Река не течет назад

— Спасибо вам, — сказал он наконец.

Анна поправила бумагу вокруг бутылочки, чтобы не стукнулась о коробку.

— Посиди ещё. Я картошку разогрела.

Через день он пришёл снова. Накануне выстирал рубаху и долго выполаскивал её в тазу. Вода под конец стала чистой, однако пятна у ворота остались. Вымытую кастрюльку вернул Клавдии, Петровичу передал благодарность жене. Появились дела на завтра, не связанные с попытками вспомнить собственное имя.

У Ефановны его уже не усаживали у окна для осмотра с порога. Анна могла закончить перевязку, пока он ждал на крыльце, или попросить придержать бумажный пакет, в который ссыпала траву. Николай показывал ему, как чинит рассохшуюся рукоять. Они подолгу молчали за работой, и молчание не приходилось заполнять.

В тот вечер Анна перебирала привезённые корни. Он сидел у стола и нарезал бумагу для пакетиков. За день дождь несколько раз принимался и стихал, в сенях пахло мокрыми досками. Услышав калитку, Николай поднял голову ещё до того, как на крыльце застучали шаги.

— Варюшка пришла.

Она вошла быстро, придерживая локтем книги. Кивнула гостю, сказала «здравствуйте» и сразу направилась к отцу. Николай отложил работу. Она обняла его за шею, поцеловала в висок и задержалась так на мгновение, пока он ладонью гладил её руку.

— Папочка, я тебе принесла. Только не унеси опять в мастерскую, там от твоих стружек потом всю книгу вытряхивать.

Она положила перед ним том в потёртой обложке, а сама уже шла к матери, на ходу снимая с плеча сумку.

— Мам, получила наконец. Помнишь, я тебе про рисунки говорила?

Прижалась к Анниной щеке, достала вторую книгу. Из неё торчали узкие бумажные закладки. Анна потянулась к очкам, и дочь сама подала их, стоявшие возле чашки.

— Вот здесь посмотри. Я думала, это одна и та же, а у них отдельно описаны. Видишь лист?

Женщины склонились над страницей. Анна указала ногтем на рисунок, Варя перевернула лист, вернулась, прочитала несколько строк. Из сумки достала свёрток травы и положила подальше от корней.

— Это у дальнего покоса собрала. Сухая была, я успела до дождя. Ты туда одна не ходи, там спуск размыло.

Анна слушала, чуть улыбаясь, потом убрала прядь волос с дочернего лба.

— Садись поешь. Небось с утра на одном чае.

— Сейчас, мамочка. Тут ещё одно место…

Он перестал резать бумагу.

Женщина была красивая. Это он понял сразу, без помощи памяти. Особенно когда она, наклонившись к матери, рассмеялась чему-то в книге и подняла на отца глаза, приглашая его тоже послушать. В голосе было столько домашней свободы, что он почувствовал себя невольным свидетелем чего-то личного и опустил взгляд.

Перед Николаем лежала книга Ферсмана. Фамилию на обложке он прочёл вверх ногами. Узнал её и, не успев обдумать, произнёс вслух.

— Ферсман.

Варя повернулась.

До этого чужой человек за столом не мешал ей. У матери постоянно кто-нибудь сидел, ждал, пил настой, рассказывал о своей боли. Она привыкла с детства обходить поставленный посреди комнаты стул, говорить потише, если за занавеской кто-то спал. Но теперь она впервые посмотрела на него внимательно.

Он поднял голову. Под глазом желтел синяк, над бровью стянуло кожу. Рука, лежавшая возле ножниц, была большая, со свежими ссадинами на костяшках. Он смотрел прямо на неё, и Варя вдруг поняла, что сейчас отступить в привычное уже не получится. Человек ещё ничего ей не сказал, а то, чего она так долго не допускала в свою жизнь, было здесь, за маминым столом.

Она не знала, что с ними будет. Но остаться для неё просто одним из маминых больных он уже не мог.

Он заметил, как потемнели её глаза. Лицо почти не изменилось, только исчезло то открытое, тёплое выражение, с которым она минуту назад обращалась к отцу. Варя выпрямилась и положила ладонь на раскрытую книгу.

— Вы читали его?

— Не знаю. Фамилия знакомая. Увидел — вспомнил.

Он замолчал, не желая опять объяснять. Анна негромко сказала дочери, что это тот мужчина, которого сняли с парохода. Варя кивнула. Про него она слышала.

Николай придвинул книгу к гостю. Тот осторожно перелистнул несколько страниц, задержался у рисунка. Хотелось взять её с собой, сесть у окна и проверить: узнает ли что-нибудь ещё. Спросить не успел.

— В библиотеке есть другой том. И учебник по геологии, — сказала Варя. — Приходите, подберём.

Говорила она спокойно и доброжелательно, но уже собирала сумку. Анна придержала её за локоть, напомнила про ужин.

— Мам, я дома поем. Мне ещё бельё снять, опять дождь собирается.

Она поцеловала мать, провела рукой по отцовскому плечу. У двери оглянулась, будто что-то забыла, и встретилась с ним глазами. В этот раз отвернулась первой.

После её ухода Николай поправил закладку в принесённой книге. Анна некоторое время смотрела на дверь, потом собрала траву со стола.

— Дочка наша, Варвара. В школе библиотекой заведует. Ещё литературу ведёт, когда учительницу заменить надо.

Он кивнул. Название растения, о котором они только что говорили, забыл сразу. Имя дочери запомнил.

На следующее утро он пришёл к школе раньше девяти.

По дороге успел сказать себе, что ему нужен учебник. Это было правдой. Только выбирать ради учебника менее мятую из двух рубах и долго приглаживать мокрой ладонью волосы было необязательно.

Школу достраивали постепенно: к старой части прибавлялись корпуса, пока здание не сложилось буквой П. Одно крыло целиком занимала библиотека. Сюда приходили и школьники, и взрослые. Возле двери на стене висели часы работы; из глубины коридора тянуло краской. Летом здесь что-то чинили.

Варвара стояла у стеллажа и расставляла книги. Увидев его, поздоровалась, показала на стол возле окна: там уже лежали два тома.

Он снял кепку. Вчерашняя спешка, с которой она ушла, не давала покоя. Может, не хотела разговаривать при нём. Может, торопилась на самом деле. Разбираться сейчас было глупо: она приготовила книги, значит, ждала.

Учебник раскрылся на геологическом разрезе. Он провёл пальцем вдоль линии, задержался на подписи. Понимал рисунок, мог объяснить, что здесь изображено, и почти слышал продолжение текста, не успев перевернуть страницу.

Варвара не мешала ему читать. Перебирала карточки, изредка поглядывала через стол. Вчера дома он сидел, оберегая больной бок, а здесь подался вперёд и совершенно забыл об осторожности. Пришлось подвинуть к нему стул.

— Садитесь. Здесь можно читать, сколько нужно.

Он сел. Прошло несколько минут, прежде чем он поднял голову.

— Я всё это знаю. Только не могу вспомнить, где учился.

Она посмотрела на раскрытую страницу, потом на него.

— Возьмите домой. Вдруг дальше что-нибудь попадётся знакомое.

Он сложил книги и потянул их к себе, но остановился, увидев перед ней читательский формуляр.

— А записывать на кого? У меня ведь даже фамилии нет.

— Пока на себя запишу. Прочтёте — принесёте.

Он посмотрел на потёртые корешки, на подклеенный уголок обложки. Здесь книги берегли.

— А вдруг не верну? Унесу ваши ценные экспонаты.

Варя подняла глаза. В них мелькнуло то самое выражение, которое он видел вчера, когда она разговаривала с отцом.

— Ну да. На пристани без чемодана, зато с книгами в обнимку. Далеко вас отпустят.

Он засмеялся и тут же прижал ладонь ко рту. Губу обожгло. На пальцах осталась кровь.

Варвара быстро отодвинула книги, открыла ящик стола. Достала чистый платочек, подошла и вложила ему в руку.

— Вот сюда приложите. Нет, не трите.

Она наклонилась, чтобы посмотреть ранку. Он почувствовал, как её пальцы на секунду коснулись его запястья. Стояла совсем близко, и от этого стало трудно следить за тем, что она говорит. Платочек пах свежим бельём.

— Всё, держите немного.

Он послушался. Варя принесла воды в кружке, поставила рядом. Потом вернулась на своё место и закончила запись, оставив его прийти в себя.

Боль понемногу стихла. Он взглянул на красное пятно на ткани и хотел спросить, куда положить платок, но она опередила:

— Заберите. Ещё понадобится.

— Я выстираю и принесу.

Варя кивнула и придвинула книги. Он заметил, что второй том она положила так, чтобы ему было удобнее подхватить оба одной рукой.

Поблагодарив, он поднялся. Теперь ему хотелось остаться ещё хотя бы на минуту. Не для того, чтобы что-нибудь объяснять или спрашивать. Просто побыть здесь, пока она не ушла снова в ту свою осторожность. Но у двери уже стояла девочка с книгой, обёрнутой газетой.

Варвара позвала её по имени. Голос сразу стал мягче; она спросила, как бабушка, и потянулась за книгой. Он вышел, придержал дверь для девочкиной младшей сестры и остановился на крыльце.

Вот ведь. Самого себя вспомнить не мог, а теперь ещё пытался понять женщину, которую видел второй раз. И всё-таки домой шёл с таким чувством, словно за это утро получил больше, чем два тома взаймы.

Вечером, когда он читал у окна, снова постучали. Клавдия принесла тарелку пирогов. Заметила книги, обрадовалась, что нашёл себе занятие, попросила не возвращать тарелку сегодня: завтра всё равно на работу пойдёт мимо.

Он поставил пироги на стол. Рядом лежали карандаш, листок для заметок и сложенный платочек. Его он уже застирал; ткань ещё была чуть влажной.

Чужие вещи постепенно заполняли комнату. На кровати лежало тёти-Шурино одеяло, на спинке стула сохла его старая рубаха, рядом висела Николаева. В кружке остывал чай. Ему вдруг захотелось, чтобы тот человек, которым он был прежде, оказался не хуже, чем здесь о нём думали.

Он не знал, добрый ли был. Умел ли помогать. Может, проходил мимо чужой беды, потому что спешил, потому что своих забот хватало. От этой мысли стало неприятно. Нельзя было ни оправдаться перед собой, ни возразить. Но завтра можно было вернуть Клавдии тарелку, спросить, не нужно ли принести ей воды. Для этого вспоминать прошлое не требовалось.

Он снова открыл учебник. Читал понемногу, отдыхая, когда начинало давить виски. На одной из иллюстраций увидел карту, и вдруг вспомнилось: ладонь прижимает загнувшийся угол бумаги, чей-то рукав мешает смотреть, и он говорит, раздражённо, совершенно своим голосом: «Если пойдём здесь, потеряем два дня».

Он замер, боясь спугнуть продолжение. Но больше ничего не было. Только бумага, рукав и сказанная фраза.

Он записал её. Ниже добавил: «Над картой. Голос мой». Несколько раз перечитал. Впервые за все эти дни появилось что-то, что случилось именно с ним. Завтра надо рассказать Ефановне. И Варваре тоже. Ей хотелось рассказать особенно.

* * *

Варя в тот вечер снова пришла к родителям.

Анна сидела над принесённой книгой, сверяла рисунок со своей тетрадью. Николай, надев очки, читал Ферсмана. На стук калитки он поднял голову и отложил том раскрытым на коленях.

— Что, Варюшка?

Она подошла, обняла его за плечи. Отец накрыл её ладонь своей. Варя помнила, как ждала его в детстве, как училась узнавать по письмам, и до сих пор любила эту простую возможность — прийти и обнять.

— Папочка, его надо отвезти туда.

Рука отца остановилась. Анна сняла очки.

Николай не переспросил, о ком дочь говорит. Осторожно высвободился из её объятия, повернулся, чтобы видеть лицо.

— Ты же знаешь, Варя. Просто так туда не ездят. Он ещё слабый, дорога долгая. А если не пустит? Нам своих сил едва хватит его обратно вывезти.

Она присела рядом.

— Знаю. Я же с вами ездила. Пап, пожалуйста. Ему надо.

За окном кто-то прошёл по улице. Все трое помолчали, пока не стихли шаги.

О пещере в этом доме не говорили при посторонних. Знали её считаные люди, несколько семей, которым доверяли. Оттуда Анне привозили травы, каких не находили возле села; туда шли за рыбой и ягодой, когда привычные места не давали урожая. Дорога отнимала много сил, и каждую поездку готовили заранее.

Варя бывала там с детства. Помнила, как засыпала возле матери, как просыпалась от негромких голосов мужчин, как отец вынимал из рыбы кости и подавал ей кусочки на крышке котелка. Потом сама училась собирать траву, различать, что уже пора брать, а что надо оставить до следующего приезда. За лето иногда выбирались два-три раза, задерживались на три-четыре дня. Дольше оставаться не следовало; это она тоже знала.

После возвращения из Ленинграда отец отвёз её туда снова. Он не расспрашивал, когда видел, что она не может говорить. Просто был рядом. И она помнила утро, когда впервые за долгое время проснулась без тяжести, с которой уже привыкла жить. Прошлое никуда не делось, но больше не занимало собой всё, до последнего вдоха.

Теперь она держала отцовскую руку и искала слова.

— Я не знаю, как тебе объяснить. Только не надо его оставлять так. Давай попробуем. Мы ведь можем хотя бы попробовать.

Николай посмотрел на Анну. В деревне умирали люди, которых они знали всю жизнь. Не всех возили, не за всех решались просить проводников. Варя понимала это не хуже родителей. Прежде она никогда не сидела вот так перед отцом, уговаривая его взять чужого человека.

Анна подошла к дочери, коснулась её волос.

— Он сегодня приходил к тебе?

Варя кивнула.

— За книгами. Мам, он читает — всё понимает. А за что ни возьмётся, всюду упирается в то, что себя не помнит.

Анна присела по другую сторону стола. Некоторое время слышно было только, как Николай пальцем приглаживает загнувшуюся страницу.

— С мужиками поговорю, — сказал он наконец. — И с Марией. В дорогу его сначала поставить надо.

Варя прижалась губами к его виску. Он придержал её за руку, не отпуская сразу.

— Ты-то сама как, доченька?

Она посмотрела на него, потом на мать. Хотела ответить привычное «хорошо», но промолчала.

Анна подвинула к ней стул поближе к себе.

Глава 3

Получка

По утрам он теперь сначала прислушивался к себе, а потом открывал глаза. Не болит ли голова, не тянет ли под рёбрами. Ещё недавно для того, чтобы сесть на кровати, приходилось поворачиваться всем телом. Теперь боль возникала только при неловком движении, и он всё чаще забывал о ней — до следующей попытки поднять что-нибудь потяжелее.

Память не возвращалась.

Во сне иногда появлялись люди, но к утру от них оставалось только чувство: этого знал, с этим о чём-то спорил. Он лежал, боясь пошевелиться, старался удержать хотя бы голос. За стеной начинали ходить, на кухне гремела крышка чайника, и всё исчезало.

Однажды он рассказал об этом Анне.

Она как раз наливала ему настой. Выслушала, поставила бутылочку на стол.

— Ты записывай сразу, пока не забыл.

— Что записывать? Лица нет, имени нет. Знаю только, что человек знакомый.

— Так и напиши.

Он попробовал. Возле кровати появилась тетрадь с карандашом. Иногда за целый день в ней не прибавлялось ни строчки. Зато на работе приходилось писать много, и это ему нравилось: цифры сходились, строки заполнялись, сделанное можно было проверить.

Петрович уже оставлял его одного на складе. Перед уходом объяснял, кому что выдать, а по возвращении просматривал записи. Ошибок почти не находил. Только однажды ткнул пальцем в слишком мелкие цифры, и с тех пор он писал крупнее.

Сначала разбирал крепёж, потом инструмент. Однажды, осматривая изношенную деталь, начал объяснять, почему её повело. Петрович слушал, вертел железку в руках, затем позвал человека из конторы. Пришлось повторить.

После этого с ним стали советоваться.

Это радовало и злило одновременно. Он мог увидеть чужую ошибку, вспомнить нужное слово, объяснить работу механизма, а собственную фамилию не знал.

Каждый день после обеда он заходил в контору.

Клавдия сперва говорила: «Пока ничего». Потом стала показывать пришедшие бумаги. Запрос отправили в район, сведения передали в Колпашево, где выясняли, кто не добрался до назначенного места работы. По пароходу тоже ждали ответа.

— Меня ведь должны были где-то ждать, — сказал он однажды председателю. — Не просто так я ехал.

— Должны. Только у тебя билет до Назино, а дальше куда — мы не знаем.