Пари на мажора-каскадёра

Я пододвинула договор к себе, взяла со стола тяжелую перьевую ручку с черными чернилами и посмотрела прямо в насмешливые глаза каскадера.

— Клиника примет ваш спонсорский контракт, Матвей. Но к нему будет составлено дополнительное соглашение строгого медицинского регламента из четырех обязательных пунктов.

Матвей удивленно вскинул темную бровь.

— Диктуйте, доктор.

— Пункт первый, — отчеканила я каждым словом словно ударом скальпеля. — Абсолютная профессиональная дистанция. Никаких личных разговоров, никаких звонков во внерабочее время, никаких букетов, ресторанов и попыток нарушить границы. Общение происходит строго в пределах клинического протокола. Пункт второй. Железная пунктуальность. Опоздание на прием более чем на шестьдесят секунд влечет отмену визита. Пункт третий. Беспрекословное подчинение хирургу. В кабинете командую я. Если я говорю сидеть неподвижно и дышать носом, вы сидите неподвижно и дышите носом без лишних дискуссий. И пункт четвертый, самый главный.

Я сделала паузу, глядя ему прямо в переносицу.

— Если вы хоть один раз нарушите санитарный регламент, проявите неуважение к персоналу или попытаетесь перейти границы дозволенного, договор расторгается в ту же секунду. При этом вся сумма спонсорского взноса в размере двадцати миллионов рублей остается на счете клиники как невозвратная целевая помощь. Вы согласны на такие условия, гражданин Беркутов?

Матвей смотрел на меня так, словно перед ним только что материализовался самый опасный трамплин в его каскадерской карьере.

Он перечитал четвертый пункт, затем поднял глаза на меня. Я ждала торга. Матвей вместо этого подвинул страницу обратно и протянул руку за ручкой.

— Согласен на каждый пункт, железная Кира, — тихо, с хрипотцой в голосе произнес он.

Он перехватил ручку из моих пальцев. В момент передачи наши пальцы случайно соприкоснулись.

Это было секундное касание, однако между нашими телами словно проскочил электрический разряд чудовищной мощности. Меня обдало жаром его горячей кожи, дыхание перехватило, а под ребрами сладко и тревожно заныло. Матвей тоже вздрогнул, на мгновение задержав дыхание и заглянув в самую глубину моих глаз.

— И хотите каждый день бывать рядом с врачом — посмотрите, как работает клиника. Предлагаю помогать санитарной службе между приемами. Добровольно, под присмотром сестры.

— Швабра вместо букета? — Он усмехнулся. — Ладно. Завтра в восемь.

Он вписал согласие в приложение. Окончательный договор наши юристы должны были согласовать утром; деньги он обещал внести в понедельник.

Тридцать дней пари начались. И я была готова встретить этот вызов во всеоружии.

Глава 7

Холодный октябрьский рассвет над Чистыми прудами всегда пахнет мокрым асфальтом, прелыми клеверными листьями и легкой озерной тиной. Ровно в семь сорок пять утра я повернула тяжелый латунный ключ в замке дубовой двери нашей клиники. На старинном чугунном крыльце особняка еще дрожали капли ночного дождя. Внутри помещения царила священная предрассветная тишина, нарушаемая лишь мерным, едва слышным гудением настенных ультрафиолетовых рециркуляторов воздуха.

Этот утренний воздух я любила больше любого парфюма на свете. В нем переплетались чистый медицинский спирт, сладковатая нота эвгенола с ароматом сушеной гвоздики, свежесть стерилизационных упаковок и легкий озон. Для обычного человека это была тревожная больничная атмосфера, вызывающая мелкую дрожь в коленях. Для меня же этот запах означал абсолютный покой, точность и полный контроль над материей.

Я сбросила бежевый тренч в ординаторской, аккуратно застегнула белоснежный хлопковый халат с коротким рукавом, собрала волосы в тугой гладкий узел на затылке и прошла в стерилизационный блок. Наша старшая медсестра Людочка, круглолицая женщина пятидесяти лет с феноменальной памятью на чужие дни рождения и идеальным глазомером, уже заваривала крепкий травяной сбор в широком глиняном чайнике.

— Доброе утро, Кира Алексеевна, — Людочка приветливо кивнула мне, перетирая салфеткой из микрофибры внешний корпус ультразвуковой ванны. — На первую половину дня у нас плотная сетка. Девять утра — резекция верхушки корня у доцента с биофака. В одиннадцать — сложное атипичное удаление нижней ретинированной восьмерки у штангиста из секции тяжелой атлетики. Там корни крючком в нижнечелюстной канал уходят, снимок прямо жуткий. А дальше два синус-лифтинга и установка шести имплантов.

— Прекрасно, Людочка, — отозвалась я, доставая из настенного диспенсера пару тонких мятных латексных перчаток.

Латекс натянулся на пальцы с легким хлопком, плотно облегая ладони второй кожей. Запах перечной мяты мгновенно перебил все остальные запахи. Я взяла с лотка холодный стальной зонд, легко крутанула его в пальцах, проверяя балансировку острия, и положила обратно на стерильную салфетку. Пальцы были спокойными, сухими и теплыми. Никакого волнения. Только четкий хирургический ритм предстоящего рабочего дня.

— Кстати, — Людочка лукаво прищурилась, понизив голос, — тот вчерашний буйный пациент после аварии на багги... Он правда придет отрабатывать санитаром? Или вы просто решили проучить наглого мальчика из золотого квартала?

— Он придет, — я сверила срок на стерильной упаковке. — Сегодня контроль зуба, а между приемами он сам согласился помогать. Вчера мы сохранили пульпу и восстановили коронку композитом. Теперь надо следить, как зуб перенесет травму. И научить его хотя бы оставлять грязные ботинки за порогом.

Ровно в восемь ноль-ноль входная дверь хлопнула так, будто в холл ворвался шквалистый ветер. Колокольчик над притолокой жалобно тренькнул и затих.

По коридору раздались уверенные, тяжелые шаги. Спустя секунду на пороге стерилизационной выросла внушительная фигура Матвея Беркутова.

В утреннем холодном свете ламп он выглядел настолько чужеродно среди нашего стерильного кафеля, насколько это вообще было возможно. Расстегнутый черный кожаный бомбер с широкими плечами стоил, наверное, как годовой запас стоматологических боров для всей нашей клиники. Белоснежные дизайнерские кроссовки не знали пыли городских тротуаров, ступая прямо из салона роскошного автомобиля. Темные волосы были нарочито небрежно взъерошены, на щеках темнела двухдневная ухоженная щетина, а в серых глазах горела та самая самоуверенная искра, с которой мужчины привыкли открывать любые двери ногой.

Единственным изъяном в этой безупречной картине праздной сытости был его рот. Матвей держал губы чуть приоткрытыми, стараясь не обнажать передний ряд зубов, с восстановленным вчера резцом после безумного прыжка на багги. В правой руке он сжимал высокий картонный стаканчик с кофе из модной кофейни, а левой прижимал к уху новейший титановый айфон, продолжая диктовать кому-то короткие распоряжения.

— Денис, переведи каскадеров на вторую площадку, — бросал он в микрофон глубоким, бархатным баритоном, даже не удосужившись поздороваться с нами. — Каркас безопасности переварить к вечеру. Я на месте, решаю мелкие вопросы с медициной. Скоро буду свободен.

Он небрежно сбросил вызов, сунул телефон в задний карман потертых брендовых джинсов и окинул помещение ленивым взглядом победителя. Его глаза скользнули по белым шкафам, по Людочке, застывшей с тряпкой в руках, и остановились на мне.

— Доброе утро, доктор Воропаева, — произнес Матвей с легкой насмешливой полуулыбкой, осторожно касаясь восстановленного зуба языком. — Как видишь, я пунктуален. Прибыл отбывать твою причудливую повинность. Куда мне присесть, чтобы вы начали делать слепок? У меня через два часа совещание по трюкам для нового фильма, так что давай закончим эту формальность поскорее.

Я даже не шелохнулась. Стояла у металлического стола, сложив руки в мятных перчатках на груди, и внимательно смотрела на него снизу вверх. Ростом он был под метр девяносто, косая сажень в плечах, жилистый, тяжелый, словно выкованный из тренированных жил и упрямства. От него пахло дорогим древесным парфюмом, кожей куртки и жареными зернами кофе.

— Первое, — негромко произнесла я, и мой голос прозвучал удивительно четко в гулкой тишине блока. — Ты вошел в чистую зону медицинского учреждения в уличной обуви. Вон там у порога стоят контейнеры с бахилами. Развернулся, вышел в тамбур, надел бахилы на обе ноги.

Беркутов удивленно моргнул, словно я заговорила на древнегреческом языке.

— Кира, брось, — он хмыкнул, шагнув вперед. — Я наступил всего два раза. Давай я просто переведу вашей клинике сто тысяч на клининг, пусть ваши уборщицы моют полы хоть круглые сутки.

— Второе. — Я указала на стаканчик; Матвей машинально отставил его от чистого стола. — Твой кофе прямо сейчас летит в урну у входа. В помещениях операционного блока запрещено находиться с напитками.

Матвей нахмурился. Улыбка сползла с его лица. Он привык, что женщины тают от его взгляда и прощают любую дерзость. Здесь же перед ним стояла строгая женщина в белом халате, смотревшая на него исключительно как на источник потенциального сепсиса.

— Ты серьезно? — протянул он, понизив голос. В нем прорезались опасные, властные нотки. — Этот кофе стоит дороже половины твоих склянок на полке.

— Для меня он представляет собой биологический мусор, — парировала я, глядя ему в глаза. — И третье. Телефон.

Я выдвинула металлический бокс с крышкой из полированной стали и поставила на угол стола.

— Выключаешь звук и кладешь аппарат сюда. До конца смены.

Матвей остолбенел.

— С ума сошла? У меня в телефоне вся подготовка к съемкам. Пятьдесят человек массовки, аренда техники. Я не могу остаться без связи.

— Ты пришел сюда вовсе не руководить съемками, Беркутов, — холодно ответила я. — На поверхности твоего аппарата бактерий больше, чем на поручне в метро в час пик. Ты пришел помогать в клинике после травмы. Мы договорились: здесь ты выполняешь указания персонала. Правила простые. Либо телефон в бокс, кофе в ведро, а ты надеваешь форму, либо разворачиваешься и ищешь другого врача, готового рисковать лицензией ради твоей физиономии.

В комнате повисла тяжелая, звенящая пауза.

Людочка за моей спиной затаила дыхание, боясь скрипнуть подошвами. Я видела, как на виске Матвея дернулась синяя жилка. Его мощная грудь тяжело вздымалась под тонкой футболкой. Он боролся с собственным бешеным самолюбием. В его глазах полыхала ярость избалованного мажора, которому впервые в жизни указали на его истинное место. Ему безумно хотелось развернуться, хлопнуть дверью и уехать.

Он покосился на бокс, потом на меня. Вчерашний страх перед креслом еще держал его крепче любого договора. Матвей провел языком по восстановленному зубу и убрал телефон от лица.

Матвей шумно выдохнул сквозь зубы.

Он молча развернулся, подошел к мусорному ведру у входных дверей и с глухим стуком швырнул туда полный стаканчик с кофе. Затем достал из кармана телефон, пальцем щелкнул тумблер беззвучного режима и, вернувшись к столу, опустил аппарат на мягкую резиновую прокладку металлического бокса.

— Довольна, доктор Торквемада? — процедил он сквозь зубы.

— Вполне. — Я закрыла крышку. Он проводил взглядом исчезнувший телефон, будто я заперла там часть его самого. — Теперь пройдем в мужскую раздевалку. Твой парадный гардероб здесь никого не интересует.

Глава 8

Я провела его по узкому коридору в небольшую комнату для дежурного персонала. Там пахло свежей выстиранной тканью, мылом и сухим теплом от настенного радиатора. Открыв двустворчатый металлический шкафчик, я сняла с верхней полки плотный пакет из крафтовой бумаги со штампом центральной больничной прачечной и протянула ему.

— Надевай.

Матвей разорвал бумагу и вытряхнул содержимое на деревянную скамью.

Перед ним предстал казенный хирургический костюм темно-зеленого оттенка из грубого, многократно проваренного хлопка. Широкие бесформенные штаны на хлопчатобумажных завязках вместо ремня и длинная свободная рубаха с короткими рукавами и треугольным вырезом на груди. Рядом из пакета выпали белые резиновые сабо сорок пятого размера с круглыми дырочками на носках.

Беркутов посмотрел на этот наряд с неподдельным ужасом.

— Это же форма сантехника из старого ЖЭКа. На мне рубашки ручного пошива сидят лучше, чем этот мешок из-под картошки.

— Эта хлопковая ткань прошла автоклавирование при температуре сто тридцать два градуса под давлением в две атмосферы, — отрезала я, прислонившись к дверному косяку. — В ней нет ни единой споры грибка и ни одной пылинки. Все украшения долой. Часы, цепочку с шеи, кольца. Металл задерживает кожное сало и собирает грязь. У тебя три минуты. Я жду у раковины предоперационной подготовки.

Я вышла и прикрыла за собой дверь, едва сдерживая торжествующую улыбку. Гордость этого парня трещала по швам, но он держался, цепляясь за остатки своего каскадерского упрямства.

Ровно через три минуты дверь раздевалки со скрипом отворилась.

Матвей шагнул в коридор, и мне потребовалось все мое врачебное самообладание, чтобы не рассмеяться в голос.

Зеленый костюм превратил столичного мажора в гигантского санитара. Широкие брюки топорщились, завязки свисали с пояса, а резиновые сабо глухо шлепали по линолеуму. Впрочем, даже эта больничная роба не могла скрыть его телосложения. Плечи натягивали ткань, ключицы выделялись в вырезе ворота, а предплечья со шрамами от падений выглядели внушительно.

Матвей угрюмо посмотрел на меня исподлобья, скрестив руки на широкой груди.

— Ну как? Гожусь для обложки вестника канализации?

— Выглядишь как человек, готовый к честному труду, — отозвалась я, поворачиваясь к глубокой фаянсовой раковине предоперационной с локтевыми смесителями. — А теперь самое главное. Учимся мыть руки. Настоящие мужчины в кино эффектно крутят руль и прыгают с вертолетов, но в хирургии все начинается с мытья конечностей.

— Я умею мыть руки, Кира, — с досадой бросил он, подходя ближе. — Мне давно не пять лет.

— Сейчас проверим твое умение, — я указала локтем на длинный хромированный рычаг смесителя. — Нажимай локтем. Никаких пальцев. Вода должна быть теплой, около сорока градусов.

Матвей с недовольным вздохом нажал локтем на рычаг. Вода с мягким шелестом хлынула в слив.

— Локтевой дозатор с жидким мылом — три нажатия, — командовала я, стоя у него за правым плечом. От него все еще слабо веяло теплым мускусом и свежестью душа, этот запах странно волновал меня вопреки строгой рабочей обстановке. — Теперь берешь из контейнера стерильную капроновую щетку. Тщательно проходишь ногтевые ложа каждого пальца. Потом межпальцевые промежутки. Ладони круговыми движениями. Тыльную сторону кистей. И поднимаешься вверх по предплечью ровно до границы верхней трети. Понял?

— Инструкция понятна, командир, — съязвил он, яростно намыливая ладони.

Белая пена густо взбилась на его широких кистях. Матвей принялся остервенело тереть пальцы щеткой, явно вкладывая в это движение всю накопившуюся злость. Брызги мыльной воды веером полетели на зеркало, на кафельную стену и на подол моего халата.

— Спокойнее, Беркутов, — осадила я его, сделав шаг назад. — Ты не палубу драишь на шхуне во время шторма. Движения должны быть размеренными, четкими, анатомическими. Никакой лишней суеты. Хирург бережет силы и защищает кожу. Смывай.

Он подставил руки под струю воды, ладони скользнули вниз, и кончики его мокрых пальцев случайно мазнули по краю стального сливного отверстия.

— Стоп! — резко оборвала я.

Матвей замер, подняв на меня удивленный взгляд. Вода стекала по его намыленным локтям.

— Что опять не так?

— Ты коснулся кромки раковины. — Я показала место, которого задели его пальцы. Он посмотрел вниз и закатил глаза. — Протокол нарушен. Бактериальное загрязнение восстановлено. Все сначала.

— Ты издеваешься? — его голос дрогнул от искреннего бешенства. — Я тер эти щетки две минуты! У меня кожа горит!

— В хирургии полумер не бывает, Матвей, — я посмотрела ему прямо в глаза, и моя ладонь в мятной перчатке легла на край столешницы рядом с его рукой. — Если во время операции ты коснешься нестерильного предмета и полезешь этим пальцем в рану, пациент получит тяжелейшее воспаление челюсти. Кость начнет плавиться за считанные дни. В микромире нет жалости к капризам богатых парней. Берешь новую щетку и моешь заново.

Челюсти его сжались, на скулах вздулись комки мышц. Каскадер привык рисковать шеей, но перед этой спокойной женской непреклонностью оказался бессилен.

Сжав зубы, Матвей потянулся локтем к дозатору, выдавил мыло и снова взял стерильную щетку. На этот раз он мыл руки медленно, сосредоточенно, контролируя каждый миллиметр пространства вокруг раковины. Его сильные, покрытые царапинами пальцы двигались аккуратно и точно. Я наблюдала за ним, чувствуя, как внутри разливается странное, теплое удовлетворение. Под внешней маской наглого повесы скрывался человек с великолепной координацией и железной способностью к концентрации, стоило лишь сбить с него поверхностную спесь.

— Достаточно, — мягко сказала я, когда таймер на стене отсчитал положенные три минуты. — Смывай от кончиков пальцев к локтям. Локти держи внизу, кисти вверху. Вода не должна стекать обратно на пальцы.

Он послушно выполнил движение, глядя на свои мокрые ладони.

— Теперь сушим стерильными полотенцами промокательными движениями. И спиртовой кожный антисептик. Три миллилитра. Втирать до полного высыхания.

Когда спирт испарился с его кожи, оставив терпкий дух чистоты, Матвей поднял согнутые в локтях руки на уровень груди, как заправский хирург перед входом в операционный блок.

— Ну? Теперь я чист перед твоей святой инквизицией?

— Для первого раза сносно, — сдержанно кивнула я, пряча довольный взгляд. — Запомни это положение рук. Руки ниже пояса не опускать, к телу не прижимать, к лицу не прикасаться. Ты здесь санитар-стажер. Твоя задача — слушать мои команды, не путаться под ногами и держать рабочее поле в безупречной чистоте. Дистанция между нами — один метр. Нарушишь регламент — к работе сегодня больше не допущу. Вопросы есть?

Матвей смерил меня долгим, внимательным взглядом. В глубине его серых глаз уже не было прежней ледяной злости. Там вспыхнуло нечто новое — глубокий мужской интерес к женщине, которую нельзя купить, запугать или подчинить дешевым пафосом.

— Вопросов нет, Кира Алексеевна, — негромко произнес он, и в уголках его губ дрогнула настоящая, живая улыбка. — Веди в бой. Посмотрим, из какого теста сделаны твои железные челюсти.

Глава 9

Стерилизационный блок нашей клиники был святилищем порядка, где каждая металлическая деталь подчинялась законам абсолютной чистоты. На длинном столе из матовой нержавеющей стали стояли глубокие ванны с дезинфицирующими растворами, ультразвуковая мойка и электронный упаковочный станок. В углу мерно гудел тяжелый двухкамерный автоклав, похожий на иллюминатор космического корабля с круглым массивным люком и хромированным запорным колесом.

— Твоя первая задача, стажер, — я указала Матвею на сетчатую корзину, наполненную замоченным инструментом. — Предстерилизационная очистка. Механически удаляем любые биологические следы. Берешь вот эту мягкую латунную щетку и промываешь каждый инструмент под проточной водой.

Матвей с сомнением заглянул в корзину. На блестящем металле лежали тяжелые анатомические щипцы с рифлеными ручками, штыковидные элеваторы, острые распаторы и тонкие стальные зонды с загнутыми кончиками.

— Слушай, Кира, — он осторожно взял двумя пальцами длинный элеватор Леклюза с массивной Т-образной рукоятью. — Этим набором инквизитора можно вскрывать сейфы в швейцарских банках. Вы точно зубы лечите, а не двигатели перебираете?

— Зубы держатся в челюсти крепче, чем болты в твоем разбитом багги, — парировала я, натягивая свежие перчатки. — Насаживай корзину на направляющие ультразвуковой ванны. Включай тумблер справа. Семь минут на частоте тридцать пять килогерц. Кавитационные пузырьки выбьют мельчайшие частицы из замковых соединений.

Беркутов взялся за работу с подчеркнуто независимым видом. Однако стоило ультразвуковой ванне отозваться высоким зудящим писком, как он поморщился. Физический труд в душном помещении стерилизационной оказался куда менее романтичным, чем эффектные трюки перед кинокамерами. Через полчаса его лоб покрылся испариной. На мускулистых предплечьях вздулись вены, а широкие зеленые штаны промокли на коленях от брызг дезинфицирующего раствора.

После мойки наступил этап упаковки. Я показала ему рулоны комбинированных пакетов из плотной бумаги и прозрачной пленки.

— Инструмент раскладывается строго комплектами, — объясняла я, запаивая термоножом край первого пакета. Зеленая индикаторная полоска на бумаге мягко блеснула под лампой. — В каждый пакет закладываем химический индикатор четвертого класса. Если при нагреве он не сменит цвет с бежевого на темно-коричневый, вся партия считается бракованной и подлежит повторному циклу.

Матвей попытался повторить мое движение, но тяжелая педаль сварочного аппарата соскользнула с его резинового тапка. Пакет перекосило, пленка с визгом сморщилась, издав неприятный запах паленого полиэтилена.

— Черт, — процедил каскадер, с досадой отдергивая руку.

— Спокойнее, — я мягко перехватила его запястье, направляя руку на прижимную планку. Его кожа была горячей, жесткой, с грубыми мозолями у оснований пальцев. Под моими пальцами отчетливо бился его частый пульс. — Не дави весом всего тела. Это точная механика, Матвей. Легкое касание, плавный прижим, два щелчка реле.

Он замер, глядя на мою руку в тонком латексе, державшую его широкую ладонь. Между нами было меньше полуметра. Я почувствовала, как переменилось его дыхание, став глубоким и прерывистым. В воздухе, густо пахнущем спиртом и нагретым пластиком, внезапно проскочила острая искра взаимного притяжения.

Матвей медленно поднял глаза. Он по-прежнему держал пальцы на планке, хотя пакет был давно запаян. Я первой отвела глаза.

— У тебя потрясающе холодные руки, Кира Алексеевна, — негромко произнес он, не пытаясь высвободить пальцы.

— А у хорошего стажера пакеты должны быть целыми, — отозвалась я, усилием воли возвращая голосу профессиональную строгость, и отпустила его ладонь. — Работай. Через десять минут загрузка в автоклав.

Когда подошло время вынуть предыдущую партию, цикл автоклава уже закончился. Людочка проверила приборы и открыла люк, предупредив о горячих кассетах. Матвей, желая реабилитироваться за испорченный пакет, подхватил тяжелую металлическую кассету голыми руками, забыв про защитные термостойкие рукавицы.

Раздался глухой металлический лязг и короткий шипящий звук.

— Ай, дьявол! — рявкнул Беркутов, чудом удержав кассету на направляющих и мгновенно прижав обожженные пальцы к мочке уха.

— Рукавицы для кого на крючке висят? — Я повела его к раковине. — Пальцы под прохладную воду. И побудь наконец неподвижно.

Он нехотя подчинился. На подушечках двух пальцев проступили красные полосы. Я осталась рядом, пока вода снимала жжение; за нашей спиной Людочка закончила разгрузку.

Матвей стоял неподвижно, глядя на то, с какой бережной сосредоточенностью я обрабатываю его ожог. Его губы дрогнули.

— Я думал, ты нальешь мне чистого спирта и заставишь терпеть во имя врачебного долга.

— Я врач, а не садист, — ответила я, закрывая охлажденные пальцы повязкой. — Следующего пациента будешь наблюдать со стороны, с его разрешения. Руками сегодня больше никуда не лезешь.

Ровно в одиннадцать утра в операционный блок вошел наш главный тяжеловес дня.

Его звали Вадим, это был профессиональный штангист с плечами размером с платяной шкаф и массивной квадратной челюстью. Правая щека Вадима заметно припухла, а в глазах стояла глухая, изматывающая тоска человека, который трое суток не спал из-за адской зубной боли.

— Доктор, сделайте что-нибудь, — пробасил он, осторожно опускаясь в кресло. Механизм под его весом жалобно скрипнул. — Челюсть ломит, таблетки не берут.

— Сейчас все сделаем, Вадим, — улыбнулась я, регулируя подголовник. — Нижний зуб мудрости лежит горизонтально, упираясь в соседний. Аккуратно распилим его и извлечем по частям. Потерпите пару минут, пока подействует заморозка.

С согласия Вадима Матвей наблюдал у стены, в стороне от стерильного столика. Он уже успел натянуть маску и защитный пластиковый щиток, закрывавший лицо до подбородка. В широких зеленых штанах и резиновых сабо он выглядел внушительно. Заметив страх на лице гиганта-пациента, наш бравый каскадер снисходительно усмехнулся под маской.

— Не дрейфь, приятель, — бросил он Вадиму тоном бывалого сорвиголовы. — Это всего лишь зуб. Я на съемках переворачивал горящий джип на скорости за сотню, два ребра треснуло, плечо выбило — встал и пошел на новый дубль. А тут кресло и красивая женщина. Ерунда!