Острый перец для мажора

Я затаила дыхание. Вся очередь замерла.

Секунду лицо Ярослава оставалось неподвижной каменной маской. Он медленно жевал, анализируя текстуру и первые вкусовые волны.

Сначала пришла глубина. Настоящий вок-хэй раскрылся богатым ароматом подкопченного мяса, карамелизированного чеснока и сложной кислинкой рисового уксуса.

А затем грянул взрыв.

Сычуаньский перец хуацзяо вступил в свои полные права. Молекулы саншула ударили по нервным окончаниям его языка. Губы миллиардера слегка приоткрылись. По его лицу пробежала мелкая, едва уловимая судорога. Рецепторы накрыло легким ледяным онемением, за которым мгновенно накатила обжигающая лава ферментированного чили. Это не было банальной жгучестью, выжигающей вкусовые сосочки дотла. Это был каскад электрических разрядов, пробуждающий каждую вкусовую зону, заставляющий вкусовые рецепторы вибрировать от невероятной, дикой насыщенности.

Зрачки Ярослава расширились на весь объем радужки. На его высоких скулах проступил густой багровый румянец. На виске, у самой линии темных аккуратных волос, предательски блеснула капелька пота.

Он судорожно сглотнул. Дыхание миллиардера сбилось, грудь под тонкой тканью рубашки тяжело вздымалась.

Он хотел сказать что-то язвительное. Я видела это по его упрямому подбородку. Он изо всех сил пытался сохранить лицо высокомерного критика, для которого уличная еда навсегда останется кормом для бедняков.

Но его рука, повинуясь первобытному инстинкту живого тела, снова потянулась к тарелке.

Он подцепил вторую порцию лапши. Затем третью. Его челюсти двигались быстрее, высокомерная маска трещала по швам под напором чистого, яростного вкуса. Он ел жадно, забыв про манеры светских салонов, про свое положение и про наблюдавшую за ним толпу.

Лишь когда на дне фарфоровой чаши осталась только темная масляная глазурь с крупинками перца, Ярослав медленно положил палочки на край тарелки.

Он вытащил из кармана белоснежный льняной платок, промокнул обожженные, припухшие от сычуаньского перца губы и тяжело перевел дыхание.

— Ну что, господин Соколовский? — негромко спросила я, скрестив руки на груди и глядя на него сверху вниз через деревянную стойку. — Расскажете нам о тухлом мясе и дешевых глутаматных уловках? Или признаете, что ваши хваленые молекулярные пены не стоят даже горсти нашего живого перца?

Леон рядом с ним зажимал рот ладонью, давясь беззвучным хохотом. Спутницы олигарха переглядывались с ужасом и растерянностью.

Ярослав медленно поднялся с табурета. Он расправил пиджак, в его взгляде застыла обжигающая смесь раненого мужского самолюбия и темной, опасной ярости. Проигрывать на глазах у полусотни зевак было для него неслыханным унижением.

— В этом блюде нет никакой гармонии, — его голос звучал хрипло, надтреснуто, связки еще не отошли от сычуаньского жара. — Это грубая, примитивная атака на рецепторы. Вы оглушаете гостя температурой и перцем, лишая его возможности чувствовать тонкие грани вкуса. Это не высокая гастрономия. Это ярмарочный аттракцион для толпы.

Я звонко, открыто рассмеялась ему прямо в лицо.

— Какая жалкая попытка оправдаться! Вы только что выскребли тарелку до чистой глазури за две минуты, забыв про весь свой пафос! Ваше тело оказалось честнее вашего раздутого эго. Еда должна дарить жизнь, страсть и огонь, а не усыплять сытых бездельников скучными лекциями. Вы проиграли этот раунд, господин магнат. Забирайте ваше кашемировое пальто и освободите место тем, кто умеет радоваться настоящей жизни!

Толпа за прилавком взорвалась восторженным гулом. Кто-то зааплодировал, послышались одобрительные выкрики постоянных гостей.

Лицо Ярослава окаменело. Он вытащил из кармана пачку пятитысячных купюр, небрежно швырнул несколько банкнот прямо на стойку, даже не взглянув на сумму, и подхватил пальто.

Он сделал шаг назад, затем остановился и посмотрел мне прямо в зрачки. В глубине его стальных глаз полыхнуло обещание жестокой расплаты.

— Вы очень смелая девушка, су-шеф, — процедил он сквозь зубы так тихо, что его услышала только я. — Но на одном огне долго не протянешь. Скоро вам придется узнать цену своей дерзости. Мы еще не закончили наш разговор.

Он круто развернулся на каблуках начищенных туфель и зашагал к выходу, разрезая рыночную толпу широкими, стремительными шагами.

Леон поспешил за ним, на ходу подмигнув мне с восхищенной улыбкой. Девицы засеменили следом, стуча каблуками по кафелю.

Я глубоко выдохнула, чувствуя, как мелко дрожат кончики пальцев от пережитого напряжения.

Савелий Кузьмич подошел ко мне сбоку и тяжело положил широкую ладонь на мое плечо.

— Зря ты так с ним, Диана, — тихо, с горькой тревогой произнес старик. — Это Соколовский. Он никогда и ничего не прощает.

Глава 4

К девяти часам вечера шум под куполом Даниловского рынка наконец утих.

Погасли яркие прожекторы торговых рядов, уступив место приглушенному дежурному освещению. Продавцы фруктов укрывали влажной тканью пирамиды гранатов и хурмы. Уборщики с монотонным плеском катили по плиточным дорожкам полировальные машины, оставлявшие за собой влажные зеркальные полосы. Рынок погружался в сонную, прохладную тишину, пахнущую мокрым камнем и остывающими специями.

Я осталась на кухне одна, чтобы провести вечерний ритуал очищения. Для настоящего повара уход за инструментом значил гораздо больше простой уборки.

Чугунный вок остывал медленно, отдавая в воздух накопленный за смену жар. Я налила в чашу горячую воду из крана, взяла жесткую щетку из натурального бамбукового волокна и принялась круговыми движениями смывать остатки соуса и масла. Настоящий вок нельзя мыть химическими моющими средствами. Мыло или агрессивные гели способны безжалостно растворить драгоценную масляную патину, которую Савелий Кузьмич создавал долгими годами упорного прокаливания.

Сполоснув темный металл чистой водой, я водрузила вок обратно на горелку и включила слабый огонь. Влага зашипела, превращаясь в белесый пар. Когда поверхность стала идеально сухой, я взяла плотную хлопковую ветошь, капнула на нее немного арахисового масла и бережно, сантиметр за сантиметром, натерла внутренние и внешние стенки чаши. Чугун благодарно отозвался, заблестев глубоким, маслянистым антрацитовым глянцем. Металл словно дышал под моими пальцами, отдыхая после двенадцати часов непрерывной битвы.

— Чистишь доспехи, воительница? — раздался тихий, усталый голос.

Я вздрогнула и обернулась.

Савелий Кузьмич стоял в дверях подсобного помещения. За последние несколько часов старик словно постарел на десяток лет. Плечи наставника опустились, лицо приобрело серый, землистый оттенок, а в руках он судорожно сжимал плотный белый пакет с тисненым гербом управляющей компании рынка.

— Кузьмич, что случилось? — встревожилась я, откладывая промасленную ветошь. — На вас лица нет. Сердце прихватило? Садитесь скорее, я накапаю травяных капель.

— Не в сердце дело, Диана, — глухо отозвался старик, опускаясь на край деревянного табурета. Его пальцы заметно подрагивали, когда он вытаскивал из пакета листы плотной гербовой бумаги. — Вот. Принесли десять минут назад под личную роспись. Наш праздник подошел к концу.

Я подошла ближе, взяла документы из его похолодевших пальцев и пробежала глазами по четким типографским строчкам.

С каждым прочитанным абзацем внутри меня словно натягивалась ледяная струна.

Холдинг «Апекс Групп» в лице генерального директора Ярослава Соколовского сегодня днем закрыл сделку по приобретению контрольного пакета акций управляющей компании Даниловского рынка. И первым же распоряжением нового руководства стала полная ревизия договоров аренды.

Дальше шел сухой юридический приговор. Договор с бистро «Огненный дракон» расторгался в одностороннем порядке на основании грубого нарушения регламентов пожарной безопасности. Претензия звучала издевательски. Нам вменялось использование открытого пламени турбо-горелок без специальной промышленной вытяжки высшей категории фильтрации. Если мы хотели остаться, нам предлагалось два выхода. Первый — выплатить единовременный штраф в размере четырех миллионов рублей и согласиться на пятикратное повышение арендной ставки. Второй — освободить помещение в течение сорока восьми часов.

В случае невыполнения требований станция подлежала немедленному опечатыванию, а все оборудование и имущество арендатора переходило в залог до полного погашения искусственно созданного долга.

— Четыре миллиона, — прошептал Кузьмич, глядя в пол невидящими глазами. — У меня за душой нет таких денег. Все сбережения ушли на закупку партии настоящего сычуаньского перца и нового холодильного оборудования в прошлом месяце. Я брал кредит под залог собственной дачи. Если они опечатают точку и отберут оборудование, я пойду по миру. На старости лет останусь без крыши над головой.

Его голос надломился. Горло перехватило от душивших слез, и старик закрыл лицо широкими, покрытыми ожогами ладонями.

Меня обожгла волна чистой, испепеляющей ярости.

Это была месть. Подлая, трусливая, расчетливая месть лощеного олигарха, которого прилюдно поставили на место перед рыночной очередью. Он не смог победить меня на честном поле вкуса и огня. Он проглотил мою лапшу, выскреб тарелку до чистой глазури, а затем поехал в свой сияющий офис и одним росчерком дорогого пера решил уничтожить человека, годившегося ему в отцы.

— Кузьмич, посмотрите на меня, — я опустилась перед стариком на колени, крепко сжав его дрожащие ладони. — Слышите меня? Мы не сдадимся. Мы не отдадим им ни одной лопатки, ни одной сковороды. Это мой бой. Он пришел сюда из-за меня, и я сама разберусь с этим надушенным негодяем.

В этот момент за низкой деревянной перегородкой послышались торопливые шаги.

К нашей стойке подошел Михаил, хозяин соседней мясной лавки, крупный бородатый мужик в кожаном фартуке. Он огляделся по сторонам, словно проверяя, нет ли поблизости лишних ушей, и тяжело оперся о стойку.

— Кузьмич, Диана, вы еще здесь? — полушепотом спросил мясник, вытирая лысину платком. — Тут такое дело. Мой племянник работает барменом в закрытом элитном клубе на Патриарших. Там сегодня вечером гуляла вся эта золотая свора во главе с Соколовским и его дружком рыжим, Леоном. Племянник только что звонил, предупредить хотел.

— О чем предупредить, Миша? — поднял голову старик.

— О вас, — нахмурился мясник. — Этот Леон при всей тусовке выставил Соколовского на посмешище. Орал на весь зал, будто великий гастрономический магнат утерся перед девчонкой с поварешкой на базарном фудкорте. Сказал, что Ярик растерял всю свою хватку и теперь годится только на то, чтобы давиться уличным чили под насмешки пролетариата.

Я прищурилась, чувствуя, как сердце забилось чаще.

— И что сделал Соколовский?

— А Соколовский взбесился, — развел руками Михаил. — Он швырнул бокал об стену и прямо там, на глазах у всех олигархов, ударил с Леоном по рукам. Они заключили безумное пари на спорткар Порше Каррера новейшей модификации. Двадцать пять миллионов рублей на кону. Ярик поставил свою тачку против насмешек Леона.

— Каких слов? — тихо спросила я, чувствуя, как холод ползет по спине.

— Условие спора простое и жестокое, — вздохнул мясник, с жалостью глядя на меня. — Соколовский поклялся за тридцать дней сломать тебя. Заставить тебя бросить этот рынок, перетащить в свой флагманский панорамный ресторан в Москва-Сити, подчинить своим правилам и заставить готовить по его указке. Он сказал, что через месяц ты будешь шелковой, забудешь свой дикий перец и признаешь его абсолютную власть над собой. Если за тридцать дней он не сломает твою спесь — новенький Порше Каррера уедет в гараж Леона. Вот почему они выкатили вам эти дикие штрафы. Соколовский загоняет тебя в угол, девочка. Он знает, что ты не бросишь старика в беде.

В воздухе повисла тяжелая, густая тишина.

Михаил сочувственно покачал головой, пожал плечо Кузьмича и тихо растворился в полумраке закрытого рынка.

Спорткар Порше Каррера.

Двадцать пять миллионов рублей.

Игрушка для скучающих богачей.

Они сидели в своих бархатных креслах, пили шампанское за сотни тысяч рублей и спорили на чужие жизни, словно играли в кости. Для них наш труд, бессонные ночи Кузьмича, годы моей учебы и мозоли на руках были просто забавной декорацией для потехи самолюбия.

Вместо растерянности во мне поднялась ледяная, абсолютная уверенность. Всякий страх испарился без следа. На смену ему пришел расчетливый, беспощадный азарт бойца, которого загнали в угол, забыв о том, что у него в руках раскаленный клинок.

Я поднялась с колен, подошла к своему воку и провела пальцами по теплому чугунному краю.

— Значит, тридцать дней, господин миллиардер, — прошептала я в темноту кухни. — Ты хочешь поиграть в укрощение строптивой за рулем красивого немецкого автомобиля? Что ж. Ты получишь эту битву. Но ты горько пожалеешь о том дне, когда решил разжечь этот пожар.

Глава 5

Полночь накрыла уснувший рынок глухим саваном.

Я отправила Савелия Кузьмича домой, налив ему в термос крепкого успокоительного отвара и взяв с него твердое слово выпить лекарство и лечь спать. Старик долго сопротивлялся, порывался остаться на ночное дежурство, но в его глазах стояла такая смертельная усталость, что я буквально вытолкала его к выходу на такси.

Я осталась одна посреди замершего торгового зала. Оставила гореть лишь одну дежурную лампу над нашей разделочной поверхностью, отчего вокруг сгустились длинные, причудливые тени.

Я знала, что он придет.

Хищники такого калибра никогда не доверяют финальный триумф шестеркам и юристам. Им жизненно необходимо лично увидеть сломленную жертву, насладиться ее капитуляцией и почувствовать сладкий вкус абсолютной власти.

Около половины первого ночи тяжелые стеклянные двери центрального входа тихо скрипнули. Охранник на входе поднялся, услужливо распахнул створку и склонил голову в почтительном поклоне.

По пустынному кафельному полу гулко разнеслись неторопливые, уверенные шаги.

Ярослав Соколовский шел один. Без свиты, без рыжего провокатора Леона, без испуганных барышень в мехах.

Он сменил официальный дневной костюм на плотный графитовый свитер из тонкой мериносовой шерсти с высоким горлом, подчеркивавший мощный разворот плеч и крепкую шею. Темное шерстяное пальто было распахнуто, руки привычно спрятаны в глубокие карманы.

Он подошел к нашей стойке с такой невозмутимой грацией, будто прогуливался по собственной картинной галерее.

Остановившись напротив меня, он молча окинул взглядом мою фигуру. Я стояла, прислонившись бедром к стальному краю стола, в черной футболке, фартуке и с волосами, собранными в тугой узел на затылке.

Воздух между нами мгновенно наэлектризовался. От него пахло морозным ветром, горьким кедром, дорогим трубочным табаком и опасной, пьянящей силой.

— Не спится, су-шеф? — произнес он с бархатной, низкой хрипотцой. В полумраке его серые глаза казались почти черными.

— Жду незваных гостей, — ответила я. Он оглядел пустую кухню, но я встретила его взгляд прежде, чем он успел улыбнуться. — Обычно крысы приходят на кухню под покровом ночи, когда гаснет свет.

Ярослав лишь усмехнулся углом четко очерченных губ. Моя колкость не задела его. Напротив, в его взгляде вспыхнул опасный, хищный интерес.

— Какой острый язычок. Под стать вашей сычуаньской приправе. Вы ведь уже ознакомились с уведомлением управляющей компании?

— С вашей грязной фальшивкой? Ознакомилась. Вычеркнуть пожилого мастера из дела всей его жизни из-за того, что ваше эго треснуло от порции острой лапши — верх благородства для столичного миллиардера.

Соколовский медленно вытащил руки из карманов, подошел вплотную к деревянному прилавку и оперся на него ладонями, наклоняясь ко мне. Теперь нас разделяло всего несколько десятков сантиметров. Я чувствовала тепло его дыхания на своей коже, и по телу против моей воли пробежала предательская, обжигающая дрожь.

— Бизнес не знает понятий благородства, Диана, — произнес он мягко, почти интимно, впервые назвав меня по имени. От звука собственного имени в его устах у меня внутри что-то сжалось в тугой комок. — Бизнес знает только эффективность, масштабирование и законы рынка. Эта точка — анахронизм. Копоть, примитивные горелки, антисанитария под древним куполом. Но я готов проявить редкое для себя великодушие. Я готов дать вашему бистро второй шанс.

— Какая цена? — прищурилась я, прекрасно зная ответ, но желая услышать его ложь собственными ушами.

Ярослав достал из внутреннего кармана пальто сложенный вдвое плотный документ и положил его на полированное дерево перед моими глазами.

— Контракт на тридцать дней, — он развернул лист ко мне и прижал пальцем строку со сроком. — Вы переходите на работу в мой флагманский панорамный ресторан «Седьмое небо» в башне Федерация в Москва-Сити. На должность су-шефа специальной паназиатской секции. Вы получаете карт-бланш на работу с открытым огнем в рамках выделенной изолированной зоны.

Я иронично вскинула бровь.

— С чего вдруг ресторатору высшей лиги понадобилась простая повариха с базара? Днем вы называли мою еду варварским кормом для толпы.

— Днем вы доказали, что умеете вызывать эмоции у сытой публики, — парировал Ярослав, ни на секунду не смутившись. — Моему ресторану в Сити нужна свежая кровь. Публика пресытилась стерильной французской классикой и однообразными муссами. Вы хотите доказать всему городу, что ваш вок-хэй имеет право стоять на одной ступени с высокой кухней? Докажите это на моей территории. На глазах у самых взыскательных гурманов страны.

— А если откажусь?

— Через сорок восемь часов управляющая компания закроет вам доступ к точке, — он отодвинул контракт, словно я уже отказалась. — А затем пойдут суды, взыскания, продажа оборудования, включая ваш любимый чугунный антиквариат. Ваш наставник потеряет все, включая дачу, и закончит жизнь в полной нищете. Выбор исключительно за вами.

Я смотрела на него и с трудом сдерживала холодную усмешку.

Он думал, будто загнал меня в глухую ловушку. Он верил, будто держит все нити в своих руках. Он ни словом не обмолвился о своем безумном споре с Леоном, о спорткаре Порше Каррера за двадцать пять миллионов, о своем желании сломать мою гордость ради победы в мальчишеском пари.

Он считал меня беззащитной овечкой. Какая глупая, слепая ошибка.

— Допустим, я соглашусь войти в эту золотую клетку, — медленно произнесла я. — Что получит Савелий Кузьмич в случае моего успеха?

— Если через тридцать дней вы удержите выручку секции на запланированном уровне и не сбежите с кухни в слезах, холдинг аннулирует все претензии, — четко сформулировал условия Соколовский. — «Огненный дракон» получит пятилетний договор безвозмездной аренды на Даниловском рынке с официальным правом использования открытого огня. Все долги старика будут закрыты до последней копейки за мой личный счет.

— Отлично, — я шагнула вперед, положив ладонь на край стола прямо напротив его пальцев. — А теперь слушайте мои встречные требования, господин Соколовский. Без них я не поставлю под этой бумагой ни единой закорючки.

Ярослав слегка приподнял бровь, с интересом разглядывая меня.

— Слушаю вас очень внимательно.

— Пункт первый. Полный кулинарный суверенитет. Ни вы, ни ваш шеф-повар, ни управляющие залом не имеют права совать свой нос в мою рецептуру. Я сама выбираю поставщиков мяса, специй и овощей. Мой сычуаньский соус остается ровно таким, каким его создала я. Никаких убавлений перца ради капризных девиц.

— Принимается, — сухо кивнул он.

— Пункт второй. Мой инструмент неприкосновенен. Я прихожу со своим воком, со своими ножами и своей горелкой. Никакой индукции. Только живое пламя.

— Обеспечим отдельную вентиляционную шахту с гидрофильтрацией высшего уровня, — подтвердил Ярослав.

— И третий пункт. Самый важный, господин ресторатор, — я посмотрела прямо в глубину его серых зрачков, чувствуя, как внутри нарастает волна пьянящего торжества. — Дистанция вытянутой руки. Никаких частных визитов в нерабочее время. Никаких барских замашек, попыток командовать мной вне кухонного регламента или вторжений в мое личное пространство. Между нами существует исключительно трудовой договор. Ни больше, ни меньше. Если полезете ко мне вопреки моему согласию хотя бы один раз — контракт считается выполненным в мою пользу досрочно, а бистро получает аренду немедленно.

На скулах Соколовского заиграли желваки. Мое последнее условие хлестнуло его по самолюбию сильнее, чем дневная отповедь на глазах у публики. Этот человек привык брать от женщин все, что пожелает, по первому щелчку пальцев. А я выставила между нами глухую гранитную стену.

Несколько долгих секунд мы мерились взглядами в полумраке кухни. Воздух звенел от бешеного напряжения.

Наконец на губах Ярослава появилась медленная, завораживающая усмешка.

— Договорились, дикая птица. Дистанция вытянутой руки.

Он достал из кармана тяжелую перьевую ручку из черной смолы и золота, развернул контракт и быстро вписал три пункта аккуратным, твердым почерком прямо на полях, заверив каждое исправление своей подписью.

Затем он протянул ручку мне.

Я протянула руку, чтобы забрать перо.

В этот краткий миг наши пальцы соприкоснулись.

Это было похоже на удар молнии. По коже словно пробежал электрический разряд высокой мощности. Пальцы Ярослава оказались неожиданно горячими, жесткими и сухими. Он задержал ручку на мгновение, встретил мой предупреждающий взгляд и разжал пальцы.

Его взгляд потемнел, зрачки расширились. Он смотрел на мои губы, и в воздухе повисла такая плотная, первобытная чувственная волна, что у меня перехватило дыхание. Сердце колотилось в горле бешеными ударами.

Я усилием воли подавила дрожь, перехватила ручку покрепче и размашисто расписалась на обеих страницах договора.

— Время пошло, Ярослав, — произнесла я, возвращая ему подписанный экземпляр. — Ровно тридцать дней.

— Сегодня в восемь утра, башня Федерация, восемьдесят пятый этаж, — он спрятал документ во внутренний карман пальто. На его лице снова застыла безупречная маска хладнокровного победителя. — Посмотрим, как запоет ваш дракон на высоте трехсот метров над землей.

Он развернулся и легкой, бесшумной походкой направился к выходу.

Я стояла посреди пустой кухни, глядя на свои пальцы, которые все еще помнили обжигающее тепло его кожи.

Игра началась. И ставки в ней были куда выше, чем новенький немецкий спорткар.

Глава 6

Через несколько часов утро встретило меня холодным, пронзительным ветром у подножия башни Федерация в Москва-Сити.

Гигантские стеклянные иглы небоскребов упирались в свинцовое московское небо, теряясь вершинами в сырых клубах осеннего тумана. Внизу с глухим шелестом катили бесконечные потоки представительских лимузинов, звенели турникеты подземных переходов, и тысячи людей в строгих темных пальто спешили к стеклянным лифтовым холлам.

Я шагала через гранитный вестибюль в своей привычной черной поварской куртке и плотных джинсах. На плече висел тяжелый армейский баул из брезента. В нем надежно покоились мои сокровища — сорокасантиметровый чугунный вок, бережно завернутый в промасленную хлопковую ткань, набор кованых ножей-цайдао, гранитная ступка и три стеклянные банки со свежестертым сычуаньским перцем и домашней пастой тобадзян.

Скоростной лифт взмыл на восемьдесят пятый этаж за считанные секунды. Уши заложило от перепада давления.

Когда массивные двери раскрылись, передо мной предстал флагман империи Ярослава Соколовского — ресторан «Седьмое небо».

Пространство ошеломляло своим холодным, высокомерным великолепием. Панорамные окна высотой в четыре метра открывали головокружительный вид на расстилавшийся внизу мегаполис, казавшийся отсюда скоплением игрушечных коробок. Пол из полированного серого каррарского мрамора отражал мягкий рассеянный свет дизайнерских светильников. В зале царила почти благоговейная, приглушенная тишина, нарушаемая лишь шорохом шагов безупречно вышколенных официантов в смокингах.

Но главное царство начиналось за широкой стеклянной стеной, отделявшей зал от открытой кухни.

Я толкнула матовую металлическую дверь и вошла в святая святых.

Кухня «Седьмого неба» больше напоминала лабораторию космического агентства. Идеально ровные ряды стальных столов без единой пылинки, хромированные вытяжные зонты, матовые индукционные плиты, центрифуги для осветления бульонов, роторные испарители и ванны су-вид с цифровыми дисплеями. Я провела пальцем по краю стола и растерла подушечки. Даже здесь пахло дезинфицирующим раствором; трюфельное масло едва пробивалось сквозь него.