Второй шанс. 30 лет спустя

Я выхожу из дома, сажусь в такси. Дождь. Город серый, мокрый, как моё настроение. Я смотрю в окно на проплывающие улицы, на людей, которые куда-то спешат, и чувствую себя призраком. Я есть, но меня нет. Я вижу мир, но мир меня не видит.

В аэропорту — суета. Очереди, суматоха, детский плач, объявления. Голос в динамике — женский, с приятной картавостью — объявляет задержку рейса. Я вздыхаю. Два часа в этом аду. Я иду в бизнес-зал, потому что могу себе это позволить. Моя карта — платиновая, дорогая, премиальная. Плата за мои нервные клетки.

Я заказываю американо. Остывший. Горький. Я пью его, и он такой же безвкусный, как моя жизнь.

Я смотрю в телефон. Социальные сети. Её страница. Открытая, наглая, полная селфи и цитат про любовь. Она выкладывает фотографию своих ног в новых туфлях — красные, с острыми носами. Подпись: "Он сказал, что я самая красивая. И это не лесть, а факт".

Я захлопываю приложение. Мои пальцы дрожат.

Я не ревную. Честно. Я уже перегорела. Я смотрю на это и чувствую только пустоту. Глухую, звенящую, как в ушах после оглушительного взрыва. Я не хочу его возвращать. Я хочу, чтобы всё это кончилось. Но как это "всё" кончится, если у меня больше ничего нет? Ни любви, ни надежды, ни даже злости, которая могла бы меня разбудить.

Я поднимаю голову и смотрю на витрины магазинов. Дорогой бутик. Мужской, отутюженный, пахнущий деньгами. И в этом отражении я вижу его.

Мужчина. Высокий, седина на висках. Широкие плечи, дорогой костюм, который сидит как влитой. Говорит по телефону, резко, с металлом в голосе. Его лицо — жесткое, с мощной челюстью, хмурыми бровями. Он выглядит как человек, который привык командовать, брать, иметь.

Я смотрю на него без интереса. Просто ещё один успешный мужчина в аэропорту. Их тут тысячи. Они все одинаковые — занятые, нервные, с деньгами и проблемами.

Но что-то заставляет меня обернуться снова.

И в этот момент он поворачивается.

Я смотрю в его глаза. Серые. Стальные. С жёлтыми искрами, которые я помню до сих пор, хотя прошло тридцать лет. Тридцать лет, Карл! Откуда это внутри меня — этот толчок, этот удар под дых?

Я застываю. Моя чашка с кофе застывает на полпути к губам.

Я узнаю его.

Я бы узнала этот взгляд где угодно. Через тысячу лет. После тысячи мужчин. Это он. Константин. Человек, который сломал меня, даже не прикоснувшись. Человек, который был моей первой любовью и моей первой болью. Человек, который смотрел на меня тогда, в далёком детстве, как на пустое место.

И теперь он смотрит на меня. И я вижу — он меня узнаёт. Его лицо меняется. Сначала недоверие, потом удивление, потом — что-то тёплое, почти нежное, что заставляет моё сердце, которое я считала мёртвым, пропустить удар.

Он опускает телефон. Его глаза скользят по мне. По моей шее, по плечам, по тому, как я сижу. Я вижу мужскую оценку. Я — красивая женщина для него. Я не "малявка".

Он идёт ко мне.

— Не может быть, — говорит он, и его голос — низкий, бархатистый, с хрипотцой — врезается в меня, как нож в масло. — Дина? Диночка... малявка?

Я открываю рот, чтобы ответить. Хочу сказать: "Здравствуй, Костя. Как жизнь?" Или что-то острое, колкое, в моём духе. Но вместо этого я выдыхаю:

— Костя...

Мой голос срывается. Я краснею. Сорок четыре года, мать твою, я краснею, как та дура в малиновых кустах.

Внутри меня, в той самой пустоте, что я носила как крест, вдруг вспыхивает искра. Маленькая, опасная, неправильная.

Он стоит передо мной, и я чувствую запах его одеколона — дорогой, древесный, с нотками кожи. Это не тот запах, что тридцать лет назад, но под ним — я чувствую, я знаю — та же самая мужская терпкость, от которой у меня подкашиваются ноги.

Я — сломанная кукла, которую выбросили на помойку.

Но почему я вдруг хочу, чтобы он меня починил?

Или сломал окончательно?

Я не знаю ответа. Я только смотрю на него и молчу.

А он улыбается той же кривой усмешкой, что и тогда, в далёком четырнадцатом лете.

— Ты изменилась, — говорит он. — Сильно. Ты не малявка.

— Я знаю, — отвечаю я, и в моём голосе появляется сталь. — Я выросла, Костя. Ты опоздал на тридцать лет.

Мы смотрим друг на друга. Между нами — целая вечность разбитых жизней, чужих постелей, невысказанных фраз. Дождь за окном барабанит по стеклу. Где-то объявляют посадку.

Но я никуда не хочу улетать.

Глава 3. Железный человек

Константин, 59 лет. Настоящее время.

Я ненавижу аэропорты. Ненавижу эту стерильную суету, эти очереди, этих людей, которые бегут, как будто от этого зависит их жизнь. Ничто не зависит. Ничто уже давно ни от кого не зависит. Я знаю это лучше всех.

Мне пятьдесят девять. Через год — шестьдесят. Я смотрю на это число и не верю. Внутри мне всё ещё тридцать, а то и двадцать пять. Я встаю в пять утра, бегаю десять километров, жму лёжа сто пятьдесят килограммов. Моё тело — моя гордость, моё оружие, моя защита. Я могу обвести вокруг пальца любого тридцатилетнего мальчишку. Мой пресс — кубиками, плечи — как лопаты. Я владею сетью фитнес-клубов по всей стране, я знаю о железе больше, чем любой тренер в моей сфере. Я железный человек. Так меня называют. Так я сам себя называю.

Но железо ржавеет. Я чувствую это по утрам, когда просыпаюсь и суставы ноют. Я чувствую это по ночам, когда не могу уснуть, потому что в голове — только долги, кредиты, невыполненные обязательства. Я чувствую это, когда смотрю на себя в зеркало и вижу, как седина на висках становится всё глубже, а морщины вокруг глаз — всё отчетливее.

Я не боюсь старости. Я боюсь нищеты. Я боюсь проиграть.

Мой бизнес сыпется. Три года я пытался спасти то, что строил двадцать лет. И всё из-за одного ублюдка — моего бывшего партнёра, Вадима. Мы вместе открывали первый клуб в девяносто восьмом, когда страна лежала в руинах, и мы тащили штанги в подвал, чтобы хоть как-то заработать. Я доверял ему. Как брату. Он знал все мои пароли, все ходы, все слабые места.

А потом он просто взял и вывел деньги. Тихо, аккуратно, как крыса. Он делал это два года, пока я занимался развитием, пока я ездил по стране, открывал новые точки. А он оставался в офисе и переводил бабло на офшоры. Когда я всё узнал, было поздно. Долги. Налоговые проверки. Угрозы банкротства.

Я продал всё, что мог. Квартиру в центре, машину, даже часы — те самые, «Патек Филипп», которые я носил двадцать лет. Осталась только одна квартира — та, где я живу сейчас. И клуб. Один. Маленький, в спальном районе, который дышит на ладан. Но я не сдаюсь. Потому что если я сдамся, то кто я? Просто старый хрен без гроша в кармане.

Я лечу в Париж на переговоры с инвесторами. Шанс — один на миллион. Французский фонд, который ищет перспективный актив в Восточной Европе. Я продал душу ради этой встречи. Я унижался, звонил старым связям, просил, хотя всегда брал сам. Но я должен. Должен.

Вчера я разговаривал с дочерью. Катя. Ей двадцать два. Она живёт в Питере, учится в аспирантуре, строит свою жизнь. Я почти не вижу её. После развода она выбрала мать. И правильно сделала.

— Пап, ты опять в этой гонке, — сказала она по телефону. Холодно. Равнодушно. — Тебе уже почти шестьдесят. Может, хватит?

— Кать, я не могу остановиться, — ответил я. — Я должен. Я тебе должен.

— Ты мне ничего не должен, — вздохнула она. — Ты должен был мне пятнадцать лет назад. Когда был рядом. А сейчас — уже поздно.

Она повесила трубку. А я сидел в пустой квартире и смотрел на свои руки. Сильные, жилистые, которые держали штангу, которая держала весь мир. И они дрожали. Впервые за много лет.

Я налил себе виски. Очень хотелось напиться. Но я не мог. Завтра переговоры. Я должен быть трезв, собран, сталь.

В аэропорту я прохожу через контроль, как автомат. Документы, билеты, досмотр. Я делаю это так часто, что могу с закрытыми глазами. Ко мне подходит юрист — молодой, нервный, всё время поправляет галстук.

— Константин Сергеевич, всё готово, — лепечет он. — Документы проверены, встречу подтвердили. У нас два часа на пересадку, бизнес-зал, я забронировал.

Я киваю. Мне плевать на бизнес-зал. Мне плевать на комфорт. Я устал так, что кости ноют, но я не показываю этого.

— Иди, — говорю я. — Я потом подойду.

Он уходит, а я остаюсь в огромном холле. Стою у витрины бутика, смотрю на дорогие вещи, которые больше не могу себе позволить. Там — костюм. Тысяч пятьсот. Раньше я купил бы его не глядя, просто потому что размер подошёл. Сейчас я пересчитываю каждую копейку.

Мой телефон вибрирует. Вадим. Тот самый. Мой "друг".

Я отвечаю. Срываюсь:

— Ты, паскуда, чего звонишь? Радуешься?

— Кость, ты не прав, — говорит он мерзким, масляным голосом. — Мы же партнёры. Я просто оптимизировал расходы. Ты всё поймёшь, когда остынешь.

— Ты украл у меня двадцать лет жизни! — рычу я. — Я засажу тебя, Вадик. Слышишь? Я засажу!

Он смеётся. Смеётся в трубку, и у меня внутри всё переворачивается от злости. Я сжимаю телефон так, что пластик трещит.

— Кость, у тебя нет денег на адвокатов. У тебя вообще ничего нет. Ты — стареющий качок без гроша. Иди в зал, подыши, успокойся. Тебе полезно.

Он бросает трубку. Я стою, тяжело дыша. Люди оборачиваются на меня, шарахаются в сторону. Я, наверное, выгляжу как безумец — огромный, седой, с перекошенным лицом. Я беру себя в руки.

Я захожу в бизнес-зал, беру апельсиновый сок — не кофе, кофе бьёт по сердцу, врачи запретили. Сажусь в кресло, смотрю в окно. Дождь. Серость. Уныние. Всё как в моей жизни.

И вдруг я вижу Её.

Я смотрю в отражение витрины, и там — женщина. Сидит за столиком, пьёт кофе. Просто женщина. Красивая, ухоженная, с тёмными волосами и печальными глазами. Она смотрит в телефон, и лицо у неё такое, будто весь мир навалился на неё.

Она поднимает голову. Наши глаза встречаются.

Я застываю.

Внутри меня что-то щёлкает. Знакомое. Очень знакомое. Эти глаза — серые, с зелёным отливом, "ведьмины", как говорили парни в молодости. Эти скулы. Этот изгиб губ, который я видел когда-то, давно, на фотографии у Сашки в кошельке.

Дина. Диночка. Малявка.

Ёлки-палки. Это она.

Я смотрю на неё, и время останавливается. Тридцать лет назад. Дача. Жара. Река. И она — маленькая, худенькая, с бантом в волосах, краснеющая до корней волос, когда я называю её "малявкой". Она стояла в кустах малины и тайком подглядывала за мной. Я знал. Конечно, я знал. Я делал вид, что не замечаю. Но я видел её глаза — горящие, влюблённые, наивные.

Я был дураком. Она была ребёнком. Я не мог, не имел права. А она любила. По-настоящему. По-детски. Отчаянно.

Я опускаю телефон. Забываю о Вадиме, о долгах, о крахе. Я смотрю на неё. Она изменилась. Господи, как она изменилась. Хрупкая, но сильная. Красивая, но разбитая. Я вижу это — я всегда умел читать людей. Она страдает. Она одна. Она устала.

Я иду к ней.

Ноги несут сами. Я почти не контролирую себя. Это глупо, неправильно, но я не могу остановиться. Подхожу к её столику.

— Не может быть, — говорю я, и голос звучит хрипло. — Дина? Диночка... малявка?

Она поднимает на меня глаза. Серые, влажные, как небо перед дождём. Её лицо бледнеет. И вдруг я вижу это — она узнала меня. Тот же самый взгляд, что тридцать лет назад. Только теперь в нём нет детской наивности. Теперь — боль. И нежность? Не может быть.

— Костя, — шепчет она.

Я смотрю на неё. На её руки — тонкие, с длинными пальцами. На кольцо на безымянном пальце. Замужем. Конечно, замужем. Как могло быть иначе?

— Ты изменилась, — говорю я. — Сильно. Ты не малявка.

— Я знаю, — отвечает она, и в её голосе вдруг появляется сталь. — Я выросла, Костя. Ты опоздал на тридцать лет.

Я улыбаюсь. Криво, как умею. У меня всегда была эта дурацкая усмешка — вызывающая, чуть нахальная. Я не могу быть другим. Даже с ней. Даже сейчас, когда у меня внутри всё переворачивается.

— Я всегда опаздываю, — говорю я. — Привычка.

Она смотрит на меня, и я чувствую, как она колеблется. Я вижу — она борется с собой. Борется с тем, что я — последний человек, которого она должна видеть сейчас. Или первый.

— Как твоя жизнь? — спрашиваю я. — Как Сашка?

— Он в Майами. С женой-американкой, — отвечает она ровно. — А у меня... у меня всё нормально.

Она врёт. Я вижу это так же ясно, как солнце в безоблачном небе. Она врёт, чтобы не заплакать.

Я сажусь напротив неё. Не спрашивая разрешения. Просто сажусь.

— Ты врёшь, — говорю я. — Дина. Я знаю тебя. Ты не умеешь врать. Что случилось?

Она смотрит на меня. Её губы дрожат. Секунду она держится, а потом — это происходит. Я вижу, как в её глазах появляются слёзы. Она сдерживается, но я вижу.

Я хочу взять её за руку. Я хочу сказать: "Всё будет хорошо". Но я не имею права. У меня нет ни денег, ни будущего, ни даже права прикасаться к красивым женщинам с обручальными кольцами на пальцах. Я — старый, разбитый, почти банкрот. А она — идеальная, разбитая, но идеальная.

В динамике объявляют посадку на Париж.

— Нам туда же, — говорю я. — Места, кстати, рядом. Ты не против?

Она колеблется. Я вижу, как она борется с собой, как в голове у неё идёт война: она и она же, прошлая и настоящая, разумная и безумная.

— Конечно, — говорит она наконец. — Костя. Садись рядом.

Я встаю. Беру её чемодан, хотя она протестует. Несу к стойке. Чувствую на себе её взгляд. Она смотрит на меня, и я знаю — она вспоминает. Всё. Малину, реку, мою дурацкую футболку и её дневник, который я однажды нашёл в её комнате, но не прочитал. Я должен был прочитать. Если бы я знал тогда, что она чувствует...

Но я был дураком. Я был мальчишкой, которому казалось, что я всё могу. А теперь я просто старый разваливающийся железный человек, который боится, что этот полёт — его последний шанс.

Я оборачиваюсь к ней.

— Ты точно выросла, малявка, — говорю я.

И вижу её улыбку. Я готов отдать всё, что у меня осталось, чтобы эта улыбка не погасла. Даже если завтра я проснусь без гроша, в долгах, в развалинах.

Сегодня у меня есть она. Сегодня мы летим в Париж.

Глава 4. Столкновение. Терминал F

Дина. Настоящее время. Аэропорт.

Я не помню, как мы оказались в бизнес-зале. Кажется, он просто взял меня за локоть — легко, но властно, так, что у меня не возникло даже мысли сопротивляться — и повел за собой. Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья, и я почувствовала жар его кожи сквозь тонкую ткань блузки. Обычное прикосновение. Ничего особенного. Но внутри меня всё зазвенело, как колокол на ветру.

— Ты что-то пила? — спросил он, усаживая меня в кресло у окна. — Я закажу тебе чего-нибудь. Ты бледная.

— Я в порядке, — ответила я, хотя это была ложь. Я не была в порядке. Я сидела напротив мужчины, о котором мечтала тридцать лет назад, и чувствовала себя одновременно подростком и древней старухой, уставшей от жизни. — Костя, правда, не надо. Я просто...

— Ты просто не завтракала, — перебил он. — Я вижу. У тебя руки дрожат. И глаза красные. Ты не спала ночь.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он уже подозвал официантку и заказал что-то — чай с мятой, круассан, воду без газа. Голос у него был низкий, командный. Он привык распоряжаться. Я когда-то думала, что это сексуально. Сейчас я думала, что это просто — привычка.

— Откуда ты знаешь, что я не спала? — спросила я, когда официантка ушла.

Он усмехнулся. Та самая кривая усмешка, от которой у меня в четырнадцать лет подгибались колени.

— Дина, у меня сеть фитнес-клубов. Я видел тысячи людей. Я знаю, когда человек выжат, как лимон. Ты — выжата. — Он наклонился ко мне, и я почувствовала запах его одеколона. Дорогой, древесный, с горчинкой. — Что случилось, малявка?

— Не называй меня так, — резко сказала я. — Мне не четырнадцать.

— Я знаю, — ответил он, и его голос стал тише. — Я вижу. Ты выросла. И ты красивая. Чёрт, Дина, ты не представляешь, как я удивился, когда узнал тебя.

Я почувствовала, как краснею. И ненавидела себя за это. Тридцать лет прошло, а он всё так же действовал на меня. Взгляд, голос, даже то, как он сидел — расслабленно, но пружинисто, как зверь в засаде.

— Ты тоже изменился, — сказала я, чтобы сказать что-то. — Ты... старше. Но выглядишь хорошо.

— Спасибо, — усмехнулся он. — Это комплимент? Или ты просто хочешь сказать, что я старый?

— Ты не старый, — вырвалось у меня быстрее, чем я хотела. — Ты... брутальный. Как тогда. Только волосы седые.

Он провёл рукой по своим вискам, и я заметила, что пальцы у него — крупные, с тёмными короткими ногтями, и на безымянном пальце нет обручального кольца. Я почему-то сразу это отметила. И тут же себя одёрнула.

— А ты всё такая же искренняя, — сказал он. — Всегда говоришь, что думаешь. Помню, в тот день, когда мы приехали на дачу, ты вышла на крыльцо и сказала мне прямо в лицо: "Вы очень высокий. Это неудобно". А мне было смешно. Я думал: "Ну и чудная девчонка".

— Я помню тот день, — сказала я, и голос мой предательски дрогнул. — Ты приехал на старой "Волге" с Сашкой. Ты был в белой футболке. И ты облил меня водой из шланга, когда я вышла за ягодами.

— А ты разозлилась, — засмеялся он. — Помню. Ты топнула ногой и сказала: "Я взрослая, а вы меня как ребёнка!" Мне было смешно. И неловко. Ты краснела до кончиков ушей.

— Я была влюблена в тебя, Костя, — вдруг выпалила я, и сама испугалась своих слов. Я смотрела на него в упор, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Ты знал? Знал, да?

Он замолчал. Его лицо стало серьёзным. Он смотрел на меня, и я видела, как в его стальных глазах мелькает что-то — тень вины, тень сожаления.

— Знал, — сказал он тихо. — Я не мог не знать, Дин. Ты смотрела на меня так, что всё было написано на твоём лице. Но я... — он вздохнул и откинулся на спинку кресла. — Ты была ребёнком. Мне было двадцать девять. Я не мог. Я не хотел, чтобы ты страдала. Я думал, если буду делать вид, что ничего не замечаю, ты перерастёшь. Ты найдёшь себе мальчика своего возраста.

— Я нашла, — горько усмехнулась я. — Двадцати двух. Он был ничего. Потом я вышла замуж. За другого.

— И что случилось? — спросил он. — Что случилось с этим другим?

Я посмотрела в окно. Дождь всё ещё шёл. По стеклу стекали струйки воды, и мне казалось, что это мои слёзы, которые я не могу выплакать.

— Он изменяет мне, — сказала я, и слова вырвались легко, как будто я говорила о погоде. — Уже два года. С молодой сотрудницей. Ей двадцать пять. Я узнала случайно. И теперь мы разводимся.

В тишине, повисшей между нами, было слышно только гудение кондиционера и далёкий голос, объявляющий новый рейс. Константин смотрел на меня, и я видела, как его челюсти сжимаются, как на скулах появляются желваки. Он злился. За меня. Это было странное чувство — видеть его злость, направленную на другого мужчину.

— И ты это терпела? — спросил он. Голос стал жёстче. — Два года?

— Я не знала, Костя, — устало ответила я. — Мне казалось, что всё нормально. Что я просто устала. Что у нас кризис среднего возраста. Я думала, что смогу это пережить. А потом я увидела её фотографии. И поняла, что я просто... старая. Ненужная.

— Заткнись, — сказал он, и я вздрогнула от его тона. — Ты не старая. Ты не ненужная. Твоя внешность тут ни при чём. Дело в нём. Твой муж — мудак, который не ценит то, что имеет.

— Откуда ты знаешь? — усмехнулась я. — Ты не видел меня тридцать лет. Я могла стать дурой. Я могла стать стервой.

— Ты — Дина, — просто сказал он. — Ты не можешь быть стервой. Ты всегда была слишком честной для этого. Помнишь, ты однажды сказала Сашке в лицо, что он толстый? Он обиделся, а ты не поняла, почему. Ты просто сказала правду.

Я невольно улыбнулась. Это было правдой. Я всегда была прямая, иногда до жестокости. Сашка тогда действительно был толстым, и я сказала это, потому что переживала за его здоровье.

— Ты помнишь это? — спросила я удивлённо.

— Я помню почти всё, что связано с тобой, — сказал он тихо. — Ты думала, я не замечал? Я замечал. Я видел, как ты тайком смотришь на меня. Как ты краснеешь, когда я беру у тебя чашку. Я видел твой дневник.

Я замерла.

— Ты что?

— Ты оставила его на столе в беседке, — сказал он, и на его лице появилась виноватая улыбка. — Я не читал. Честно. Я просто увидел своё имя. Оно было написано цветными буквами. Ты нарисовала вокруг него цветы. Мне стало неловко. Я положил его обратно.

— Боже, — выдохнула я, закрывая лицо руками. — Это так стыдно. Я была дурочкой.

— Ты была девочкой, которая умела любить, — поправил он. — Не стыдись этого. Это самое лучшее, что было в тебе. И осталось.

Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня серьёзно, без улыбки. Я вдруг поняла, что он говорит это не для того, чтобы сделать мне приятно. Он говорит это потому, что это правда. Потому что он действительно так думает.

— А ты? — спросила я. — Ты был женат?

Он кивнул.

— Был. Пять лет назад развёлся. Я изменял жене. Много раз. Я думал, что это нормально — я же сильный, успешный, я могу иметь всё. А потом она узнала и ушла. И я остался один. — Он усмехнулся, но в этой усмешке была горечь. — Знаешь, что самое смешное? Я не хотел никого из них. Я просто искал... что-то. А нашёл пустоту.

— Ты жалеешь? — спросила я.

— О том, что изменял? Да. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Потому что я потерял семью. Потерял дочь. Катя со мной почти не общается. Я для неё — чужой. И это, — он прикоснулся к своей груди, — это болит сильнее, чем любые финансовые проблемы.

Он замолчал. Я видела, что ему тяжело говорить это. Константин — железный человек, владелец фитнес-клубов, мачо, который никогда не показывает слабости. Но здесь, передо мной, он был просто мужчиной, который ошибался. Которому было больно.

— Костя, — сказала я тихо. — Ты тоже изменился.

— В лучшую сторону? — усмехнулся он.

— В другую, — ответила я. — Ты стал... человечнее.

Он засмеялся. Громко, раскатисто, так, что официантка обернулась.

— Ты единственная, кто может сказать мне это в лицо, — сказал он, вытирая глаза. — Дина, ты не представляешь, как я рад, что встретил тебя. Здесь. Сейчас. Я чувствую себя... как в молодости. Как на той даче. Только мы оба постарели и наделали ошибок.

— Много ошибок, — кивнула я.

— И у нас ещё есть шанс их исправить? — спросил он, и в его голосе я услышала надежду. Эту дурацкую, мальчишескую надежду, которую я не чувствовала уже много лет.

Я не ответила. Я просто смотрела на него. На его седые виски, на его сильные руки, на его глаза, которые смотрели на меня так, как я хотела, чтобы он смотрел тридцать лет назад.

Внутри меня что-то щёлкнуло. Или сломалось. Или, наоборот, встало на место.

— Костя, — сказала я. — У нас в самолете будет много времени до посадки. Давай просто... поговорим. Ни о чём. Или обо всём. Пожалуйста.

Он улыбнулся. Мягко, почти нежно.

— Давай, — сказал он. — Я готов.

В самолёте мы сидели рядом. Я — у окна, он — в проходе. Какое-то время мы молчали. Я смотрела на облака, которые проплывали за иллюминатором, а он листал какие-то бумаги. Но я чувствовала его присутствие кожей — этот жар, который исходил от его тела, это дыхание, тихое, размеренное, как у спортсмена.

— Костя, — сказала я вдруг. — Ты знаешь, что я тебя ненавидела? После того лета. Я ненавидела тебя за то, что ты не обратил на меня внимания.

Он отложил бумаги.

— Знаю, — сказал он. — Я чувствовал. Сашка рассказывал, что ты даже не хотела говорить обо мне.

— Я вычеркнула тебя из жизни, — продолжала я. — Я придумала себе историю, что ты — подлец, который просто играл со мной. Хотя ты не играл. Ты даже не замечал.

— Я замечал, — повторил он. — Я просто боялся. Ты была слишком маленькой. А я... я был взрослым мужиком. Если бы я хоть как-то показал, что мне интересно, меня бы твой отец убил. И я бы себя убил. Я не хотел причинять тебе боль.

— А в итоге причинил, — сказала я. — Другой болью.

— Прости, — сказал он. И это было искренне. Я видела это по его глазам. — Если бы я знал, что мы встретимся через тридцать лет, я бы... я бы не уехал. Я бы остался. Я бы подождал, пока ты вырастешь. Я бы не стал жениться на той дуре.

— Ты не мог ждать, — улыбнулась я. — Это жизнь. Мы все делаем ошибки.

— Ты прощаешь меня? — спросил он.

Я посмотрела на него. Его глаза блестели в тусклом свете салона. Он ждал моего ответа.

— Я не знаю, — честно сказала я. — Я ещё не решила. Но я хочу узнать тебя заново, Костя. Настоящего. Не того бога, которого я придумала в детстве.

Он взял мою руку в свою. Нежно, но уверенно. Мои пальцы утонули в его ладони. Они были горячими, шершавыми, и я чувствовала, как бьётся его пульс.

— Я хочу, чтобы ты меня узнала, — сказал он. — Настоящего. Со всеми моими ошибками и проблемами. Я не бог. Я — мужик, который разорился, у которого нет денег и почти нет будущего. Но я могу быть тем, кто будет рядом. Если ты позволишь.