Змиева погибель. Книга 2. Утаенный меч

Имелась у природы Ильяна еще одна сторона, над которой он также был не властен. Иногда ветер доносил до него зов чьего-то тоскующего сердца.

«Туча, когда не может снести дождя, зовет его, – объяснил как-то Елесе отец. – И душа бабья, когда не может снести своей любви горькой, зовет его. Он и дождь прольет, и душу успокоит».

«Но ведь говорят, та баба или девка, к которой змий летает, на свете не заживется, – с испугом сказала Елеса. – Он душу из нее выпьет».

«Бывает и так. Если у кого души иной не осталось, кроме любви, то и осушит до дна».

«Откуда же такая любовь? – Елеса всплеснула руками. – Кто же ее посылает?»

Ермолай слегка развел руками поднял глаза к небу, где как раз собирались серые тучи, небесные волки с огнем в пасти.

Кого он там высматривает, подумала Елеса. Огненного змия? Или бога? Но тогда она уже знала достаточно много, чтобы понимать: есть вещи, человеческому разуму неподвластные, и надо просто с этим жить.

***

Среди ночи Апракса проснулась от какого-то очень приятного ощущения. Оно властно вытянуло ее из вязкого сна про земляную могилу под травяной кровлей, но не сразу она поняла, что же это такое. Вроде бы она уже не спит, но приятные ощущения продолжаются. Постепенно, все яснее себя осознавая, она поняла – кто-то лежит в постели у нее за спиной и обнимает ее сзади.

Вздрогнула от испуга. Тут вздрогнешь, когда среди ночи рядом обнаружится невесть кто! Апракса дернулась, хотела повернуться, быстро решая, – закричать или нет? В передней горнице спят Вариса и Евланья с ее челядинкой Дукашкой, если она закричит, они услышат, а их крики услышат отроки внизу. Но если это все же сон – напрасно шум поднимет на весь терем.

– Тише, родная моя! – шепнул ей в ухо мягкий голос, и она ощутила на коже тепло чужого дыхания, и кто-то погладил ее по плечу. – Не бойся. Это я.

Апраксу еще раз пробила дрожь, но теперь от потрясения. Она узнала голос, но не поверила ушам. Это, должно быть, сон…

– Р-роман… Глебович? – шепнула она в темноту, не пытаясь повернуться, чтобы не разрушить сон, но объятия того, кто мыслился таким далеким, были крепкими и явственными.

– Я, моя желанная.

Это голос Романа! Да и кто еще мог бы сюда попасть? Неужели… помогло? Мельком вспомнилось, как она встала утром первой во всем Плечееве – еще в темноте, как затопила печь, как шептала в устье: «Дым-дымок, чад-чадок…» и прочее, как научила ее Мамышиха. Просила разжечь для нее сердце мужа, Романа Глебовича, чтобы не мог без нее ни есть, ни спать… ни днем при солнце, ни ночью при месяце… Днем она в муже никаких перемен не заметила, но вот настала ночь… и он здесь!

Апракса медленно перевернулась на другой бок, чтобы оказаться лицом к ночному гостю. Лампадка у Спаса угасла, ставни были закрыты, в кромешной тьме она не видела ровно ничего, но ощущала рядом, вплотную к себе, чье-то присутствие. Осторожно протянула руку и коснулась лица. Рука задрожала. Высокий лоб, ровный нос, бородка… Изгибы бровей, трепет ресниц. Потом невидимая рука бережно взяла ее руку и прижала пальцы к горячим губам. Одно это касание так потрясло Апраксу, ни к чему такому непривычную, – будто молния скользнула по каждой жилке, большой и малой, – что она отдернула руку.

– Как ты сюда… здесь… – едва владея голосом, шепнула она.

– Ну а где же мне быть, родная моя, как не здесь, подле тебя, жены моей любимой, венчанной! – В голосе слышалась ласковая улыбка, и Апракса почти видела ее мысленным взором.

– Что-то ты сюда не спешил! Три ночи пробыл, на лавку перебрался. А потом и вовсе… Со снятия венцов ни разу не заглянул сюда! Где же твоя любовь?

– Вот здесь. – Он снова взял ее руку и прижал к груди.

Через тонкую льняную сорочку Апракса ощущала тепло тела – жар его показался ей оглушительным и манящим, – и стук сердца. Стук этот так ее заворожил, что она замерла, не пытаясь освободить руку.

– Люблю я тебя, желанная моя, с того дня, как увидел во Вронске, в соборе. Помнишь? Ты стояла впереди и меня не видела, а потом обернулась… Я в глаза тебе взглянул и понял: вот оно, счастье мое вечное.

– Но почему ты… так долго не приходил?

Апракса все это помнила, и воспоминание оживило ее долгое напрасно ожидание, разбитые надежды на счастье, боль незаслуженной обиды, тоску заброшенности.

– Ох, родная моя. – Ночной гость выпустил ее руку и сам ласково провел по ее волосам и виску. – Сама видишь, что у нас в дому творится. Феофания свет Ростиславна не может примириться, что я девушку из рязанского рода взял. Остуду наводит. Не велит мне тебя любить, проклятьем грозит. Что мне делать – она мне и брату мать заменила, не могу с ней жить, как с врагом. Она стара, надобно уважить и причуды. До того вот дошло, что к жене венчанной в ночи пробираюсь, аки тать или полюбовник какой.

Он негромко засмеялся, и от его смеха, от мысли, зачем к женщине ходит полюбовник, у Апраксы жар бросился в лицо. И это был какой-то другой Роман, какого она еще не знала, – слишком горячий, слишком телесный, уже вовсе не похожий на лик святого Бориса. Они почти не касались друг друга, но лежали совсем рядом, Апраксу пронизывало тепло его тела, и это было совсем не так, как она, бывало, ночевала с кем-то из сестер. От этого в каждой жилке ощущалась какая-то новая жизнь и жажда.

– Я знаю… – пробормотала Апракса, стараясь уйти от этих мыслей, пусть и не греховных – это ее законный муж, – но непривычных и смущающих. – Она же меня в Георгиевский монастырь возила. Могилу мне показывала… брата своего. И то пятно на полу. Ты же видел его? Я от того ужаса долго еще опомниться не могла.

– Да ну? Расскажи.

Апракса принялась рассказывать о том дне, как мечтала рассказать еще тогда. Не то чтобы надеялась открыть Роману что-то новое, но так приятно было знать: ему не все равно, что у нее на сердце, он разделяет с ней ее ужас и сожаление. Пока она говорила, он снова взял ее руку и приложил к своей груди, потом стал мягко целовать ее, слегка щекоча усами. Мысли разлетелись, и Апракса замолкла на полуслове.

Повисла тишина; Апракса слышала стук своего сердца и ощущала тепло Романовой руки. Потом он мягко взял ее за плечи и уложил на спину. Склонился над ней и прижался щекой к щеке. Она не видела этого, но ощущала, как его борода касается ее лица. От непривычности и силы этих ощущений у нее кипела кровь; было и мучительно, и тревожно, и отрадно. Она знала: ее долг – покоряться ему, и всем существом она жаждала этот долг выполнить.

– Желанная моя… – шепнул ласковый голос, а потом мягкие теплые губы прижались к ее губам.

Апракса замерла и невольно закрыла глаза – хотя для взора ничего не изменилось. Она не знала, что делать, это было совсем не похоже на поцелуи родных или на Пасху, когда ее целовали разные люди, обмениваясь красными яйцами. Его губы сперва мягко гладили, потом прижались крепче, раскрывая ее рот. Апракса вздрогнула, пронзенная мощным, незнакомым порывом, – и тут прокричал петух.

От крика Роман тоже вздрогнул и приподнялся. Шумно выдохнул с досадой. Апраксе показалось, что в темноте мелькнули искры, но среди прочего это не слишком привлекло ее внимание.

– Пора мне, родная! – с сожалением сказал Роман. – Как бы не увидели меня здесь. Узнает матушка Феофания – и на тебя, и на меня осерчает, жизни нам не даст. Ты смотри – никому ни слова, что я у тебя был. Увидимся в палатах – виду не подавай, держись как обычно.

Он встал с постели, и Апракса потянулась за ним.

– Ты еще придешь?

– Приду, родная. Как смогу проскользнуть – так и буду снова у тебя. Смотри – никому!

Он неслышно шагнул к двери. Апракса прислушивалась, ожидая скрипа двери и звука шагов. Ее лица коснулся порыв теплого воздуха, хотя от раскрытой двери следовало ожидать потока прохлады. И больше ничего.

– Роман! Ты здесь? – прошептала она, как когда-то в первые ночи замужества.

Та же тишина в ответ. Но теперь все изменилось. Чувствуя, что уже одна здесь, Апракса снова легла лицом в подушку, где лежал Роман, прижалась к ней грудью. В душе волновались чувства, в теле бурлила кровь. То, что именно сейчас ему пришлось уйти, принесло ей и облегчение, и разочарование. Еще немного времени – и она стала бы ему настоящей женой.

Но сильнее всего были ликование, облегчение, и они крепли, смывая все остальное. Роман ее любит! Это все бабка, грымза старая, ее счастье хочет загубить! Она уже не одна, она не заброшенная нелюбимая жена! Роман хочет быть с ней – и будет. Все станется, как она мечтала. Они сделаются настоящей четой, проживут в радости и согласии. Душой и мыслями Роман с ней каждый день и каждый час, и от этой мысли Апракса чувствовала себя в десять раз сильнее и увереннее прежнего. Жизнь ее обрела прочную опору – как и должна была обрести в этом браке. Долгожданное ощущение любви поднимало душу, как будто у той вдруг развернулись мощные орлиные крылья. Все ее горести остались далеко внизу – и сама прежняя Апракса, одинокая и несчастная, скорчилась где-то на дне оврага, а нынешняя парила над ней ликующей орлицей.

Он снова придет. Следующей же ночью. Апракса поцеловала подушку и с ощущением нового блаженства во всем теле прижалась к ней щекой.

Глава 3

Впервые заподозрив истину, Феофания отмахнулась: да нет, не может быть. Но стала приглядываться, и подозрения окрепли. День за днем она пристально наблюдала за Апраксой и убеждалась: нет, это не случайное недомогание, не то чтобы невестка поела чего-нибудь не того. Молодая Романова княгиня с трудом поднималась по утрам, заставляла старуху ждать, но на попреки отвечала равнодушным молчанием, а то и насмешливым взглядом блестящих глаз. Феофания чутьем понимала: невестка перестала ее бояться и даже почитать, вот-вот при челяди дерзить начнет. Пора, конечно, шла тяжелая: осень все глубже затягивала мир во тьму, все позднее приходил серый рассвет, холодный ветер нес последние желтые листья, ночами в оконца упрямо стучался дождь, и по утрам даже на мостках княжьего двора чавкала под ногами слякоть. Но разве это повод в постели разлеживаться, когда за хозяйством глядеть некому? Однако и не похоже было, что вставать вовремя молодой княгине мешает сладкий сон. По утрам она бывала бледна, вяла, похудела, и несколько раз Феофания замечала, что ее тошнит. Тогда ей и пришло впервые в голову: да что она, будто затяжелела? Сперва Феофания отмахнулась от этой мысли как от совсем нелепой, но другого объяснения не нашла.

Промучившись несколько дней, Феофания позвала к себе Евланью.

– Что это, матушка, – старая княгиня строго воззрилась на боярыню, – госпожа у тебя вроде как нездорова? Бледна, пищу в себе не держит, худеет. Что это с ней?

Евланья ответила не сразу; глубоко вздохнула, метнула взгляд на икону в углу. Потом дерзко глянула на Феофанию:

– Может, и нездорова. Оно бывает… с молодухами.

– Что – бывает? – настаивала Феофания. – Какая-такая хворь с ней приключилась? С чего?

– Как – с чего? – выразительно удивилась Евланья, и Феофания отметила, что боярыня вронская как-то чересчур смело с ней держится. – Чему ты, госпожа, дивишься? Апраксинья Святославна – мужняя жена. Послал бог радости. Будто не знаешь, как оно бывает!

– Она что… – Феофания не верила, что поняла намеки, хотя они были яснее ясного дня. – Она что… дитя понесла?

– Ну и что же? Так ей и положено. Так господь велел: плодитесь, мол, и размножайтесь. И в Псалтири сказано: достояние Господне сынове, мзда плода чревного. Яко стрелы в руке сильного, тако и сыновья… блажен человек, который наполнил ими дом свой… или колчан. – Не сильная в Писании, Евланья сбилась, но это ее не смутило. – Радость большая для князя Романа!

Феофания только сглотнула и, с остановившимся от потрясения взором, как никогда напоминала огромную жабу в шитом очелье с длинными рясками. Евланья взглянула на нее свысока, с торжеством. Готовясь сделаться матерью Романова наследника, Апракса обрела силу, и теперь даже старуха Феофания не могла с ней тягаться.

– Р-Роман… знает? – прошептала Феофания.

– Я не ведаю, – со сдержанной гордостью ответила Евланья. – Это они с госпожой сами промеж себя… как мужу с женой положено.

– Ступай! – Феофания махнула на нее рукой.

Когда Евланья ушла, она кивнула Лиске:

– Князя ко мне позови.

Роман был дома и явился скоро. Поклонился бабке, она молча указала ему на скамью. Он сел, зажал руки между колен, на лице его промелькнула тоска. Феофания вгляделась в его четкие черты, красотой которых так любовалась прежде: внук тоже был бледноват и смотрел потерянно. Неужели и впрямь они двое… друг другу спать по ночам не дают?

– Так… – Феофания сглотнула, не решаясь сразу начать разговор, но пересилила себя. – Ты что же, сынок… поладил с женой-то?

У старухи сел голос. Роман в удивлении взглянул на нее:

– Да мы не ссорились. Ровно живем… все ладно.

– Ладно? – просипела Феофания; ей хотелось кричать, но голос не возвращался. – Ты… ночью… бываешь у нее? Бывает между вами… что надобно?

Роман широко раскрыл глаза.

– Н-ночью… – Он выглядел испуганным, будто его винили в чем-то ужасном. – Я… Ч-что тебе до того, госпожа моя?

– Бываешь у нее или нет? – каким-то диким, сиплым и визгливым голосом выкрикнула Феофания. – Отвечай!

На миг она вновь увидела в Романе шаловливого мальца лет семи, которому иной раз так тянуло наподдать. Вот бы и сейчас, хоть он на голову выше ее.

Роман от удивления даже встал: лет пятнадцать он не слышал, чтобы старая княгиня кричала на него или брата. Разве что на челядь.

– Это… – Он тоже сглотнул, собираясь с духом. – Мое дело, госпожа. Я уж не отрок… отчет давать.

Едва ли за всю жизнь он хоть раз отказался давать бабке отчет в чем-либо, что она желала знать. Но сейчас он понял ее совершенно превратно: ему казалось, бабка наконец прознала, что он ни разу не был у жены в постели, и собирается бранить его за это. За прошедшие дни – а их набежало уже месяца на полтора-два – он свыкся со своим странным браком, привык даже к мысли, что под действием чар его жена, днем живая, ночью обращается в мертвую. Какой-то мутный, вязкий застой воли мешал ему дажа задаться вопросом, не собирается ли он прожить в таком полусупружестве всю жизнь. Но этот же застой делал разговор об этом с кем-либо, и с бабкой тоже, вовсе нежеланным.

– Не к лицу тебе, госпожа, в такие дела входить, – твердо ответил Роман. – Ты стара, твое дело молиться.

И пошел прочь.

«Да дурень ты, она тяжела!» – хотела крикнуть Феофания, но осеклась, не спросив: от кого?

Что, если Роман и правда бывает у жены по ночам? Что, если Апракса тяжела от мужа и он уже об этом знает? Это крушение всех ее замыслов, всех надежд, всех трудов! Какой грех на душу взяла – и все зря?

Когда внук ушел, а Лиска поднесла воды, Феофания выпила, перекрестилась, пробормотала молитву и постепенно успокоилась. В мыслях немного прояснилось. Если бы Роман бывал у жены и она понесла от него – чего таиться? Длительных постов после свадьбы не было, и даже если и в постный день дело случилось, то не высчитать. Почему он не мог просто сказать ей «да»? Чего бояться, речь о жене, не о девке горничной. И не так князь юн, чтобы стыдиться законного дела. Скорее гордиться должен, радоваться, что бог послал наследника стола плечеевского.

Феофания с самой свадьбы старалась не думать, что своими руками навела остуду между молодыми. Она и сейчас не думала о том махоньком узелке, что Лиска принесла ей от Агнеи, миловской ворожейки, а она самолично в ночь перед венчанием зашила в подушку будущей невестки. Если бы нашли – поднялся бы шум. На княгиню, конечно, никто подумать не посмеет, но до нее дошла бы весть о такой находке. Надо думать, поклад на месте и дело свое делает. После свадьбы Феофания раз-другой тайком допрашивала Богдальца и от него знала: Роман ночует в своих покоях один. Она думала, что оно так и продолжается. И вот извольте – Апракса тяжела!

В этот день Феофания увидела Апраксу вечером, за ужином в столовой палате. Та взглянула на нее смело, с торжеством. Знает, конечно, от Евланьи, что Феофания разгадала ее тайну, оттого и смотрит свысока. И не стыдится ничуть! Феофания даже растерялась внутренне, хотя сохраняла обычный повелительный вид. С удвоенной зоркостью следила, как Апракса разговаривает с Романом. На вид между ними все ровно, чинно, любезно. Ни гнева, ни досады не было в его глазах, устремленных на жену, но любви и радости Феофания тоже не приметила. Так он не знает? С чего тогда Апракса от него таится? Может, все-таки он-то и ни при чем?

Феофания и так от старости плохо спала, а в эту ночь даже не пыталась задремать, все думала, привалившись спиной к подушке и глядя на огонек лампадки перед Николой Угодником. Апракса беременна – это несомненно, раз Евланья уверена. Но если не от Романа… то от кого? При всей своей неприязни к рязанскому роду Феофания не могла отрицать, что княгиня Варвара дочь воспитала как подобает. И все же та согрешила! Не сумела мужу полюбиться, так нашлось, кому ее утешить. Если только довести до Романа, что жена понесла от прохожего молодца… Этого он не стерпит, Апраксы в Плечееве более не будет. Пусть отправляется с позором назад во Вронск и там своего приблудыша рожает!

Но от кого же? Ночью в тереме чужих не бывает, а днем Апракса весь день на глазах. Это кто-то свой. Но, хоть на княжьем дворе мужского пола обитало достаточно, Феофания тыкалась мыслью, как слепая, и никого не могла выбрать. Уж она-то всех тут знает, как облупленных, но кто бы осмелился забраться в спальню к молодой княгине? Да кого бы она допустила к себе? Гордость-то она помнит, и богомольная, ни одной обедни не пропускает. Ни с кем Апракса дружбы не водит, разве что с Игнашкой-ключником всякий день толкует о припасах. Да уж не Игнашка это. Отрок, должно быть, пригожий, сын боярский… Кто же у нас тут на рожу-то хорош? Неужто Богдалец! Пусть Богдалец оказался бы… даже пусть Всеволод! Пусть бы даже другой внук согрешил со снохой, главное, есть законный повод избавиться от вронской девки… Только доказать… уличить… выследить…

И обдумывая, как бы незаметно проследить, кто бывает у Апраксы в покоях, Феофания наконец усмирила душевную бурю и стала засыпать.

***

– Твоя бабка прознала, – той же ночью сказала Апракса. – Евланью допрашивала, а на меня только глазами зыркала, прямо спросить не решилась.

– Обрадовалась, что правнучок будет? – усмехнулся Роман.

– На радостную не похожа была. Могла бы – живьем меня заглотнула, змеиха старая… Что ты?

Апракса держала руку на груди Романа и при этих словах ощутила, как он вздрогнул.

– Тревожусь за тебя! – Он повернулся со спины на бок, чтобы оказаться к ней лицом, и прижался лбом к ее лбу. – Родная моя, горлинка моя белая, в тебе вся жизнь моя и вся радость. Горько мне, что моя же бабка тебе добра не желает.

– Она ничего мне не сделает! – Апракса положила руку ему на шею и тихо засмеялась. – Лишь бы ты меня любил, а бабки я не боюсь. Пусть теперь она меня боится.

Апракса поцеловала его, и он повалил ее спиной на подушку. Какое-то время они дурачились, потом Роман снова лег на спину, заставив Апраксу положить голову ему на грудь. Она лежала, слушая, как стучит его сердце, впитывая тепло его тела, наслаждаясь каждым вздохом. Его телесное тепло было необычайно сильным, такого она не замечала ни у кого другого, и это необычайно нравилось ей. Что ей до злобной бабки? Феофания волновала Апраксу не больше, чем старая ветошка, заброшенная в угол. Миновал ее век, оттого и злобится, да зубы выпали. Сила теперь была на стороне Апраксы, вся, сколько есть. Любовь мужа делала ее неузвимой, а будущий ребенок, будущий князь Глеб Романович, уже скоро обеспечит ей почтение всей земли Плечеевской. Конечно, она знала, как его будут звать, – по деду, чье место на столе он займет со временем.

С той ночи после Покрова Роман приходил к ней постоянно. На следующую ночь она ждала, с трепетом и радостью, опять, как после свадьбы, ловила слухом малейший скрип в тереме, но все же заснула, а проснулась уже в его объятиях. Больше не удивляясь, повернулась и сама потянулась к нему с поцелуем, обхватила за шею и крепко прижалась. Завладев наконец сокровищем его любви, она бросилась в это счастье, как в омут, без оглядки. Роман оставался у нее до третьих петухов, но все же ушел тайком, не желая, чтобы люди видели. Даже Апракса не поняла, как он исчез: к этому часу и лампада догорела, а осенняя предутренняя тьма еще была густой. Ни звука шагов, ни скрипа дверей, только волна тепла по горнице…

Однако для Варисы, а затем и Евланьи тайна перестала быть тайной в то же утро. Апракса сама переменила сорочку на чистую, но на снятой Вариса заметила размазанные розовые пятна. Застилая постель, обнаружила и другие следы и пришла в изумление: значит, не «краски» у госпожи!

– Роман Глебович приходил ко мне, – ответила Апракса на ее изумленный взгляд, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без торжества и ликования. – Все теперь между нами идет, как должно. Но ты смотри, не болтай по терему. Никому нужды нет, что у нас тут, поняла?

– Да как же он… – пробормотала изумленная Евланья, когда великая новость до нее дошла. – Мы же в передней горнице спим, как он мог мимо нас проскользнуть… Ты слышала его?

Вариса только головой покачала, в глазах ее было то же недоумение. Дукашку они не спрашивали: та всегда спала мертвым сном и еще сама храпела.

– Роман Глебович не хочет, чтобы его бабка ведала, – объяснила им Апракса. – Она мне зла желает, ему проклятьем грозит. Незачем ей знать, что у нас все сладилось. А если кто в тереме пронюхает, ей тут же и доложат. Молчите, а то она придумает, как нас развести.

Они обещали молчать, и постепенно изумление сменилось радостью. Апракса расцвела, уверенная в любви мужа и в будущем благополучии своего супружества. Роман говорил, что им только дождаться, пока бабка уберется в свой монастырь, и тогда уж, когда Апракса останется единственной госпожой и хозяйкой, таиться больше будет незачем. А пока они даже забавлялись тем, что он пробирается к ней в глухой тьме, тайком, будто тать или полюбовник, старались не шуметь, унимали смех, говорили полушепотом. Евланья и обе челядинки так ни разу и не сумели увидеть, как Роман приходит или уходит, и заподозрили, что в опочивальню есть такой-то тайный ход, им неизвестный. Ну а что еще подумать? Не через стены же проходит!

Сам Роман соблюдал тайну безупречно. Ночью он внушал Апракса не подавать вида, что они встречаются без посторонних глаз, и в столовой палате или в церкви смотрел на жену учиво, но невнимательно, безразлично. Голос его был ровен, без той нежности, с какой он говорил с ней по ночам. Апракса старалась держаться так же, но порой бросала на него горячий, восхищенный взгляд, полный любви; тогда он быстро отводил глаза, будто обжегся. Днем это был как будто другой человек! Ночью, при свете лампадки, он казался ей намного живее и красивее, чем днем. Надо думать, тоже не высыпался и оттого был таким вялым.

Для Апраксы теперь настоящая жизнь приходила ночью. Днем она кое-как управлялась с хозяйством, а попреки Феофании не огорчали ее, а скорее даже веселили. Ворчи, старуха, что тебе еще остается? Зато ночь была временем счастья: они с Романом любили друг друга, подолгу разговаривали, и теперь она свободно рассказывала ему обо всех своих чувствах, мыслях, надеждах. Рассказывала о жизни во Вронске, о том, как Мария испугалась этого брака – за что Апракса теперь была ей вдесятеро сильнее благодарна, – как родители сомневались, отдавать ли дочь в Плечеев. Однажды чуть было не рассказала про исчезновение Мамышихи, но все же не решилась. Роман, конечно, не верил, что в его жене таится зло и что это она вызвала все те пугающие случаи на свадьбе, но зачем открывать ему, что какие-то чары и впрямь близ нее ходили?

– Тогда на свадьбе сама бабка моя и и учудила! – смеясь, рассказал ей Роман, когда на третью или четвертую ночь Апракса настолько освоилась, что осмелилась заговорить об этом. Набраться смелости ей пришлось: она помнила, как в самую первую ночь после венца Роман отшатнулся от нее, когда речь зашла о том колдовстве. – Вивея ей нашла колдовку какую-то, где-то тут в селах под Плечеевом, и та колдовка ей поклады прислала: горох наговоренный, уголь и кость мертвяцкую. Она это все в палатах и в телеге спрятала, вот оттого и мыши по столу побежали, и заяц с барана величиной возник, и поросенок жареный Иерофея яблоками заплевал!

Апракса хохотала в подушку, чтобы в тереме не услышали, и теперь ей вовсе не было страшно. Пока Роман рядом, ей нечего бояться.

– Да нельзя же бабку перед людьми колдовкой вставить, всему нашему роду будет позор. Сорок лет ее здесь верховной владычицей почитали, а теперь ей дорожка в келлию, к чему напоследок позорить старуху? Вот и молчу. Пусть уж там перед богом в своих грехах кается. Но коли будет вредить тебе, угрожать – я знаю, где эти поклады сыскать.