Мажор на спор

— Закройте глаза. Вытяните руки вперед, — продолжила я бесстрастным тоном.

Он нехотя подчинился. Кончики его пальцев едва заметно, мелко вибрировали. При попытке коснуться указательным пальцем кончика носа с закрытыми глазами он промахнулся на полсантиметра влево.

— Так, понятно, — пробормотала я, снимая с шеи стетоскоп. — Расстегните худи.

Громов дернул молнию на груди, обнажая рельефный торс. Все его тело было покрыто паутиной старых шрамов от канатов и рассечений, а на левых ребрах синел свежий, обширный синяк размером с суповую тарелку.

Я согрела матовую мембрану стетоскопа в ладони и прижала ее к межреберью слева от грудины.

Металл коснулся разгоряченной кожи. Мышцы груди Тимура мгновенно отвердели, под кожей заходили тугие волокна. Сердце колотилось как безумный паровой молот. Сто пятнадцать ударов в минуту в полном физическом покое. На каждом седьмом ударе отчетливо прослушивалась глухая экстрасистола, внеочередное сокращение миокарда, свидетельствовавшее о тяжелейшей электрической нестабильности проводящей системы сердца.

— Лягте на спину. Дышите глубже, — потребовала я, перемещая стетоскоп к верхушке сердца.

— Ты долго будешь меня слушать? — хрипло выдохнул он мне прямо в волосы. — У меня сердце как у быка. Ни один соперник за тридцать боев не смог пробить мою защиту по корпусу.

— Ваше сердце работает в режиме жесточайшей перегрузки, Громов. Оно не как у быка. Оно как загнанный мотор спорткара, в который забыли залить охлаждающую жидкость.

Я отстранилась, убрала стетоскоп в карман и подошла к лабораторному столику.

— Марина, жгут и пробирки для забора.

Медсестра быстро наложила резиновый жгут на его левое плечо. Вены на бицепсе боксера вздулись толстыми синими канатами.

— Поработайте кулаком.

Громов сжал пальцы пару раз, презрительно усмехнувшись.

— Ты еще укол мне сделай с обезболивающим, докторша. Я боли с десяти лет не чувствую.

— Боль — это физиологический сигнал об опасности, — сухо заметила я, обрабатывая локтевой сгиб спиртовой салфеткой. — Отсутствие боли говорит лишь о повреждении периферических рецепторов или переизбытке кортизола в коре надпочечников. Не дергайтесь.

Тонкая стальная игла мягко вошла в вену.

В прозрачный вакуумный цилиндр хлынула кровь. Она была неестественно темной, почти черной, вязкой, словно разбавленная нефть. Даже через тонкий пластик пробирки чувствовалась ее повышенная плотность. Я быстро наполнила фиолетовую пробирку с этилендиаминтетрауксусной кислотой, следом алую с активатором свертывания и серую для экспресс-определения лактата.

— Держите руку прямо, прижмите салфетку.

Я повернулась к автоматическому анализатору крови и центрифуге.

Образцы отправились в гнезда ротора. Крышка захлопнулась, центрифуга завыла, набирая обороты для разделения плазмы и клеточной массы. Каплю цельной крови я поместила в картридж экспресс-анализатора критических состояний.

В кабинете воцарилось напряженное ожидание.

Менеджер Борис нервно мерил шагами пространство у двери, то и дело поглядывая на свои золотые часы. Тимур сидел на кушетке, продолжая прижимать лед к рассеченной брови. Его взгляд неотрывно следил за каждым моим движением. В его глазах больше не было прежней откровенной наглости. Там застыло настороженное, колючее любопытство зверя, впервые встретившего непреодолимую преграду.

Пока Марина занималась бровью, пришли первые результаты. Анализатор издал протяжный электронный писк.

Из щели в верхней панели поползла длинная бумажная лента с графиками и цифровыми показателями. Я оторвала термобумагу, подошла к яркому свету окна и углубилась в чтение результатов.

С каждой новой строчкой брови мои сдвигались все ближе к переносице.

Цифры не просто пугали. Они кричали о надвигающейся катастрофе.

Гематокрит пятьдесят восемь процентов при норме до сорока пяти. Это означало катастрофическое сгущение крови, потерю жидкой фракции плазмы и смертельный риск тромбообразования. Он явно сгонял вес варварскими методами, сливая воду литрами через диуретики и термокостюмы в сауне за последние сорок восемь часов.

Креатинфосфокиназа зашкаливала за четыре тысячи восемьсот единиц при верхнем пороге двести сорок. Миоглобин в сыворотке запредельный. Острейший рабдомиолиз, массовый распад мышечных волокон под воздействием запредельных физических нагрузок и тяжелых ударов. Продукты распада мышечного белка забивали почечные канальцы, создавая прямую угрозу острой почечной недостаточности.

Лактат крови двенадцать миллимоль на литр. Тяжелейший метаболический ацидоз.

Показатели коагулограммы тоже требовали перепроверки. Я отметила их на распечатке и попросила Марину подготовить повторный образец. С таким рассечением оставлять сомнительные цифры без внимания было нельзя.

Но сильнее лабораторных цифр меня тревожила замедленная реакция зрачка. Я снова посмотрела на Тимура. Он щурился под лампой, упорно выдавая боль за раздражение.

Я положила рядом с анализами направление на обследование головы. Прежде чем разговаривать о ринге, нужно было исключить кровоизлияние. Я уже слышала, что он ответит, — и все равно придвинула бланк к краю стола.

Я медленно опустила ленту и повернулась к кушетке.

— Ну что там, докторша? — нетерпеливо окликнул Громов, отнимая лед от лица. Из рассечения снова поползла тонкая алая струйка. — Заканчивай драматические паузы. Подписывай допуск.

Я подошла к своему рабочему столу, села в кресло и положила перед собой официальный протокол углубленного медицинского обследования.

— Никакого допуска не будет, гражданин Громов.

Глава 4

Слова прозвучали негромко, но ударили по тишине кабинета тяжелым свинцовым молотом.

Борис застыл на полушаге, выронив свою кожаную папку на пол. Листы бумаги с шелестом разлетелись по линолеуму.

— Что вы сказали?! — взвизгнул менеджер, подбегая к столу. — Вы шутите?! Это провокация!

Тимур медленно опустил руки. Его лицо посерело, темные глаза сузились в две опасные щели.

— Ты бредишь, женщина? — в его голосе зазвенела глухая, вибрирующая угроза. — Повтори еще раз.

Я взяла металлическую перьевую ручку с черными чернилами и посмотрела ему прямо в зрачки.

— Я повторяю для тех, у кого отбиты височные доли. Вы категорически отстранены от спаррингов и спортивных соревнований минимум на тридцать календарных дней. Нагрузки будем возвращать постепенно, по результатам обследований. Главный бой года в Лужниках для вас отменен. Сегодня вас осмотрят невролог и дежурный врач стационара. Домой — только с их разрешения.

Тишина в кабинете разорвалась внезапным бешеным воплем.

— Вы с ума сошли?! — заверещал менеджер Борис, хватаясь за щеки пухлыми потными ладонями. — Какое отстранение?! Какой запрет?! Вы хоть понимаете, что несете, девчонка?! В субботу в Лужниках проданы все тридцать тысяч билетов! Ведущие телеканалы выкупили права на прямую трансляцию за баснословные деньги! Там завязаны десятки миллионов долларов спонсорских контрактов! Если бой сорвется, с нас снимут неустойку в космическом масштабе! Вас сотрут в порошок! Вас уволят к вечеру с волчьим билетом!

Тимур не кричал.

Он медленно поднялся с кушетки, расправляя свои чудовищные плечи. Его лицо было мертвенно-белым, лишь свежий порез над бровью пульсировал темной кровью. Он сделал два тяжелых, размеренных шага к моему столу и с размаху обрушил оба тяжелых кулака на полированную стальную столешницу.

Грохот удара отозвался звоном во всех стеклянных витринах. Микроскоп на краю стола едва заметно подпрыгнул, штатив с пробирками качнулся, но я даже не вздрогнула.

Он навис надо мной всем своим мощным корпусом. Его лицо оказалось в двадцати сантиметрах от моего. Я видела каждую пору на его коже, мелкие капли пота на висках и черные, расширенные от первобытной ярости зрачки. От него разило жаром раскаленной печи, кровью и неприкрытой угрозой физического насилия.

— Ты хоть понимаешь, на кого подняла свой хвост, докторша? — прохрипел он глухим, клокочущим шепотом, от которого у Марины за спиной затряслись коленки. — Я Тимур Громов. Непобежденный чемпион мира. Я положил на настил тридцать соперников. За мной стоят люди, способные купить этот ваш замшелый медицинский центр вместе со всем олимпийским резервом и сравнять его с землей за один телефонный звонок. Твой начальник будет лично ползать передо мной на коленях, умоляя забрать заявление. Ты сейчас же возьмешь свою ручку и поставишь допуск. Иначе твоя карьера врача закончится в этой самой комнате прямо сейчас.

Я медленно отодвинула стул и встала во весь рост.

Мой рост был метр семьдесят пять, я была гораздо изящнее этого мышечного монстра, но в моих жилах текла кровь военных хирургов, не боявшихся ни генералов, ни пуль. Мой взгляд был твердым и холодным, как лезвие хирургического скальпеля из углеродистой стали.

— Ваши люди могут снести это здание, Громов, — четко, раздельно произнесла я, глядя ему прямо в пылающие глаза. — Но они не смогут восстановить разорванные сосуды вашей головы, когда черепная коробка заполнится полулитром артериальной крови. Ваша мышечная ткань сейчас распадается, продукты распада забивают почки, а кровь по вязкости напоминает горячий гудрон. Новый удар по голове сейчас может закончиться кровоизлиянием. Вы предлагаете мне дождаться этого на ринге? Я не подписываю смертные приговоры самоубийцам ради чужих миллионов. А ваши дешевые угрозы оставьте для мальчишек из подворотен. На меня они не действуют.

Тимур тяжело дышал, раздувая ноздри.

Его взгляд метался по моему лицу, натыкаясь на абсолютное, несокрушимое спокойствие. Он впервые в жизни столкнулся с человеком, которого было невозможно сломать страхом или заставить трепетать перед грубой силой.

Поняв, что запугивание провалилось, он криво, цинично усмехнулся.

— Ах, вот оно что... — протянул он с едкой издевкой. — Значит, ты у нас принципиальная праведница? Решила набить себе цену, потому что понимаешь, насколько важна твоя закорючка на бланке?

Он шагнул к дивану, сунул руку во внутренний карман брошенной там кожаной куртки и вернулся к столу.

С сухим, плотным шорохом на стальную поверхность стола легла тяжелая, толстая пачка банкнот, перетянутая широкой белой банковской лентой.

Это были новенькие, хрустящие стодолларовые купюры. Банковская упаковка на пятьдесят тысяч американских долларов. Огромное состояние, на которое в Москве можно было купить приличную однокомнатную квартиру или жить безбедно несколько лет.

— Забирай, — небрежно бросил он, подтолкнув пачку пальцем к моим пробиркам. — Здесь пятьдесят штук зеленью. В твоей нищей государственной богадельне тебе придется горбатиться за такие деньги три года без выходных и отпусков. Забирай деньги, доставай свою печать, пиши «годен без ограничений» и забудь мою фамилию. Купишь себе новую одежду, машину или откроешь частный кабинет. Нам нужен только штамп.

Борис за его спиной облегченно выдохнул и довольно потер руки.

— Вот видите, дорогая доктор! Тимур умеет быть благодарным! Разумный компромисс ради общего блага!

Я опустила взгляд на зеленые бумажки.

В груди поднялась ледяная, обжигающая волна презрения. Для этих людей в мире не существовало ничего святого. Честь, врачебный долг, человеческая жизнь, профессиональное достоинство, все это они привыкли измерять толщиной денежных пачек. Он искренне верил, что за эти крашеные бумажки можно купить мою совесть и заставить меня торговать клятвой Гиппократа.

Я снова взяла со стола длинный хирургический пинцет.

Медленно, не торопясь, кончиками стальных браншей я подцепила бумажную ленту на пачке долларов. Приподняла тяжелый кирпич банкнот над полированной сталью стола, словно это была заразная гнилостная ткань, и решительным движением разжала пальцы над тем самым желтым напольным баком для опасных медицинских отходов.

Тяжелая пачка долларов с глухим стуком рухнула на самое дно пластикового контейнера, прямо на окровавленные ватные шарики и использованные шприцы.

— Вы что творите, безумная?! — истошно взвыл Борис, хватаясь за голову. — Пятьдесят тысяч баксов в помойное ведро?!

Тимур застыл с открытым ртом.

Его холеное лицо вытянулось, самодовольная улыбка превратилась в нелепую застывшую маску. Он смотрел на желтый бак с отходами так, словно туда только что выбросили его собственную отрубленную руку. В его сознании, воспитанном на всемогуществе капитала, происходящее просто не укладывалось ни в какие рамки логики.

Я открыла деревянную коробочку, достала массивный латунный штамп с гербом центра и с силой вдавила его в подушечку со свежей алой мастикой.

Затем четким, беспощадным движением опустила штамп на середину титульного листа протокола обследования.

Красные чернила глубоко впечатались в белую бумагу.

«ОТСТРАНЕН. КАТЕГОРИЧЕСКИЙ ЗАПРЕТ НА СПАРРИНГИ И БОИ НА ТРИДЦАТЬ ДНЕЙ».

Ниже я размашисто вывела черными чернилами свою фамилию и поставила личную подпись эксперта.

Я повернулась к компьютеру, вставила в считыватель персональную электронную флешку с цифровым сертификатом врача олимпийского резерва и нажала клавишу ввода. Экран мигнул, отправляя зашифрованный пакет данных в единую автоматизированную систему Федерации профессионального бокса и Национального антидопингового агентства.

— Ваш соревновательный допуск приостановлен в единой федеральной базе на тридцать дней, гражданин Громов, — отчеканила я, поднимая на него ледяной взгляд. — Снять этот запрет теперь невозможно ни взятками, ни связями ваших покровителей. Только моим повторным протоколом полного функционального восстановления. Забирайте свой мусор из урны. Затем — в приемное отделение с Мариной. Бровь нужно ушить, а голову обследовать сегодня, Громов.

Борис сдавленно всхлипнул, торопливо подскочил к желтому пластиковому контейнеру и дрожащими руками извлек со дна тяжелую, перепачканную пачку стодолларовых банкнот. Он брезгливо вытер ее краем своего дорогого кашемирового шарфа, сунул во внутренний карман и испуганно отшатнулся к выходу, непрерывно оглядываясь на меня, словно на ожившую средневековую инквизиторшу.

Тимур не двинулся с места.

Его темные глаза горели черным, первобытным пламенем уязвленного мужского самолюбия. Он смотрел на меня так, будто пытался прожечь взглядом дыру в моей грудине и добраться до самого сердца. В этом взгляде смешались в гремучий коктейль свирепая ярость нокаутера, растерянность избалованного миллионера и странное, почти лихорадочное изумление.

Борис уже вытирал купюры, а Тимур все смотрел на мою подпись. Я повернула протокол к нему. Пусть прочитает еще раз: решение осталось прежним.

— Ты еще горько пожалеешь об этом дне, докторша, — глухо, едва разжимая сведенные судорогой челюсти, выдохнул он.

Глава 5

Он резко развернулся на пятках, подхватил со спинки дивана свою кожаную куртку и вымелся из кабинета. Тяжелая дверь с грохотом захлопнулась за его спиной, встряхнув дверную коробку.

В помещении наконец воцарилась тишина.

Марина обессиленно опустилась на металлический табурет возле стерилизатора и прижала ладонь к груди.

— Матушка моя... Ольга Дмитриевна, да у меня от страха чуть душа в пятки не ушла! Вы же его на куски разорвали без единого выстрела! Я думала, он нас прямо здесь прибьет!

— Если он снова начнет угрожать, вызывай охрану, Мариша, — сказала я, снимая защитные перчатки. Влажная резина прилипла к пальцам, и пришлось стянуть ее за край. — Его звание здесь ничего не меняет. Наведи порядок на столе, пожалуйста. Мне нужно передать копию протокола курьеру спортивного комитета.

Я запечатала подписанный экземпляр в плотный крафтовый конверт с синим гербовым штампом центра олимпийского резерва.

Спускаясь по широкой гранитной лестнице на первый этаж, я чувствовала, как внутри медленно отступает адреналиновый спазм. Пальцы все еще слегка покалывало, виски приятно холодил свежий сквозняк из вентиляционных решеток. Я понимала, что только что совершила профессиональный подвиг, предотвратив страшную трагедию в прямом эфире, но знала и другое. Семья Громовых и промоутерские синдикаты Лужников никогда не прощают сорванных миллионов. Впереди меня ждала тяжелая война.

Когда я толкнула тяжелую стеклянную дверь главного вестибюля и вышла на широкое гранитное крыльцо, промозглый осенний воздух ударил мне в лицо влажной, бодрящей свежестью.

Но на площади перед медицинским центром разворачивалось зрелище, от которого у меня перехватило дыхание.

Там уже не было утренней тишины.

Прямо напротив перегородившего пандус черного Мерседеса Макларена замер внушительный кортеж из трех огромных бронированных внедорожников сопровождения. А перед ними, сияя ядовитым золотистым глянцем на тусклом октябрьском солнце, стоял низкий спортивный болид с открытым верхом.

Вокруг машин столпилась целая толпа. Охранники в строгих черных пальто оттесняли зевак и сотрудников соседних спортивных баз, вспыхивали яркие фотовспышки камер, а в центре этого бурлящего круга стояли двое.

Тимур Громов стоял у капота своего матового суперкара, сжимая в руке окровавленную марлевую салфетку. Его бровь продолжала сочиться алой струйкой, растрепанные волосы трепал сырой ветер, а широкая грудь ходила ходуном.

Прямо перед ним, вальяжно засунув руки в карманы идеально скроенного бежевого пальто из верблюжьей шерсти, стоял высокий, худощавый мужчина с аккуратной эспаньолкой и хищными, насмешливыми чертами лица.

Артур.

Его имя знала вся околоспортивная Москва. Наследник девелоперской империи, теневой хозяин нелегальных букмекерских синдикатов, владелец сети закрытых ночных клубов и главный, самый непримиримый соперник Громова в светской и спортивной тусовке. Их вражда тянулась годами, подогреваемая бешеной завистью Артура к чемпионским титулам Тимура и постоянной борьбой за лидерство среди золотой молодежи столицы.

Артур заливался громким, раскатистым, театральным смехом, демонстрируя идеальные фарфоровые виниры.

— Ой, держите меня семеро! — надрывался он, показательно поворачиваясь к своей свите и щелкая пальцами в сторону репортеров. — Народ, вы только поглядите на нашего непобедимого гладиатора! Гроза мировых рингов, железный кулак России, великий и ужасный Тимур Громов только что вылетел из обычной районной поликлиники с пинком под зад!

Толпа его прихлебателей взорвалась подобострастным гоготом.

— Артур, заткнись, пока я не оторвал тебе голову прямо на этом асфальте, — глухо, страшно прорычал Тимур, делая шаг вперед.

Охранники Артура синхронно напряглись, сделав полшага навстречу, но их босс лишь небрежно махнул рукой в тонкой кожаной перчатке.

— Полегче, чемпион, побереги свой сломанный лоб! — с ядовитой ухмылкой протянул Артур, подходя к Громову почти вплотную. — Мне только что отзвонились из судейской коллегии Лужников. Твою лицензию заблокировали в федеральной базе на тридцать суток! Бой отменен! Главное событие осени летит к чертям собачьим! Все билеты сдают в кассы, спонсоры рвут контракты, а неустойку повесят на твои счета! И ради чего? Потому что строгая девочка с фонендоскопом нашла в твоей крови следы страха и запретила выходить на ковер?!

Челюсти Тимура сжались с такой силой, что хруст зубов был слышен даже на ступенях крыльца.

— У меня глубокое рассечение и обезвоживание, урод! Никто не боится твоего подставного претендента! Я сотру его в порошок в любой день и в любом состоянии!

— Да ты сдулся, Громов! — вкрадчиво, с наслаждением процедил Артур, сверкая глазами. — Ты привык побеждать купленных судей и запугивать слабых. А перед первой же принципиальной бабой в белом халате спасовал как сопливый юнец! Ты трус, Тимур. Твое чемпионство — это просто раздутый мыльный пузырь, который лопнул от одного укола медицинской иглы. Ты никогда не вернешься на вершину. Твое время вышло.

Эти слова били точно по открытым нервам. Я видела с высоты гранитного крыльца, как дрожат от сдавленного бешенства мускулистые плечи Тимура. Его гордость, его единственная опора в жизни подверглась публичному растоптанию перед десятками свидетелей.

— Я докажу тебе обратное на твоих собственных костях, тварь, — прохрипел боксер.

Артур хищно осклабился. Он подвел соперника именно к той точке кипения, ради которой приехал сюда с целым кортежем.

Он демонстративно развернулся к припаркованным машинам, подошел к капоту матово-черного Мерседеса Макларена и звонко хлопнул ладонью по углепластиковому спойлеру.

— А давай проверим на деле, чего стоят твои пустые угрозы, Тимурчик! Сыграем по-взрослому, на самых жестких условиях!

Артур выдержал драматическую паузу, обводя взглядом замершую толпу.

— Ты три года гордишься своим редким Мерседесом Маклареном, собранным по индивидуальному заказу в единственном экземпляре. Ты трясешься над ним больше, чем над родной матерью. А на твоей полке в пентхаусе лежит золотой пояс абсолютного чемпиона мира. Я предлагаю пари, от которого у тебя затрясутся поджилки!

Тимур застыл, не сводя с него тяжелого взгляда.

— Говори условия.

— Ровно тридцать календарных дней! — громко, на всю площадь провозгласил Артур, вскидывая руку. — Ровно тот срок, который влепила тебе эта несгибаемая врачиха! Если ты настоящий мужик, а не пустозвон на папиных деньгах, ты останешься в этой клинике. Ты ляжешь под ее капельницы, будешь принимать ее препараты, выполнять все ее приказы и собственным потом докажешь, что способен вернуть форму! И через тридцать дней ты заставишь ее добровольно, без единой копейки взятки, подписать тебе чистый допуск к бою!

В толпе послышались изумленные вздохи.

— А если ты сорвешься, если сбежишь, если эта девчонка вышвырнет тебя вон или откажется ставить подпись, — Артур сделал шаг вперед и ткнул пальцем в грудь Тимура, — ты отдаешь мне ключи от этого редкого Мерседеса Макларена прямо здесь, на этой площади! И в придачу к спорткару ты навсегда отдаешь мне свой золотой чемпионский пояс! Твой пояс украсит стену в моем главном ночном клубе, как трофей над поверженным хвастуном!

Тишина на площади звенела натянутой струной. Ставка была чудовищной. Потерять эксклюзивный суперкар стоимостью в сотни миллионов рублей и главное спортивное достижение всей жизни означало полное социальное и профессиональное уничтожение.

— А что ставишь ты, крыса? — глухо спросил Громов.

Артур самодовольно усмехнулся и вытащил из кармана пальто золотистый брелок с эмблемой своего спорткара.

— Я ставлю свой золотой открытый болид и десять миллионов рублей наличными на благотворительность твоего нищего спортивного клуба! Ну что, чемпион? Или кишка тонка потягаться со строгим доктором?

Тимур бросил яростный взгляд на свой матовый суперкар, затем перевел дыхание. В его глазах вспыхнуло безумное, неукротимое упрямство человека, для которого отступление равносильно физической смерти.

— По рукам, — громовым голосом отчеканил Тимур. — Ровно тридцать дней! Мой Мерседес Макларен и золотой пояс против твоей тачки и десяти миллионов! Готовь ключи, Артурчик. Через месяц я разобью твое самодовольное лицо прямо на капоте твоего корыта!

Они ударили по рукам перед десятками вспыхнувших объективов.

Артур залился торжествующим хохотом, махнул свите и направился к своему автомобилю. Кортеж с ревом моторов сорвался с места, обдав площадь сизым дымом и растаял в тумане на набережной.

Толпа зевак начала нехотя расходиться.

Тимур остался стоять посреди пустеющей площади. Он тяжело дышал, сжимая кулаки до побелевших костяшек. И тут его взгляд скользнул вверх, по гранитным ступеням центрального входа.

На верхней площадке крыльца, прижимая к груди крафтовый конверт с протоколом, стояла я.

Ветер трепал полы моего белого халата, выбивая тонкие пряди волос из строгого узла. Я слышала каждое слово их дикого, бессмысленного мужского спора. Спора, в котором мое профессиональное имя и врачебная честь были использованы в качестве разменной монеты для ярмарки чужого тщеславия.

Громов медленно двинулся ко мне.

Он поднимался по широким гранитным ступеням тяжело, размеренно, не отводя от меня пылающих черных глаз. Он остановился на ступень ниже меня, так что наши глаза оказались на одном уровне.

От него исходил густой жар, запах крови и раненого зверя.

— Ты все слышала, докторша? — хрипло выдохнул он, упирая руки в бока. — На кону стоит мой редкий Мерседес Макларен и мой золотой чемпионский пояс. Все, ради чего я проливал кровь в залах десять лет. И теперь ты никуда от меня не денешься. С завтрашнего утра я поселяюсь в твоем кабинете. Я буду дышать тебе в затылок тридцать дней. Ты будешь лечить меня, чистить мою кровь и гонять по своим тестам. А через тридцать дней ты собственной рукой подпишешь допуск и признаешь, что ошиблась.