Небоскрёб для мажора

Радов нахмурился. Привычка спать до полудня после ночных тусовок явно не вписывалась в такой суровый график.

— Пункт третий, — продолжила я с нарастающим торжеством в голосе. — Личный физический труд. Вы заявились как уполномоченный представитель, значит, будете работать лично. Никаких секретарш, переводчиков стрелок и помощников с зонтиками. Вы лично спускаетесь со мной в заваленные подвалы, лично простукиваете кирпичную кладку фундамента, лично лезете в пыльные стропила чердаков и таскаете измерительные приборы. Нахождение на площадке допускается строго в рабочей спецовке и средствах индивидуальной защиты.

— И наконец, пункт четвертый, — я победно прищурилась. — Конфискация средств связи. Во время смены все ваши смартфоны, планшеты и умные часы запираются в сейфе прорабской. Никаких звонков партнерам, никаких биржевых сводок и никаких социальных сетей. Полная концентрация на историческом объекте. Нарушение любого пункта — немедленный разрыв соглашения с официальной фиксацией вашей некомпетентности в Департаменте.

В мастерской воцарилась гробовая тишина.

Аркадий Семенович у двери восхищенно открыл рот, переводя взгляд с меня на окаменевшего девелопера.

Условия были драконовскими, беспощадными и абсолютно унизительными для избалованного миллиардера. Я была уверена, что сейчас его мажорская гордость взорвется, он швырнет бумаги мне в лицо и с проклятиями вылетит вон.

Лицо Даниила напряглось.

Его скулы побелели, в глазах закрутился темный, бешеный водоворот ярости и упрямства. Он дважды перечитал пункт о личном труде, потом перевел взгляд на мои испачканные пальцы. Я решила, что он прикидывает, сколько продержится без помощников. Истинную цену его упрямства мне еще предстояло узнать.

Его челюсти сжались с глухим скрежетом.

Затем, к моему неописуемому изумлению, его губы медленно дрогнули. На лице Даниила расплылась дерзкая, шальная, поистине дьявольская усмешка игрока, принявшего смертельный вызов.

— Жестко играешь, Воронова, — тихо, с хрипловатой ноткой произнес он, подаваясь вперед. — Очень жестко. Но если ты думаешь, что испугала меня пылью и ранними подъемами, ты очень плохо меня знаешь.

Он протянул руку, взял со стола перьевую ручку.

В этот момент его пальцы случайно, вскользь коснулись моей открытой ладони.

Меня словно прошибло мощным электрическим разрядом в сотню вольт.

Жар от его сухой, горячей кожи мгновенно прошил руку до самого плеча, отозвавшись в груди судорожным, сладким перехватом дыхания. Я вздрогнула, отшатнувшись на пару сантиметров, и наши взгляды скрестились в ослепительном, звенящем поединке. Его темные зрачки расширились почти на всю радужку, отражая огонь настольной лампы. В них читалось такое откровенное, первобытное вожделение и охотничий азарт, что у меня по спине пробежала стая ледяных мурашек.

Даниил не отвел взгляда. Он размашистым, хищным движением поставил свою тяжелую подпись внизу протокола и с глухим стуком опустил ручку на стол.

— Я принимаю твои правила, Алена, — прошептал он, и его голос проник в самые глубины моего существа. — Но запомни. Через тридцать дней этот дом станет моим. А вместе с ним капитулируешь и ты.

Я гордо вздернула подбородок, подавляя бешеную дрожь в коленях.

Нагнувшись под стол, я достала из нижнего ящика комплект грубых брезентовых комбинезонов синего цвета и с глухим стуком шлепнула их на столешницу. А поверх них водрузила ту самую вчерашнюю ярко-желтую строительную каску со сколами и царапинами.

— Завтра ровно в семь ноль-ноль утра у парадного подъезда дома Гурьева, господин Радов, — ледяным тоном отчеканила я. — И не забудьте надеть каску. Посмотрим, сколько часов вы выдержите в настоящем деле.

Даниил коротко усмехнулся, бросил долгий, обжигающий взгляд на мои губы, круто развернулся и вышел в сырое осеннее утро.

Дверь закрылась.

Я тяжело оперлась ладонями о край чертежного стола, чувствуя, как подгибаются ноги, а сердце колотится где-то в горле. В воздухе все еще витал его кедровый парфюм, а на бумаге сохла черная подпись.

Таймер на тридцать дней был запущен. Наша война началась.

Глава 6

Октябрьский туман над Сретенкой пах мокрым гранитом, прелыми липовыми листьями и дизельной гарью старенького генератора. В семь утра переулки за собором еще только просыпались, кутаясь в серую холодную хмарь, но в глухом дворе дома купца Гурьева жизнь уже звенела железом, глухо ухала падающими брусьями и плескалась мутной известковой жижей.

Я стояла у кованых ворот с облупившейся черной краской, прижимая локтем к боку тяжелый чертежный тубус. В правой руке остывал картонный стакан с дешевым фильтр-кофе из пекарни на углу, а левой я сжимала планшет со сводной ведомостью реставрационных работ. На мне была плотная брезентовая ветровка, испачканная суриком еще в прошлом сезоне, стоптанные рабочие ботинки с железными носками и стандартная белая каска инженера, плотно сидевшая на собранных в узел волосах.

Доходный дом Гурьева, шедевр московского модерна тысяча девятьсот восьмого года, сейчас больше походил на раненого великана. Фасад третьего этажа скрывала пыльная изумрудная сетка, из-под которой сиротливо проглядывали изувеченные барельефы. Уникальный лепной фриз с маскаронами речных нимф и переплетенными листьями аканта требовал немедленного спасения. Если бы до первых заморозков мы не укрепили сыплющийся известковый слой специальным составом и не сняли слепки для мастерской, весенняя оттепель смыла бы столетнюю пластику прямо на тротуар.

И именно этот памятник архитектуры руководство девелоперского фонда решило превратить в предмет нашего дурацкого тридцатидневного договора.

В узкий створ арки с приглушенным сытым урчанием вплыл черный лакированный седан. Он двигался плавно, словно хищная акула в аквариуме, с трудом протискиваясь между горами строительного щебня и штабелями поддонов. Возле бытовки машина плавно замерла. Водитель в черной куртке выскочил наружу, чтобы распахнуть заднюю дверцу, но пассажир уже выбрался сам.

Даниил шагнул на разбитый асфальт так, будто спускался по трапу личной яхты прямо на Лазурном берегу.

На нем было расстегнутое темно-серое пальто из плотного кашемира, под которым угадывался тончайший свитер оттенка графита, отутюженные темные брюки и безупречные замшевые ботинки с белоснежным рантом. На его лице играла сытая, невыносимо самодовольная ухмылка человека, привыкшего повелевать миром одним движением брови. В правой руке он небрежно крутил новенький флагманский смартфон в матовом титановом корпусе. От него за пять шагов веяло морозным воздухом, горьким бергамотом и ароматом тех закрытых клубов, где входной билет стоит как полугодовой бюджет нашего скромного бюро.

Он мазнул взглядом по облупленной стене, по заляпанной цементом бетономешалке и поморщился, заметив у носка своего ботинка лужу ржавой воды.

— Воронова, — протянул он своим бархатным, глубоким баритоном, в котором звенела неприкрытая насмешка. — Я искренне надеялся, что твое царство древней пыли выглядит чуть более презентабельно. Почему здесь пахнет мокрой траншеей и позавчерашней штукатуркой? И где специально обученный человек с моим утренним латте?

Я медленно сделала глоток обжигающего, горького кофе и прищурилась.

— Вы опоздали на семь минут, Даниил Александрович. На стройке это считается либо саботажем, либо признаком вопиющего непрофессионализма.

— Я приехал на собственном автомобиле и потратил эти семь минут на изучение квартального отчета по Сити, — лениво парировал он, подходя ближе и останавливаясь ровно в полутора метрах от меня. — Мое время стоит примерно полмиллиона рублей в час. Считай это щедрым благотворительным взносом в твой кружок любителей потрескавшихся кирпичей. Где подписать бумаги о моем триумфальном прибытии?

— Сначала инструктаж, — я поставила кофе на подоконник бытовки и раскрыла журнал. — Семь минут опоздания уже записаны. — Вы находитесь на объекте повышенной опасности, имеющем статус памятника культурного наследия. Согласно четвертому пункту нашего соглашения, вы обязаны строго следовать техническому регламенту и распоряжениям ведущего архитектора. То есть моим.

Даниил усмехнулся, скрестив руки на груди.

— И что гласит твой суровый регламент, Алена Дмитриевна? Меня ждет персональная лекция об эстетике модерна за чашкой чая в теплой конторе?

— Регламент гласит, что на площадке запрещено праздно шататься в одежде для модных показов, отвлекать специалистов и нарушать правила техники безопасности. Правило первое.

Я закрепила планшет под мышкой, шагнула вперед и протянула освободившуюся ладонь.

— Смартфон.

Его темные брови взметнулись вверх. На лице мелькнуло искреннее, неподдельное изумление.

— Что, прости?

— Телефон сдаем, Даниил Александрович. Сюда, в руки.

— Воронова, ты бредишь? На этом аппарате завязаны инвестиционные комитеты, котировки и три девелоперских проекта на западе столицы.

— На этом аппарате вы будете ловить уведомления из социальных сетей и считать минуты до побега, — отрезала я без тени улыбки. — На действующем объекте руки мастера должны быть абсолютно свободны. Человек, уткнувшийся носом в экран под стрелой лесов, рискует получить куском кирпича по темени. Мне трупы на участке не нужны, отчетность перед министерством и без того чудовищная. Телефон отправляется в металлический ящик в бытовке прораба. Получите ровно в семнадцать ноль-ноль при условии успешного выполнения дневного наряда.

— А если я откажусь? — его голос стал тише, опаснее, в нем прорезался властный металл крупного руководителя.

— Если вы откажетесь, ворота за вашей спиной открыты. Я немедленно вношу в вахтенный журнал запись о срыве инспекционного надзора по вине инвестора, выставляю неустойку и аннулирую договор. И весь ваш совет директоров узнает, что великий девелопер сбежал при виде первой строительной лужи.

Даниил замер. Желваки на его точеных скулах отчетливо дернулись. Он покосился на открытые ворота. Я уже приготовила карандаш над графой прибытия, и он заметил это. Выходить от нас побежденным второй раз подряд ему явно претило.

Он медленно, с показным презрением протянул мне тяжелый корпус из темного титана. Наши пальцы случайно соприкоснулись. Его кожа была горячей, сухой и гладкой, без единой мозоли, пахнущей дорогим кремом после бритья. Я ощутила мгновенный электрический укол под ребрами, но усилием воли сохранила совершенно невозмутимый вид.

— Запомни этот жест, Воронова, — негромко процедил он, прожигая меня взглядом. — Вечером ты вернешь его с глубокими извинениями.

— Посмотрим, — бросила я и безжалостно спрятала его сокровище в глубокий карман брезентовой куртки. — Правило второе. Экипировка.

Я повернулась к навесу у стены склада и жестом подозвала дежурного слесаря дядю Гришу. Тот уже ухмылялся в седые прокуренные усы, держа на весу толстую серую куртку из грубой парусины и пару парусиновых штанов пятьдесят четвертого размера. Вещи повидали немало ремонтов, на рукавах застыли серые потеки цементного раствора, а от ткани густо разило машинным маслом, соляркой и сухим табаком.

— Прошу переодеться, — указала я на фанерную выгородку.

Даниил окинул брезентовую броню взглядом, полным неподдельного ужаса.

— Ты предлагаешь мне натянуть это рубище прямо на монгольский кашемир? Этот свитер соткан вручную, Воронова. Он стоит больше, чем весь твой инструмент вместе с тубусом.

— Можете снять свитер и остаться в футболке, — великодушно предложила я. — Правда, в перекрытиях гуляет сырой сквозняк, а температура около пяти градусов тепла. Решать вам. Но в чистом пальто я вас на второй этаж не пущу. Пыль там стоит такая, что ваш драгоценный кашемир превратится в войлочную тряпку за двадцать минут.

Он шумно выдохнул сквозь зубы, стянул пальто и бросил его на заднее сиденье своей машины через опущенное стекло. Затем рывком выхватил из рук дяди Гриши парусиновую куртку и натянул ее прямо поверх графитового свитера.

Зрелище получилось монументальное. Куртка висела на нем мешком, широкие брезентовые рукава полностью закрывали холеные ладони, а подол доставал почти до колен. Единственное, что спасало ситуацию — это его широкие плечи и гордая осанка, которую не могла убить даже прорабская роба советского образца.

— Довольна? — с ядовитой вежливостью поинтересовался он, отряхивая рукав, с которого тут же полетели сухие серые чешуйки.

— Почти. Главная деталь защиты.

Я сняла со гвоздя ярко-оранжевую пластиковую каску. Внутренний обод оказался распущен на самый большой размер, а механизм регулировки туго проворачивался от засохшей пыли.

Я подошла к Даниилу вплотную. При моем росте метр шестьдесят пять мне пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до его макушки. Даниил стоял неподвижно, глядя на меня сверху вниз с высоты своих ста восьмидесяти пяти сантиметров. От него пахло теплом, хорошим мылом и явным раздражением, но он не отстранился.

Я аккуратно нахлобучила оранжевый купол ему на голову.

Разумеется, каска отказалась садиться ровно. Свободный обод соскользнул по его густым шелковистым волосам, и тяжелый козырек съехал набок, задорно перекосившись над правым виском. Получился потрясающий гибрид светского льва с обложки глянцевого журнала и лихого разнорабочего после бурных выходных.

Я не выдержала и громко фыркнула в кулак.

— Воронова, — предостерегающе произнес он, пытаясь дернуть головой, отчего оранжевая посудина съехала еще ниже, теперь уже на левую бровь. — Если ты сейчас же не прекратишь хихикать, я заставлю тебя лично гладить мой свитер.

— Не двигайтесь, Даниил Александрович, — давясь смехом, выговорила я, поправляя пластиковый край. — Это же чистый модерн. Асимметрия, динамика линий, бунт против академических канонов. Вам безумно идет. Мужественно, сурово, сразу видно серьезного девелопера на передовой строительного фронта.

— Очень смешно, — проворчал он, безуспешно пытаясь подтянуть дужку под подбородком длинными пальцами. — С карнавалом покончено? Где мое рабочее место? Где стол с чертежами?

— Стол с чертежами ждет вас наверху, в мастерской. Но туда еще надо добраться. А пока у нас возникла небольшая производственная заминка.

Я развернулась и повела его в глубину двора, где под навесом из синей пленки громоздились деревянные паллеты. На них ровными рядами лежали тяжелые крафтовые мешки с надписью «Гипс формовочный скульптурный марки шестнадцать».

— Грузовой подъемник в восточном крыле приказал долго жить полчаса назад, — бодро доложила я, постучав концом тубуса по верхнему мешку. — Сгорела обмотка лебедки, электромонтер приедет только к обеду. А реставраторам на втором этаже раствор нужен прямо сейчас. Они зачистили потолочные тяги и ждут смесь для отливки утраченных фрагментов карниза.

Даниил медленно перевел взгляд с мешков на меня. На его лице проступило мрачное подозрение.

— И что из этого следует?

— Из этого следует, что тридцать мешков гипса должны оказаться на втором этаже через час. Временная лестница в торце крыла широкая, ступени крепкие. Перчатки дядя Гриша вам выдаст.

Секунд десять царила абсолютная тишина. Слышно было только, как в лужу с жестяного карниза капает вода и где-то на Садовом кольце надрывается сирена скорой помощи.

— Воронова, — заговорил он медленно, раздельно, словно объяснял прописную истину капризному ребенку. — Я инвестор. Я руковожу строительными холдингами, подписываю контракты на десятки миллиардов и нанимаю генеральных подрядчиков. Подрядчики нанимают субподрядчиков, а те нанимают бригадиров, у которых в подчинении сотни разнорабочих. Я не таскаю мешки. Физически. Никогда в жизни.

— В договоре написано, что вы проходите стажировку в качестве помощника ведущего реставратора, — невозмутимо напомнила я, постукивая карандашом по планшету. — Помощник делает то, что необходимо для спасения объекта. Прямо сейчас объекту нужны вовсе не ваши миллиарды. Ему жизненно необходим этот гипс наверху. Если смесь не замешать вовремя, грунтовка пересохнет, график работ полетит к чертям, и мы сорвем согласованный с департаментом срок. А вы же радеете за соблюдение сроков, правда?

Глава 7

— Я могу вызвать сюда роту грузчиков по щелчку пальцев, — процедил он, доставая руки из безразмерных рукавов. — Десять человек приедут через двадцать минут и занесут эти твои кули на крышу вместе с бетономешалкой.

— Чужие люди без допуска на объект реставрации не зайдут, — отрезала я. — Охрана памятников требует поименных списков, заверенных печатью за трое суток. Так что выбор у вас невелик. Либо вы подтверждаете, что ваши хваленые тренировки в элитном фитнес-клубе годятся только для красивых фотокарточек, либо берете мешок и несете.

Даниил прищурился. В глубине его зрачков полыхнуло то самое уязвленное мужское упрямство, на которое я втайне и рассчитывала. Богатые мальчики терпеть не могут, когда сомневаются в их силе.

— Сколько весит один? — бросил он коротко.

— Сорок килограммов чистого веса. Не считая крафтовой бумаги.

— Всего-то? — он презрительно хмыкнул, шагнул к паллете и небрежно дернул плечами под парусиной. — Я в тренажерном зале на набережной становую тягу сто шестьдесят делаю без пояса. Отойди в сторону, реставратор, не мешай взрослому человеку работать.

Дядя Гриша молча протянул ему пару грубых нитяных перчаток с синими резиновыми пупырышками на ладонях. Даниил брезгливо натянул их, подошел к штабелю, перехватил верхний мешок за углы и резко рванул на себя.

Раздался глухой хлопок.

Из клапана мешка под давлением вырвалось плотное белое облако тончайшей гипсовой муки. Пылевой заряд ударил Даниилу прямо в лицо и грудь.

Он поперхнулся, закашлялся и отшатнулся, выронив груз обратно на поддон. Оранжевая каска тут же съехала ему прямо на нос, окончательно лишив его обзора. Когда он судорожно сорвал ее и бросил под ноги, я едва удержалась от того, чтобы не прислониться к стене от смеха.

Его идеальная трехдневная щетина, брови, густые ресницы и лоб покрылись ровным слоем алебастровой пудры. Он выглядел как античный бюст римского патриция, которого только что грубо вытащили из мешка с мукой. Только глаза сверкали сквозь белый налет живым яростным пламенем.

— Черт побери эту дрянь! — прохрипел он, отплевываясь и пытаясь утереть нос брезентовым рукавом, отчего только размазал белую кашицу по щеке.

— Первый урок материаловедения, господин инвестор, — ласково пропела я, поднимая с земли его каску и смахивая с нее гипсовую пыль и передавая ее обратно. — Скульптурный гипс мелкого помола — субстанция коварная и текучая. Это вам не чугунный блин на хромированном грифе. Мешок живой, центр тяжести у него гуляет, а воздух выходит через клапан прямо в лицо любопытным. Брать надо в обхват, прижимать к корпусу и поднимать ногами, а не поясницей. Грыжа в смету не заложена.

— Без твоих ценных советов разберусь, — прорычал он глухо.

Он упрямо вытер лицо тыльной стороной перчатки, надел каску и подошел к паллете снова, присел на корточки и обхватил тяжелый бумажный тюк мощными предплечьями. Мышцы под графитовым свитером натянулись канатами. Он крякнул, подался назад и слитным, сильным движением взвалил сорокакилограммовый тюк себе на правое плечо.

Брезентовая куртка затрещала в проймах, но выдержала. Оранжевая каска снова предательски накренилась над ухом, но Даниил уже не обращал на нее внимания. Его челюсти были стиснуты так, что на скулах вздулись желваки.

— Куда нести? — процедил он сквозь зубы, удерживая равновесие на разбитом гравии.

— За мной, — скомандовала я и пошла впереди, указывая дорогу тубусом.

Вход в дом встретил нас прохладной тишиной и запахом вековой пыли, сырой извести и прелого дерева. Мы поднялись по широкой парадной лестнице с остатками чугунных перил. Ступени под ногами жалобно скрипели. Я шла впереди, внимательно глядя под ноги и контролируя каждый его шаг через плечо.

Даниил держался поразительно стойко. Дыхание его сбилось уже на десятой ступени, плечи дрожали от непривычной, вязкой нагрузки, но он не остановился ни на секунду. Пыль от мешка летела ему за шиворот, забивалась в нос, оседала на шее, смешиваясь с выступившим потом. Белоснежный рант его модных ботинок превратился в серые комья грязи.

На площадке второго этажа он с грохотом сгрузил мешок на деревянный настил возле корыта для замеса. Белое облако снова взметнулось к высокому лепному своду, окутав нас обоих.

Даниил уперся ладонями в колени, шумно, жадно хватая ртом воздух. Грудь его ходила ходуном. Каска сползла на затылок, удерживаясь каким-то чудом на самом кончике макушки.

— Один, — выдохнул он хрипло, поднимая на меня пылающий взгляд. — Осталось двадцать девять.

Он посмотрел на лестницу, по которой предстояло снова спускаться. Потом стер рукавом пот со лба и шагнул к двери. Я придержала его за рукав: хотела подразнить, а не загнать.

И в этот момент где-то глубоко внутри меня что-то дрогнуло.

— Не двадцать девять, — мягко сказала я, доставая из кармана чистый хлопчатобумажный платок и протягивая ему. — Норма для первой партии — пятнадцать. Больше растворный узел за смену все равно не переработает. Держите, утрите лоб, а то гипс схватится прямо на бровях.

Он посмотрел на платок в моей руке, потом на мое лицо. Медленно выпрямился, стянул пыльную перчатку с правой руки. На его ладони, у основания пальцев, уже алели содранные полосы и наливались первые потертости.

Он взял платок. Его пальцы на мгновение накрыли мои. Кожа была горячей как печной кирпич. Он утер лицо и сунул платок в нагрудный карман.

— Спасибо, Воронова, — хрипло произнес он, и в его голосе впервые за все утро не было яда. — Пошли вниз. Время — деньги.

К полудню парадный зал второго этажа наполнился густым, плотным запахом сырого мела, теплой пыли и застарелой известки. Сквозь высокие арочные окна, лишенные части стекол и затянутые армированной пленкой, пробивалось белесое осеннее солнце. Его лучи высвечивали в воздухе хоровод миллиардов танцующих белых пылинок.

Даниил закончил перетаскивание пятнадцатого мешка двадцать минут назад.

Сейчас он сидел на перевернутом деревянном ящике из-под гвоздей, вытянув длинные ноги и уронив руки между колен. Вид у блестящего девелопера и покорителя столичных башен был неописуемый. Серый парусиновый балахон покрылся бурыми пятнами, тончайший графитовый свитер взмок на спине и прилип к лопаткам, а замшевые ботинки за сорок тысяч рублей напоминали обувь землекопа после недельной смены в глиняном карьере.

Оранжевая каска по-прежнему гордо восседала на его голове с сильным креном на правое ухо. Каждый раз, когда он тяжело вздыхал, с ее пластикового козырька срывалась тонкая белая струйка алебастра.

Он смотрел на свои ладони. Нитяные перчатки протерлись на костяшках, тонкая белая пыль въелась в поры, а на подушечках пальцев налились багровые мозоли. Однако в его позе не было позорной капитуляции. Напротив, в развороте плеч сквозило странное, угрюмое удовлетворение человека, который доказал самому себе, что может сломать любое препятствие.

Я стояла в четырех метрах над ним, на верхней рабочей площадке сборной алюминиевой вышки.

Под моими пальцами оживал уникальный лепной фриз Серебряного века. Это была широкая полоса причудливого растительного орнамента, бегущая под самым карнизом. Сплетенные стебли полевого вьюнка, тяжелые сосновые шишки и женские маскароны с отрешенными, печальными ликами. Сто лет назад мастера лепили их вручную прямо по сырой штукатурке.

Сейчас центральный барельеф над каминной нишей находился в критическом состоянии. Глубокая температурная трещина рассекла тонкое гипсовое плечо речной нимфы, и массивный фрагмент весом добрых десять килограммов едва держался на ржавых проволочных анкерах.

— Воронова, — донесся снизу глуховатый голос Даниила. — Ты собираешься висеть под потолком до ночи? Или в твоей благородной секте спасателей трухи принято обедать?

Я осторожно провела тонким шпателем по кромке шва, счищая рыхлые наслоения старой краски.

— Если я сейчас отпущу этот сегмент, Даниил Александрович, он рухнет вниз и расколется на сотню осколков. Восстанавливать лицо нимфы по фотографиям придется два месяца. Так что обед подождет. Размешайте в круглом пластиковом тазу пять литров воды и три совка формовочного гипса. Только без фанатизма, венчиком работайте плавно, чтобы не нагнать пузырей воздуха.

Снизу послышалось тяжелое сопение. Затем скрипнули половицы.

Даниил поднялся на ноги, подошел к емкости с водой и взял короткий строительный шпатель. Он двигался чуть скованно, мышцы спины после подъема полутонны груза явно давали о себе знать, но он не произнес ни единой жалобы.