ее, чтобы повалить на подушку.

Апракса не противилась, но и не обняла его в ответ. Когда он оказался здесь, вся ее решимость оттолкнуть его, отвергнуть наведенную любовь испарилась. Хотелось броситься в эту любовь, как в горячую воду с холода, раствориться в ее тепле, согреться и обрести уже привычное блаженство единения. Но гордость стояла на пути, и Апракса не знала, как ей быть.

Роман сразу заметил ее колебания; начав было ее целовать, почувствовал ее оцепенение и выпрямился, глядя ей в лицо.

– Что с тобой, лада моя? Тебе худо? До утра еще далеко, только полночь.

– Р-оман… – Апракса отдвинулась, вырываясь из его объятий, чтобы хоть как-то собраться с мыслями. – Ты не помнишь…

– Что я должен помнить?

– Ты утром приходил ко мне. Уже потом, как ушел. И ты… ничего не помнил. Ни как Феофания со своей ратью к нам сюда вчера ночью ворвалась, ни как ты здесь бывал. Совсем. И про дитя даже не помнил. Я поняла: на тебе чары. Ты только ночью… любишь меня.

Она замолчала в отчаянном колебании: рассказать, что сама наложила эти чары призыванием огненного змия, или этого Роман ей не простит? Никому не понравится, что его волю пытаются подчинить чарами, вырвать любовь силой.

– Я не хочу… – выдавила она. – Если нам бог не судил жить в любви… Не надо. Не ходи ко мне.

А ведь когда-то хотела его залучить сюда любой ценой. Но вот «любая цена» заплачена, а радости нет. Тогда томило одиночество, унижала заброшенность, а теперь гордость возмущается.

– Лебедь моя белая! – Ничуть не огорченный и не разгневанный, даже не удивленный, Роман ласково погладил ее по волосам и по щеке. – Не так оно все. Я не ночью околдованный. И впрямь на мне чары есть, только они на дневное время положены. Я ж рассказывал тебе: бабка моя к тебе еще до свадьбы ревновала. Хотела даже извести, со свету сжить. Да побоялась и вот чего надумала: чтобы ночью я, как сноброд, жил с тобой, дети чтобы велись, а днем чтобы не помнил о том, совета твоего не слушал, власть у бабки отнять не помогал. Потому я днем и забываю. А ночью спадают чары, и вот я здесь.

– П-правда…

У Апраксы задрожали губы: потянуло заплакать от жалости к себе, к ним обоим, но и от облегчения.

– Ну конечно! – Роман снова обнял ее, уложил, зарылся лицо в ее волосы. – Люблю тебя больше света белого, и то истинная правда!

Апракса обхватила его руками, впитывая ощущение его объятий, его щекочущей бороды на коже. Роман снова начал ее целовать, и теперь она охотно отвечала ему. Не то чтобы она сразу поверила, но приняла жизнь, где все было так, как он сказал. Сейчас, ночью, она может поверить. А днем еще подумает…

Хорошо, что она не приказала Евланье запереть дверь… Да нет, вроде же приказала… Или забыла? Или Евланья не стала запирать? Или отперла, когда услышала осторожный стук?..

***

– Баатюшки святы… святые светители… Святая Владычица наша Богородица, царица неба и земли…

В изумлении дед Фларь поднялся на ноги, хотя уже много лет вставал только с чьей-то помощью. Ратимир посадил его у ворот, на крыльце дружинной избы; ворота стерегли свои сторожа, а ему боярин велел следить, не появится ли какой бес. Кого именно ждут, не сказал. Дед Фларь, чье умение как свадебного берегуна оказалось под угрозой позора, хоть и бранился про себя, но бдил: то и дело осматривал двор, глядя через решето. Пора для наблюдений выдалась не лучшая: холодная ночь предзимья, резкий ветер, от которого стены княжьего двора мало защищали, то капли дождя, то острые мелкие снежинки в лицо. Неужели до утра тут куковать? Но уж до полуночи непременно – полночь всякого беса на волю выпустит.

Луны не было, и в кромешной тьме деду Фларю померещилось мерцание над кровлей терема. Первая мысль была: пожар! Хотел заорать, но опомнился: в такую пору если бы где внутри загорелось от печей или лучин, то повалил бы дым, он бы его учуял раньше, чем увидел огонь. А тут тихое, бездымное облако пламенных искр опускалось на кровлю откуда-то с вышины…

Так мерещится или нет? Вспомнив, зачем здесь сидит, дед Фларь поднял к лицу решето. Обычно он через него не видел вовсе ничего, но тут оно вдруг оказало свою волшебную суть: даже через сетку конского волоса вспышка ударила по глазам. Дед Фларь выронил решето, а в нем уже не было нужды: яркая молния скользнула среди черноты небес, громадный змий, сотканный из пламени, пал на крышу терема, живо скользнул по ней и втянулся в дымовую трубу. По ушам просвистело, прозвучал легкий шип, прошуршала огненная чешуя – и все стихло. Снова стало темно, и только ветер гудел между постройками.

– Охти мне! – Не сразу дед Фларь пришел в себя. – Отроки! Есть кто! Подсобите!

– Чего тебе, дед? – отозвался недовольный голос от ворот.

– Ратимира-боярина позовите! Скажите, видел я! Видел его, ворога нашего!

***

Евланью разбудил тихий, но настойчивый стук в дверь. От всех этих беспокойств она спала плохо и просыпалась от малейшего шума раньше, чем более молодые служанки. Прислушалась, не приснилось ли. Нет – в дверь из сеней постукивали и скреблись, будто и хотели, и боялись привлечь внимание.

Евланья выбралась с лавки, где спала, прошла по коврам к двери. Окликнула в щель:

– Кто там?

– Евланья, ты? – послышался в ответ шепот.

– Я. Кто там? Чего надо?

– Князь у вас?

– Нет у нас никого, – сердито ответила она. – Госпожа спит, не тревожьте ее.

– Точно ли нет? Впусти меня, это я, Богдалец. Я тихонько посмотрю – нет его?

– Да вы все сбесились! – яростно зашипела Евланья, борясь с искушением отпереть дверь, взять гладкого гаденыша за шиворот и потрясти. – То целой ратью врываетесь, теперь ты один лезешь! Грех вам к мужу с женой соваться!

– Так он там?

– Нет там никого, и дверь у нас заперта. Госпожа так приказала.

– Не отпирали никому?

– С вечера не отпирали. И не станем.

– Правду говоришь?

– Да я с чего я врать буду? Поди прочь! Свою княгиню стереги, а мою оставь в покое!

Мысленно плюнув, Евланья ушла к себе на лавку. В сенях было тихо, видно, Богдалец и кто там был с ним, убрались прочь. Опять князя ищут! Пусть бы у него в покоях искали! А ей госпожа велела дверь запереть, она и заперла!

Больше назло Богдальцу, Евланья все же встала, прокралась к дальней двери, приложила ухо к щели и прислушалась. Вроде голос… голос госпожи. Но с кем ей говорить, небось мерещится? Нет, опять ее голос, совершенно ясный. Не во сне ли говорит? Вот тишина… или не тишина, а кто-то ей отвечает, но голосом более тихим и низким… не разобрать.

В одном Евланья могла бы на кресте поклясться: никому она этой ночью дверь не отворяла, и попасть к госпоже никто не мог. С тем она и ушла опять на лавку, чтобы постараться заснуть.

***

Ко вторым петухам дед Фларь с его решетом получил существенное подкрепление. Возглавлял его сам Ратимир с луком в руках, рядом стоял Лобырь, тоже с луком, отец Арефа с чашей и кропилом. Ночь тянулась бесконечно – глухая осенняя темнота, способная заползать в глаза, уши, в саму грудь, как вода. Промозглый холод, колкие твердые снежинки, шелест несомых по земле бурых листьев. И там, в тереме – огненный змий! Лобырь не поверил деду, на лицах отроков тоже отражались сомнения, но Ратимир, лучше их знавший обо все событиях и подозрениях, живо собрал этот горшок из осколков.