Подаренная жизнь

— Хм, ничего, — пробормотала я себе под нос, вытирая пальцы.

Только ничего — это было ровно до того, как всё вокруг потухло и я провалилась в сон.

Сон пришёл внезапно и накрыл меня целиком.

И впервые это был не пустой, рваный провал в темноту, а чужая, живая, пугающе ясная жизнь.

Я проживала её как свою.

Видела всё её глазами.

Чувствовала всё её кожей.

Слышала всё её сердцем.

Страх.

Одиночество.

Бесконечное напряжение.

Чужие взгляды, в которых не было тепла.

Слова, которые ранили сильнее, чем удары.

И потом — он.

Принц.

Разговор с ним стал последним эпизодом сна, и от этого эпизода у меня внутри всё сжалось.

Он говорил так, словно уже заранее знал, что может позволить себе всё.

Даже презрение.

Даже холод.

Даже равнодушие, которое прикрывалось вежливостью.

И девочка слушала.

Молчала.

Старалась быть удобной.

Старалась не мешать.

Старалась хоть как-то заслужить то, что ей никогда не собирались давать.

Когда я проснулась, по щекам текли слёзы.

Я даже не сразу поняла, что плачу. Просто лежала в темноте, глядя в балдахин, и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Хотелось порвать всех, кто обижал девочку, кто «учил» её побоями, кто ломал её день за днём, пока от неё почти ничего не осталось.

Это был не просто сон.

Это были её воспоминания.

И они били так больно, словно это меня загоняли в угол, меня заставляли молчать и терпеть.

Я села в постели, вытерла лицо ладонью и зло втянула воздух. Слёзы не кончались — они ещё какое-то время катились по щекам, упрямые и горячие, как будто тело наконец-то позволило себе то, что девочке запрещали слишком долго: почувствовать, как ей было больно на самом деле.

Я стиснула зубы.

Вот значит как.

Её ломали не за один день и не одним словом. Ломали аккуратно, терпеливо, будто вытачивали из живого человека покорную куклу. А потом добил тот, кто должен был стать защитой.

От этой мысли у меня так свело плечи, что я сама не заметила, как скомкала край одеяла в руках.

— Ну что, принц, — прошептала я в темноту, и голос у меня вышел тихий, почти ласковый, что только усилило злость. — Хочешь в жёны уверенную и сильную женщину? Без проблем. Только потом сам не пожалей.

Теперь всё вчерашнее стало на свои места.

Не просто странности. Не просто капризы или дурное настроение. Вчерашняя девочка, чьё тело теперь было моим, жила не в мире, а в клетке. И эту клетку методично сужали, пока у неё не осталось даже привычки сопротивляться.

Я провела ладонью по лицу и медленно выдохнула. В груди ещё стояла тяжесть, но теперь к ней примешивалось другое чувство — злое, живое, очень цепкое.

Привычки можно менять.

Нет, не можно.

Нужно.

Потому что если я оставлю всё как есть, очень скоро сама стану такой же удобной тенью: тихой, покладистой, незаметной. А мне, честно говоря, категорически не нравилась мысль превращаться в чью-то удобную вещь.

Я снова легла, уставившись в темноту. Сон уже не казался мягким и пустым. Он оставил после себя слишком много: чужую боль, чужой страх, чужую жизнь — и очень неприятное знание, что теперь я знаю больше, чем должны знать о принцессе, от которой ждут только покорности.

А значит, от привычной тихой девочки не останется ничего.

И, пожалуй, это было к лучшему.

Глава 3

— Госпожа, сегодня начинаются обязательные выходы. До вашей свадьбы осталось всего пять дней. На шестой вы станете женой его высочества.

Мерея сегодня была особенно ласковой.

Даже слишком.

От её мягкого голоса у меня внутри только сильнее заскребло раздражение, словно кто-то методично царапал ногтем по стеклу.

Я подняла на неё красные, уставшие глаза и кивнула.

— Хорошо. Я поняла.

С тех пор как я появилась в этом мире, прошёл уже месяц. Целый месяц чужой жизни, чужих правил, чужих лиц и чужой роскоши, за которой так удобно прятать гниль.

И если сперва я ещё надеялась, что привыкну, что втянусь, что злость хоть немного притупится, то теперь знала точно: нет. Она не уходит. Она только оседает глубже, тяжелее, злее.

Потому что невозможно спокойно смотреть на это лицемерие.

За это время я увидела, как здесь дрессируют даже детей. Юные девушки боятся поднять глаза, а юноши боятся их опустить.

Я всё ещё помнила сон и те чувства, которые испытала тогда.

— Что у нас сегодня по расписанию, Мерея? — спросила я, уже заранее чувствуя, как внутри поднимается привычная, вязкая злость.

— Сегодня прекрасная погода, поэтому королева Гартения Эсмирийская решила устроить уличные развлечения и трапезу в саду.

Я медленно выдохнула через нос.

Разумеется.

Пока на улицах люди едят то, что удалось достать, здесь будут пировать под музыку, под солнечным светом и под аккомпанемент собственных добродетельных улыбок. Великолепно. Прямо праздник благородства.

— А можно ли мне попросить скромное платье для свадьбы? — спросила я вдруг.

Мысль пришла внезапно и сама собой поселилась в голове.

— Давай объясним это так: я, как гарант мира, хочу помочь людям теми крохами денег, которые ушли бы на это платье… или как это там надо произнести, чтобы звучало достаточно витиевато и не слишком похоже на правду.

Мерея посмотрела на меня тем самым взглядом, в котором уже без слов читалось: «Вы опять собираетесь сделать что-то опасное».

— Я постараюсь это устроить, ваше высочество.

Пять дней.

Всего пять дней мне нужно продержаться, не сорваться, не вцепиться в чью-нибудь надушенную шею и не сказать вслух всё, что я думаю об этом блестящем зверинце.

Пять дней — и потом можно будет перестать изображать покорную невесту.

Отсчёт начался.

День первый

Первый день придворных выходов оказался именно таким, каким и должен быть день в месте, где все улыбаются слишком широко и говорят слишком вежливо, чтобы случайно не показать клыки.

Я сидела среди дам, слушала их разговоры и с каждой минутой убеждалась, что во всех мирах женщины остаются женщинами — просто декорации меняются. В моём мире некоторые охотятся за богатыми папиками для себя, а здесь, похоже, поставили всё на дочерей. Те же разговоры, только больше кружев, больше уловок и куда сильнее запах духов.

Я слушала, запоминала, делала вид, что скучаю. На самом деле мне уже было интересно. Потому что, когда люди думают, что ты ни черта не понимаешь, они начинают болтать особенно охотно.

Прекрасно. Материал для будущих манёвров уже собирался сам собой.

Мужчины, как водится, решили не отставать и принялись с наслаждением обсуждать свои подвиги — на войне, в политике, в постели, а иногда, судя по интонации, во всех трёх сферах сразу. Каждый из них говорил так, будто не просто участвовал в событиях, а лично писал историю этого королевства.

Я почти видела, как у них внутри раздувается чувство собственной важности.

А меня по-прежнему не замечали.

Что ж, пока не замечают — значит, недооценивают. А как показывает практика, иногда это очень полезно.

День второй

На второй день нам устроили театральное представление.

Благоволила труппе дочь герцога. Разумеется, все обязаны были смотреть с восхищением. И я тоже должна была сидеть с лицом, на котором написано: «Ах, какая утончённость, какие глубокие чувства, какая тонкая игра».

На деле я уже через десять минут поняла, что если ещё хоть раз услышу очередную патетическую реплику о вечной любви, судьбе и звёздах, то начну громко хохотать или, что вероятнее, засыплю сцену сарказмом прямо с места.

Декорации были богатыми, костюмы — ослепительными, актёры — старательными. Но всё это было похоже на красиво завернутую пустоту. Много блеска, мало жизни. Много позы, мало прозы.

Впрочем, зал восхищался. А как же иначе, сценарий ведь написала сама дочь герцога.

Аристократия всегда любит смотреть, как кто-то красиво страдает, если это происходит на безопасном расстоянии и под приятную музыку.

Меня всё ещё демонстративно игнорировали.

И я уже начала подозревать, что это не случайность, а своеобразная форма протеста: если не обращать внимания на невесту достаточно долго, вдруг она сама решит отменить свадьбу.

Какая наивная стратегия.

День третий

Королевская охота.

Вот где, по идее, должно было быть хоть немного весело. Я даже обрадовалась, пока не увидела, что именно здесь считают охотой и чем, собственно, предлагают пользоваться.

Лук.

О, вот это уже другое дело.

Я провела ладонью по оружию, взвешивая его в руках.

Тяжёлый, да. Не игрушка. Но терпимо. А главное — знакомо.

Когда-то я действительно мечтала пострелять из такой штуки, очень впечатлилась, когда увидела, как принцесса Девасена стреляла сразу двумя стрелами. Ради этого я и пошла на курсы, и в итоге даже научилась стрелять. Правда не двумя стрелами, а одной и не с такой грацией.

— Ну что, — пробормотала я себе под нос, — хоть одна полезная вещь в этом цирке.

Я осмотрелась.

— О, птичка.

Она летела высоко и, судя по всему, совершенно не подозревала, что сейчас станет частью чужих игр.

Я старалась дышать ровно, натягивая тетиву. Один удар сердца — и стрела сорвалась с пальцев. Почти тут же собаки, сорвавшись по команде псарей, бросились вперёд.

Через мгновение мне принесли голубя.

С посланием.

Я моргнула.

О, чудесно.

Вот это я понимаю — настоящая охота. Не зверя выслеживать, а чужие тайны вылавливать прямо из воздуха.

Я наклонилась, будто хвалю собаку, а сама быстро спрятала записку.

Охота сразу стала намного веселее.

На меня уже косились с заметным подозрением. И я даже не удивилась: когда человек внезапно перестаёт быть мебелью и начинает проявлять опасные навыки, это всегда вызывает тревогу.

Уже позже, дома, я развернула бумагу и прочитала:

«Прошу отлить мне ещё немного приворотного зелья. Маркиза Леруа прекрасно подходит для союза. Наши планы в силе. Барон Боруа.»

Я несколько секунд смотрела в текст, потом медленно подняла брови.

Ну не знаю. Хоть бы шифровались, что ли. Это было настолько откровенно, что я даже не сразу решила: то ли они совсем идиоты, то ли кто-то очень уверен, что здесь никто ничего не заметит.

Впрочем, если люди сами пишут на себя компромат, грех не воспользоваться.

День четвёртый

Вечер поэзии.

Я заранее почувствовала, как внутри что-то нехорошо шевельнулось. У благородных людей, видимо, была особая любовь к публичным унижениям: чем красивее повод, тем приятнее ударить побольнее.

Разумеется, именно меня попросили прочитать стихи собственного сочинения.

Меня.

Ту самую невесту, которую ещё недавно предпочитали не замечать.

Ну-ну.

Я быстро перебрала в голове всё, что хоть как-то касалось дворцов, интриг и лицемерия.

Почти ничего не всплыло. Ну и ладно. Хотя когда-то один из моих коллег сочинил стих по песне КиШа, и один фрагмент я всё-таки помнила.

Я вышла вперёд и заговорила:

— Я снова пьяна — не от вина,

А от того, что фальшь за маской скрыта.

В городе пыль, везде тишина,

В зале лесть, на рынке душа разбита.

Я знаю, зачем я здесь, во дворце:

Бал заглушает крики нужды людей.

Лицемерие — ваш венец на лице,

Разруха в окнах, в ней святости нет.

Сквозь золотые маски я гляжу на вас,

Вокруг лишь знать, вся в чести и шелках.

Но за дворцом — кричит нужда сейчас,

И где же честь тогда, а где — лишь пустота.

Бал лицемеров.

В зале повисла тишина.

Такая плотная, что, казалось, в неё можно было воткнуть нож.

Я стояла спокойно, почти равнодушно, но внутри уже ухмылялась. Потому что это было даже лучше, чем смех.

Смех бы они смогли списать на дерзость. А вот это — это был удар.

Хм. Кажется, получилось не совсем так, как рассчитывали устроители вечера.

Но вечер закончился весело.

Злой взгляд моего батюшки.

Задумчивый — королевы, моей будущей свекрови.

И оскорблённые лица присутствующих аристократов, у которых, судя по выражению, только что кто-то очень публично наступил на самовлюблённость.

Наконец-то хоть кто-то заметил, что я умею говорить не только «да», «простите» и «как прикажете».

День пятый

Утро началось с пощёчины.

Звонкой, унизительной, красивой только в одном смысле — в смысле чистого, неприкрытого хамства.

Я даже не успела нормально позавтракать. Отец ворвался с претензиями, как будто за ночь я лично умудрилась сорвать ему дипломатический договор и оскорбить всех его предков до седьмого колена.

Он говорил, я слушала.

Точнее, я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то очень спокойно и очень тщательно складывалось в холодный, твёрдый узел.

Дорогой батюшка.

Этого я вам так не оставлю.

Щека горела, и я намеренно не стала ни замазывать, ни припудривать покраснение.

Пусть видят.

Пусть смотрят.

Пусть делают выводы.

Иногда одна честно полученная пощёчина говорит о семье больше, чем десяток придворных речей.

С таким лицом я вышла на последнее мероприятие перед свадьбой.

Рыцарский турнир.

Рыцарей, если честно, я там не заметила. Зато шутов было достаточно. Причём главный шут был с титулом принца. Но, как ни странно, всё же оказался хорошим бойцом. В этом ему отказывать было нельзя.

Победителем турнира стал, к моему удивлению, не Кайларн.

Кто именно скрывался под шлемом, я так и не узнала. Загадочный красавец, значит. Ну, бывает. Это мне даже понравилось.

Он преподнёс мне цветы и баночку лечебной мази, сказав, что я невероятно красиво слагаю стихи.

Я улыбнулась ему — впервые за долгое время искренне.

Потому что это было приятно. Настояще. Без фальши, без ловушки, без отвратительного придворного привкуса.

А потом я заметила взгляды: у многих в глазах читалось, что меня хотят расчленить.

Что ж.

Значит, я наконец-то начала жить по-настоящему.

День шестой

Свадьба.

Платье мне, к счастью, сделали простым. Без чрезмерной пышности, без удушающего количества кружев, без того отвратительного великолепия, которое так любят те, кто путает роскошь с достоинством.

Ритуал был коротким, но нарочито торжественным — весь этот блестящий фарс, в котором люди делают вид, что связывают судьбы, а на деле лишь закрепляют сделки.

Жрец монотонно бубнил что-то о благословении и милости небес, и его голос сливался в ровный, усыпляющий гул.

Рядом стоял Кайларн — высокий, собранный, слишком спокойный для человека, который в этот момент должен был хотя бы выглядеть заинтересованным.

Я не могла понять, куда он смотрит: на меня или сквозь меня. А потом по его глазам вдруг пробежала тонкая золотая рябь — короткая, яркая, слишком живая, чтобы считать её случайностью.

Я моргнула, и мне уже было не понять, почудилось ли это мне или было правдой…

Ритуал вымотал меня до пустоты.

Но теперь всё закончилось.

Теперь я могла больше не притворяться перед мужем.

И поэтому, едва церемония завершилась, я тут же подняла подбородок и заявила:

— Отведите меня в город. Я хочу посмотреть, ради чего я вообще принесла эту жертву.

Пусть теперь покажут мне не только золото залов и силуэты садов, но и то, что скрывается за красивыми воротами.

Я уже слишком долго смотрела на этот мир через его лощёную ложь.

Пора было увидеть его настоящим.

Глава 4

— Как пожелает её высочество Айленора.

Сарказм в голосе принца было сложно не заметить.

Я по привычке закатила глаза и тут же поймала на себе его прищуренный взгляд.

Ну да, конечно.

Женщины, которые не трепещут от одного его тона, видимо, считались с дефектом.

Придётся его разочаровать.

— Мы можем пойти прямо сейчас? — спросила я, и нетерпение, которое свербело в груди с самого утра, только усилилось.

Что-то тянуло меня за стены дворца. Какая-то странная, упрямая интуиция шептала, что я нужна там именно сейчас, за пределами этой позолоченной клетки, где всё слишком чистое, слишком гладкое и слишком лживое.

Кайларн ничего не ответил. Только на секунду задержал на мне взгляд, в котором было столько холодной иронии, что прежняя принцесса, пожалуй, и правда бы испугалась.

Но я ей не была.

И он, похоже, это уже начал понимать.

— Идёмте, — наконец сказал он.

И повёл.

Не отказал.

Не стал спорить.

Но выражение его лица при этом было таким, будто он уже мысленно проклял и меня, и весь этот день, и, возможно, собственную судьбу заодно.

Я шла рядом, чувствуя на себе его напряжённое молчание, и не удержалась:

— Дражайший мой супруг, прошу вас не строить при мне гримасы. Это невежливо.

Он скосил на меня взгляд, в котором, кажется, зашевелилось что-то очень похожее на усталое недоумение.

— Вы всегда так грубо разговариваете?

— Только с теми, кто слишком красиво умеет хмуриться, — с милой улыбкой сказала я.

На это он предпочёл промолчать. Вот это выдержка.

Я настояла на пешей прогулке. Хотела увидеть всё сама — не через стекло кареты, не издалека, не сквозь прилизанные отчёты придворных, а живьём.

Увидеть боль людей так, как её не показывают при дворе. Не в сухих цифрах и не в вежливых жалобах, а в лицах, в грязи, в треснувших стенах, в пустых мисках и в глазах, где давно погасла надежда.

Чем дальше мы отходили от дворца, тем грязнее становились улицы.

Сначала исчезла позолота фасадов. Потом — аккуратные дорожки. Затем — цветы в горшках у домов.

Потом — запах жареного мяса и пряностей, которыми щедро пропитывался дворцовый район.

Вместо них пришли сырость, плесень, дым, гниющая вода и бедность — настоящая, тяжёлая, некрасивая бедность, от которой не отмахнёшься красивым словом.

Дома здесь стояли тесно, будто цеплялись друг за друга, чтобы не рухнуть.

Кривые стены, потемневшие от времени доски, крыши, залатанные чем попало, окна, затянутые тряпьём вместо стекла. На улицах сидели люди — худые, серые, будто выжженные изнутри.

Женщины с потухшими глазами прижимали к себе детей, старики смотрели в пустоту, а девочки, слишком тонкие для своего возраста, таскали вёдра с водой, которая выглядела мутной даже с расстояния.

И тишина.

Вот что было самым страшным.

Не крики.

Не плач.

Не шум.

А тишина, в которой уже не осталось сил даже на отчаяние.

Я замедлила шаг, потом остановилась вовсе.

— Они все… — я не договорила.

Не потому, что не могла, а потому, что не хотела произносить вслух то, что и так било в грудь со всей силы.

Люди были живыми мертвецами.

Кайларн молчал.

И в этом молчании было что-то тяжёлое, каменное.

Не оправдание.

Не отговорка.

Просто признание того, что он всё это видел и знал.

Видел давно.

От этой мысли у меня внутри что-то больно дёрнулось.

— Почему никто ничего не делает? — спросила я уже тише.

Ответа не последовало.

А потом я сорвалась с места.

Сама не поняла, как это произошло. Просто что-то толкнуло меня вперёд — резко, почти болезненно.

Я услышала чьи-то хриплые рыдания, заметила открытую дверь в полуразвалившуюся хижину и влетела туда прежде, чем кто-то успел меня остановить.

Внутри пахло сыростью, старой соломой и безнадёжностью.

У стены, осев на пол, сидела женщина. Она тряслась так сильно, что даже собственные руки не могла удержать в одном положении. Перед ней лежал парень — маленький, слишком худой, с впалыми щеками и пересохшими губами.

И в руках у женщины был нож.

Я застыла на мгновение, слишком остро понимая, что она собирается сделать.

— Нет! — вырвалось у меня.

В тот же миг женщина вскинула на меня обезумевшие глаза. Она плакала. Не просто плакала — захлёбывалась слезами, будто уже давно не принадлежала самой себе.

— Не подходите… — прошептала она сорванным голосом. — Он всё равно умрёт…

Я не помню, как двинулась.

Только в следующую секунду по инерции взмахнула рукой, и женщину резко откинуло в сторону.

А потом я поняла.

Это была магия.

Я сама это сделала.

Я подняла руку к лицу и уставилась на неё, будто ожидая увидеть там что-то новое.

Но думать об этом было некогда.

Ребёнок лежал без сознания.

Я опустилась рядом с ним на колени, почти не чувствуя пола под собой. Кожа у него была горячей и сухой, губы потрескались, дыхание было едва заметным. Он был настолько истощён, что казался не парнем, а тенью человека.

Женщина, уже не пытаясь подняться, рыдала в углу.

— Прошу вас… — её голос дрожал так сильно, что слова распадались на части. — Не мучайте его. Для нас лучшим спасением будет смерть. У нас нет никого и ничего, что держало бы нас в этой жизни.

От этих слов у меня сдавило горло.

Я поднялась и повернулась к Кайларну.

Он стоял в дверях.

Кулаки сжаты так, что костяшки побелели. Челюсть плотно сжата. Взгляд — тяжёлый, тёмный, почти окаменевший.

Я вдруг поняла, что он зол.

Но сдерживался.

С большим трудом.

И эта злость была направлена не на меня и не на женщину, а на войну, унесшую не только жизни солдат, но и жизни их семей.

Как я это поняла, не знаю — будто просто считала это с него.

И от этого мне стало ещё больнее.

— Я прошу вас, муж мой… — начала я шёпотом, и голос у меня предательски дрогнул.

Я глотнула воздух, но ком в горле не ушёл.

— Можно я возьму их к себе в слуги? Я понимаю, что всем помочь не смогу. Но прошу вас сейчас о такой милости.

Он резко повернулся ко мне.

И на мгновение я увидела в нём не принца и не наследника. Не надменного мужчины с ледяной осанкой, а кого-то растерянного, почти сбитого с толку. Будто он не ожидал, что я попрошу именно этого. Или что попрошу так.

Его рука поднялась неожиданно мягко.

Он вытер мои слёзы.

Этот жест, нежный и даже ласковый, заставил меня посмотреть на принца по-новому.

А потом он снова стал тем самым принцем — собранным, холодным, слишком правильным, слишком чужим.

— Вам положен штат слуг, — сказал он сухо. — Можете набирать его по своему усмотрению.

И вышел.

Быстрым, резким шагом, будто боялся задержаться хотя бы на секунду дольше.