Небоскрёб для мажора

Горячая жидкость с шипением впиталась в тончайшую шерсть за полмиллиона рублей, мгновенно расползаясь отвратительным, грязным жирным пятном по светлому полотну и заливая графитовый джемпер на груди. Капли кофе брызнули на его шелковый воротник и потекли вниз по дизайнерским брюкам.

— Твою мать! — взревел Радов, судорожно отшатываясь от стола и хватаясь за мокрую грудь.

Юристы взвыли в унисон, бросаясь к боссу с пачками бумажных носовых платков, но от их суетливых движений кофейная гуща только глубже въедалась в благородный кашемир, превращая шедевр итальянских портных в половую тряпку.

Я даже не подумала извиняться.

Мой взгляд упал на деревянный крюк у кульмана. Молниеносным движением я сорвала оттуда свою ярко-желтую строительную каску, покрытую слоем белой пыли и въевшейся штукатурки.

Шагнув к задыхающемуся от ярости мажору, я с размаху, обеими руками нахлобучила тяжелый пластиковый купол прямо на его безупречно уложенную модельную шевелюру. Каска с глухим треском села ему на самые брови, слегка перекосившись на правое ухо.

— По технике безопасности нахождение посторонних лиц на проектировочном объекте без средств индивидуальной защиты строжайше запрещено, гражданин девелопер! — отчеканила я звонким, командирским голосом, который гулким эхом отразился от сводов подвала. — А теперь забирайте свой испорченный гардероб, своих карманных адвокатов и убирайтесь вон из моей мастерской! Дверь с той стороны!

Даниил замер столбом.

Картина была достойна кисти великих сатириков. Холеный миллиардер в обляпанном кофе кашемировом пальто стоял посреди реставрационного бюро в строительной желтой каске, съехавшей на лоб, из-под которой на меня смотрели два горящих уголька абсолютной, нечеловеческой ярости.

Аркадий Семенович не выдержал и громко, смачно прыснул в кулак, давясь душившим его хохотом. За окном на улице уличные зеваки и соседские торговцы цветами уже с откровенным восторгом прижимались носами к стеклу, снимая эпический позор столичного девелопера на камеры мобильных телефонов.

Даниил медленно, с металлическим хрустом в суставах поднял руку и стянул каску с головы.

Его каштановые волосы стояли дыбом, на лбу осталась отчетливая красная полоса от жесткого пластикового ободка. Лицо парня побелело до синевы, ноздри хищно раздувались, а челюсти двигались так, будто он перетирал в порошок гранитные булыжники.

Он подошел ко мне вплотную, наплевав на свидетелей и грязь на одежде.

Мы оказались настолько близко, что его горячее прерывистое дыхание опалило мои губы. В его взгляде уже не было ни грамма ленивого барства. Там полыхала первобытная, бешеная мужская ненависть, смешанная с темным, опасным охотничьим азартом.

— Ты только что совершила главную ошибку в своей жизни, Алена Воронова, — процедил он свистящим, леденящим кровь шепотом прямо мне в ухо. — Клянусь, ты лично приползешь ко мне на коленях. Ты будешь умолять меня принять твою подпись, и я растопчу твою гордость на глазах у всей этой улицы. Запомни этот день.

Он со всей силы швырнул каску на деревянную скамью, круто развернулся на каблуках и стремительно вылетел на улицу, хлопнув дверью с такой силой, что с притолоки посыпалась вековая пыль.

Спустя пять секунд за окном снова взревел форсированный двигатель спорткара, взвизгнули покрышки, и автомобиль с бешеным ускорением умчался прочь по узким переулкам Сретенки.

Тогда, сидя поздним вечером в тишине нашей полуподвальной мастерской под теплым желтым абажуром старой лампы, я еще не ведала, какая циничная мужская драма разыгралась в тот самый час на головокружительной высоте стеклянной башни в Сити.

Я не слышала глухого басового рокота закрытого клуба на шестьдесят пятом этаже, не видела, как холодные огни ночной столицы растекаются под панорамными окнами гигантской мерцающей бездной. Лишь много недель спустя, когда тайный нарыв лопнет и осколки правды безжалостно вопьются мне в самое сердце, я узнаю каждое слово, каждое оскорбительное движение и каждую ядовитую усмешку той роковой ночи.

В приватной вип-ложе за тяжелыми звукоизолирующими дверями из матовой стали стоял плотный, тяжелый запах дорогого островного виски, сухого сигарного пепла и концентрированного мужского бешенства.

Даниил Радов стоял вплотную к ледяному панорамному стеклу, сжимая в побелевших пальцах массивный хрустальный рокс. Тяжелые куски прозрачного льда с сухим звоном бились о грани бокала, омываемые янтарной обжигающей жидкостью. Его испорченное кофейной гущей кашемировое пальто уже давно отправилось в мусорный бак клубной раздевалки. Теперь он остался в одной расстегнутой на две верхние пуговицы шелковой рубашке глубокого черного цвета. Плотная ткань обтягивала широкие рельефные плечи и напряженную спину, мышцы которой закаменели от бешеной внутренней ярости.

На низком столике из дымчатого стекла непрерывно, с методичностью взведенной бомбы жужжали три смартфона.

Закрытые каналы золотой молодежи столицы стояли на ушах. Короткое, снятое случайным зевакой видео из нашего сретенского дворика за считанные часы облетело весь список наследников богатейших фамилий города. Кадры, на которых грозный вице-президент девелоперского гиганта стоит посреди старого подвала с желтой строительной каской, нахлобученной на самые брови, и пятном от капучино на кашемире, набрали рекордные десятки тысяч просмотров. В закрытых чатах инвесторов сыпались ядовитые смайлики с касками и мешками штукатурки, а партнеры по строительному синдикату откровенно интересовались, не собирается ли Радов переквалифицироваться в рядового прораба на побегушках.

Тяжелая дверь ложи с мягким шипением пневматического доводчика отъехала в сторону.

В комнату легкой, скользящей походкой заправского светского хищника вошел Марк Велехов.

Давний, непримиримый клубный соперник Даниила, наследник второй по величине финансово-строительной группы города. Парень с холодными, бесцветными глазами карточного шулера, безупречной белозубой улыбкой и повадками избалованного циника, для которого люди вокруг были всего лишь разменными фишками в бесконечной череде развлечений. На Марке был надет блестящий атласный бомбер винного оттенка, а на среднем пальце поблескивал массивный перстень с редким черным бриллиантом.

Следом за Марком с бокалами коллекционного шампанского ввалились трое завсегдатаев ночных вечеринок, едва сдерживающие душащий их хохот.

Марк вальяжно подошел к стеклянному столику, опустился в глубокое кожаное кресло, закинул ногу на ногу и нарочито громко щелкнул пальцами.

— Господа, минуту молчания, — с театральным пафосом провозгласил Велехов, обводя приятелей сияющим взглядом. — Перед нами стоит живая легенда столичного девелопмента. Покоритель высоток, гроза подрядчиков, великий укротитель городской архитектуры. Радов, браво. Твой выход в строительной каске на брови — это чистый восторг. Я пересмотрел ролик семь раз подряд. Особенно мне понравился момент, когда тебе прилетело железной линейкой по рукам. Скажи честно, ты эту девицу сам нанял для поднятия личного медийного рейтинга или тебя просто прилюдно раскатала девчонка из богадельни?

Толпа за спиной Марка зашлась дружным, громким гоготом. Золотые мальчики прыскали в кулаки, чокаясь тонкими фужерами.

Даниил медленно развернулся от панорамного окна.

В его черных глазах вспыхнул такой ледяной, уничтожающий огонь, что смешки в комнате мгновенно захлебнулись. Он сделал один широкий, бесшумный шаг вперед. Хрустальный бокал в его руке треснул с сухим металлическим щелчком, не выдержав чудовищного напряжения пальцев, и несколько янтарных капель упали на темный ворс ковра.

— Еще один звук из твоего поганого рта, Велехов, — глухо, с хриплым рычанием произнес Даниил, впиваясь взглядом в лицо соперника, — и ты полетишь с этой крыши головой вниз без парашюта. Вместе со своими шестерками.

Глава 4

Марк даже бровью не повел, хотя в глубине его зрачков на мгновение промелькнула тень холодной настороженности. Он прекрасно знал, что в ярости Радов не останавливается ни перед какими авторитетами.

— Да ладно тебе, Даня, брось понты, — с вкрадчивой ядовитой усмешкой протянул Велехов, покачивая носком мокасина. — Правда глаза колет? Весь город знает, что ты облажался. Тебя щелкнула по носу обычная сопливая реставраторша в заляпанных штанах. Ты пришел к ней с пачками денег и папиным авторитетом, а ушел с ведром помоев на голове и синяком от линейки. Ты потерял хватку, старик. Женщины смотрят на тебя как на клоуна с золотой кредиткой. Ты больше не альфа-самец в этой стае. Ты пустое место.

Челюсти Даниила сомкнулись с такой силой, что на висках бешено забились синие жилы. Каждое слово Марка било по воспаленному самолюбию с точностью раскаленного клейма.

Марк неторопливо подошел к встроенному хьюмидору из испанского кедра, достал длинную темную кубинскую сигару и с сухим щелчком гильотины срезал кончик.

— А теперь представь себе лицо твоего батюшки, Александра Борисовича, — с ласковой, ядовитой улыбкой продолжил Велехов, чиркая массивной бензиновой зажигалкой. — Старик Радов тридцать лет строит репутацию самой несокрушимой девелоперской фамилии столицы. Он метит в высшие государственные комитеты по строительству, ведет переговоры с крупнейшими банками страны. И тут выходит утренний дайджест светских новостей. Его единственный наследник, вице-президент холдинга и выпускник престижной лондонской бизнес-школы, получает по лбу реставрационной линейкой от девчонки в заляпанной спецовке и убегает из сырого подвала под свист соседских торговцев.

Густое облако ароматного сизого дыма медленно поплыло к стеклянному потолку ложи.

— Партнеры из синдиката уже шепчутся по углам, Даня. Они задаются вполне резонным вопросом. Если молодой Радов не в силах совладать с одной строптивой архитекторшей на Сретенке, как ему вообще можно доверить управление строительным проектом на сотни миллиардов рублей? Ты потерял лицо. Твои акции как лидера среди нашего поколения сейчас стремятся к абсолютному нулю.

Каждое слово Марка вонзалось в самолюбие Даниила словно раскаленный скальпель.

Он стиснул зубы с такой яростной силой, что в суставах челюсти что-то глухо хрустнуло. Его отец, Александр Борисович Радов, был человеком железной, безжалостной воли советской закалки, не терпевшим ни малейшей слабости. Узнав о подобном позоре, отец мог одним телефонным звонком лишить сына полномочий вице-президента и сослать его контролировать засыпку гравийных карьеров в глухой сибирской тайге.

— Она заплатит за это, — процедил Радов сквозь зубы. — Завтра мои юристы снимут с ее конторы охранный статус. Здание снесут под ноль к концу недели, а эту девку вышвырнут из профессии с волчьим билетом.

— Опять юристы? — Марк презрительно скривился и со смешком откинулся на спинку кресла. — Прятаться за папиных адвокатов против девчонки с карандашом? Какое позорище. Ты расписался в собственной импотенции, Даниил. Ты испугался этой гордячки. Ты прекрасно понимаешь, что как мужчина без своих миллиардов и судебных исков ты для нее пустое место. Она тебя растоптала и вытерла об тебя свои рабочие ботинки.

Радов сделал еще шаг, нависая над креслом Велехова. Воздух в вип-комнате натянулся словно струна перед обрывом.

Именно в эту секунду Марк полез во внутренний карман атласного бомбера и с глухим стуком выложил на стеклянный стол тяжелую связку магнитных карт и массивный брелок из полированного титана.

— Узнаешь эти ключи, Радов? — голос Марка стал тихим, резким и пугающе трезвым.

В комнате воцарилась мертвая тишина. Даже золотые мальчики затаили дыхание.

Это были ключи от главного трофея их затянувшегося соперничества. Двухуровневый видовой пентхаус на семьдесят пятом этаже соседней башни в Сити площадью в шестьсот квадратных метров. Собственный скоростной лифт, вертолетная площадка на кровле, панорамный бассейн со стеклянным дном и круговая терраса с видом на всю столицу.

Пентхаус в Сити за сто пятьдесят миллионов рублей.

Даниил два года безуспешно пытался выкупить эти апартаменты на закрытых торгах, но Велехов перехватил лот в последний момент, исключительно ради того, чтобы утереть нос конкуренту.

— Я ставлю этот пентхаус, — раздельно, смакуя каждое слово, произнес Марк, глядя прямо в глаза Даниилу. — Сто пятьдесят миллионов чистой рыночной стоимости. Против твоей тридцатипроцентной доли в проекте набережного кластера. Ставка на стол прямо сейчас.

Даниил замер, медленно переводя дыхание. Доля в проекте набережной стоила не меньше, но для него пентхаус был вопросом высшего престижа и абсолютного триумфа над кланом Велеховых.

— Какие условия спора? — глухо спросил он.

— Условия предельно простые и кристально честные, — хищно оскалился Марк. — Тридцать календарных дней с первого совместного выезда на объект. Ты не подключаешь суды, не используешь силовой снос, не покупаешь ее подпись за деньги. Ты идешь на ее территорию. Ты лично заставляешь эту неприступную реставраторшу Алену Воронову капитулировать. Ты добиваешься ее безоговорочной добровольной подписи на проекте. И самое главное. До истечения тридцатого дня она должна бесповоротно влюбиться в тебя по уши. Доказательство — ее искреннее признание в любви своими собственными губами и ее присутствие рядом с тобой на нашем закрытом юбилейном балу инвесторов на шестидесятом этаже башни.

Марк подался вперед, и его глаза блеснули ледяным азартом.

— Если через тридцать дней в полночь она не подпишет проект или пошлет тебя к черту на глазах у высшего света, твоя доля в набережной переходит ко мне, а ты публично на коленях признаешь перед всей Москвой, что проиграл. Если справишься — ключи и документы на пентхаус твои навсегда. Слабо, Радов? Или прямо сейчас признаешь перед пацанами, что ты сдулся от одного взгляда сретенской девчонки?

Велехов с вызовом протянул вперед раскрытую ладонь с черным бриллиантом на пальце.

Мажоры в комнате замерли, боясь пошевелиться.

Даниил молчал ровно пять секунд. Перед его мысленным взором с ослепительной яркостью вспыхнуло мое лицо. Гордый прямой взгляд карих глаз, дерзко вздернутый подбородок, прядка волос, выбившаяся из-под латунного рейсфедера, и этот сокрушительный удар линейкой, от которого до сих пор ныло запястье. Ни одна женщина в этом мире никогда не смотрела на него с такой ледяной чистотой и неподдельным презрением.

Сломать эту гордость. Заставить ее покориться, подчинить своей воле, увидеть в ее глазах трепет и мольбу о поцелуе. Эта мысль ударила в его кровь мощнейшим зарядом чистого адреналина.

Даниил с яростным оскалом шагнул вперед и с глухим треском обрушил свою широкую ладонь на руку Велехова.

— По рукам, Марк! Готовь чемоданы на выселение из своего пентхауса! Через тридцать дней эта строптивая девка будет есть у меня с ладони и лично подпишет каждый чертеж!

Марк победно прищурился и достал телефон. Даниил еще долго хвастался перед приятелями тем, как разыграет заботливого помощника; телефон в руке Марка продолжал записывать.

— Фиксирую условия в нашем закрытом чате. Свидетели есть. Устроишь совместные работы — запустим твои тридцать дней. А на юбилейном балу подведем итог.

Утро среды на Сретенке утонуло в липком, сизом осеннем тумане.

Мелкая водяная пыль висела в воздухе плотной взвесью, оседая на потемневших дореволюционных фасадах, кованых вывесках и старых булыжниках мостовой. Город за окнами просыпался медленно, нехотя, под глухой утренний рокот далеких проспектов и редкие гудки спешащих грузовиков коммунальных служб.

Я пришла в мастерскую еще без четверти семь, когда уличные фонари едва начинали блекнуть в мутном рассветном свете.

Всю ночь я почти не сомкнула глаз. Образ холеного наглеца в кашемировом пальто, его ядовитый голос и горящий ненавистью взгляд преследовали меня даже в тревожных коротких снах. Мой разум лихорадочно просчитывал варианты обороны. Я знала повадки крупных строительных хищников столицы. Такие люди никогда не прощают публичных пощечин. Радовы обладали колоссальным финансовым ресурсом, связями на самом верху и целой армией беспринципных адвокатов, способных растоптать любое независимое бюро.

На мне были надеты мои самые прочные рабочие брюки из темно-серого брезента с вместительными накладными карманами для рулеток и щупов, плотная хлопковая водолазка цвета мокрого асфальта и старый бежевый кардиган грубой деревенской вязки. Волосы я снова закрутила в привычный тугой пучок, закрепив его латунным рейсфедером.

Я сидела над разложенными обмерочными чертежами дома Гурьева, грея озябшие пальцы о горячий бок картонного стакана с крепким американо. Кофе на бегу, купленный в крошечном ларьке у метро Тургеневская, приятно горчил на языке, помогая удерживать мысли в ледяной боевой готовности.

Ровно в восемь утра тяжелая дубовая дверь мастерской с треском распахнулась, впуская в полуподвал запыхавшегося Аркадия Семеновича.

Старый архитектор выглядел так, словно только что чудом спасся от стаи голодных волков. Его мокрый плащ был расстегнут, вязаная шапка съехала набекрень, а в руках он судорожно сжимал толстый белый пакет из плотной гербовой бумаги с красной сургучной печатью.

— Беда, Алена... Настоящая катастрофа, — задыхаясь, прохрипел он, тяжело оседая на деревянную лавку у входа и хватаясь за сердце. — Только что курьер из правительственной экспедиции доставил. Срочное предписание из Департамента культурного наследия и Градостроительного комитета. Радовы включили свои тяжелые рычаги.

Мое сердце сжалось в тугой ледяной комок. Я отставила стакан с кофе и подошла к наставнику.

— Что там, Аркадий Семенович? Они отозвали наш статус экспертов?

— Хуже, девочка... Куда изощреннее, — дрожащими пальцами он сломал сургучную печать и вытащил несколько плотных листов с золотыми гербами столицы. — Они не стали судиться напрямую, это заняло бы полгода. Их юристы протащили экстренное правительственное распоряжение о проведении тридцатидневного совместного предреставрационного аудита объекта.

Я быстро выхватила бумаги из его рук и пробежала глазами по строгим канцелярским строчкам.

Суть бюрократической ловушки была дьявольски простой и смертоносной. Доходный дом купца Гурьева переводился в режим так называемого технического наблюдения на тридцать календарных дней. В течение этого срока представитель генерального инвестора и ведущий эксперт-реставратор обязаны были ежедневно, плечом к плечу, провести полное инструментальное обследование всех конструкций здания — от кирпичных оснований фундамента до стропильной системы кровли.

При срыве графика или отсутствии совместного заключения через тридцать дней вопрос возвращался комиссии — с одним только отчетом девелопера об аварийности. Нас выталкивали из обследования, а затем собирались использовать собственный подлог как основание для срочного демонтажа. До оспаривания очередной бумаги экскаватор мог добраться раньше нас.

Глава 5

— Они берут нас измором, — глухо выдохнула я, комкая в пальцах край листа. — Они хотят сломать меня лично. Заставить сдаться или сорвать график проверок.

— А самое страшное вот здесь, на последней странице, — Аркадий Семенович ткнул пальцем в графу назначенных представителей.

Я опустила глаза вниз документа.

В графе уполномоченного представителя со стороны инвестиционного пула четким типографским шрифтом значилась фамилия — Даниил Александрович Радов.

В полуподвале повисла гулкая, тягучая тишина.

Было кристально ясно, что этот документ составлялся под его личную диктовку. Вчерашний мажор не стал дожидаться судебных разбирательств. Он создал капкан, из которого у меня не оставалось законного выхода. Отказаться от участия в аудите — значило собственноручно подписать смертный приговор шедевру Серебряного века. Согласиться — значило провести следующие тридцать дней в непрерывном, ежедневном контакте с человеком, который открыто пообещал растоптать мою жизнь.

В эту самую секунду за нашими окнами послышался сухой шелест колес по мокрому гравию.

На этот раз мотор затих почти сразу. Я успела положить предписание на стол до того, как тяжелые ботинки загрохотали по лестнице.

Дверь мастерской открылась без стука.

Даниил Радов вошел один.

Он придержал за собой дверь, отрезая шум двора, и сразу посмотрел на раскрытое предписание. Проверял, успела ли я прочесть.

Однако его внешний вид разительно отличался от вчерашнего барского образа.

Вместо кашемирового пальто за полмиллиона на нем была надета короткая темно-серая куртка из вощеного непромокаемого хлопка армейского кроя, из-под которой виднелся воротник плотной черной водолазки. На ногах красовались добротные высокие ботинки из матовой кожи на рифленой подошве, вполне пригодные для строительных объектов. Лишь платиновый корпус элитного хронографа на широком запястье да породистый шлейф кедрового парфюма с нотами холодного бергамота напоминали о том, что передо мной стоит наследник многомиллиардного состояния.

Его темные волосы были аккуратно зачесаны назад, на гладко выбритых скулах играли жесткие тени. На красивых губах играла ленивая, сытая, победоносная улыбка хищника, загнавшего добычу на край глубокого обрыва.

Он остановился посреди мастерской, небрежно засунув руки в карманы куртки, и смерил меня долгим, откровенным, раздевающим взглядом.

— Доброе утро, Алена Дмитриевна, — произнес он бархатным, глубоким баритоном, в котором звенела неприкрытая насмешка. — Надеюсь, вы уже успели ознакомиться со свежей правительственной почтой? Готовы провести со мной ближайший месяц рука об руку во имя спасения культурного наследия великого города?

Кровь горячей смолой обожгла мне виски. Внутри все вздыбилось волной яростного протеста.

Он стоял так близко, что я отчетливо видела каждую черточку его породистого лица, насмешливый прищур темных глаз и легкую пульсацию вены на шее. От него исходила такая плотная, концентрированная мужская сила и уверенность в собственной неотразимости, что в комнате словно стало меньше кислорода. Сердце под кардиганом колотилось с бешеной скоростью, но я заставила себя сделать медленный вдох, выпрямить плечи и надеть ледяную маску абсолютной невозмутимости.

— Вы зря радуетесь, гражданин девелопер, — я вышла из-за стола и остановилась перед ним, заслонив предписание. — Вы думаете, что загнали меня в угол своей бумажкой из министерства? Вы глубоко заблуждаетесь. Вы сами полезли в петлю, из которой я вам так просто выбраться не позволю.

Даниил насмешливо вскинул темную бровь, скрестив мускулистые руки на груди.

— Вот как? И чем же вы собираетесь меня пугать, бесстрашная хранительница руин? Бросите в меня чернильницу? Натравите на меня вашего почтенного напарника?

— Ничем пугать я вас не собираюсь, — я подошла к своему столу, взяла чистый лист плотной гербовой бумаги и остро отточенное перо с черной тушью. — Вы хотели совместный регламент? Вы его получите. Но на объекте действуют законы реставрационной безопасности, а не правила ваших закрытых ночных клубов. За безопасность полевых работ отвечаю я, и допуск на объект тоже оформляю я. Ваше предписание не освобождает вас от инструктажа и рабочего регламента. Хотите каждый день стоять над душой — подписывайте встречные условия.

Пальцы мои летали по бумаге, выводя четкие, каллиграфические строки.

Радов медленно подошел к столу, оперся бедром о деревянный край и склонил голову, наблюдая за моими движениями с нескрываемым любопытством. Мы оказались плечом к плечу. Расстояние между нами сократилось до полуметра. Я буквально кожей ощущала жар его тела, слышала его ровное, глубокое дыхание. Запах кедра и горького шоколада кружил голову, заставляя внутренности сжиматься в тугой, сладкий и пугающий узел.

Я закончила писать, поставила жирную точку и с сухим шорохом развернула лист прямо перед его глазами.

— Читайте внимательно, господин инвестор. Это ваши правила выживания на следующие тридцать дней.

Даниил опустил глаза на текст, и его улыбка начала медленно, сантиметр за сантиметром таять.

— Пункт первый, — звонко отчеканила я, глядя ему прямо в переносицу. — Физическая дистанция. Строго расстояние вытянутой руки во все время проведения аудита. Никаких нарушений личных границ, никаких панибратских жестов, попыток прикосновений или неуместных двусмысленных намеков. Любое нарушение фиксируется в рабочем журнале. Попробуете давить на эксперта — этот журнал ляжет на стол комиссии вместе с заключением.

Даниил усмехнулся, но в его глазах блеснула опасная искра.

— Боитесь не устоять перед моим обаянием, Алена Дмитриевна?

— Боюсь испачкать одежду о вашу дешевую самоуверенность, Даниил Александрович, — парировала я, не моргнув глазом. — Слушайте дальше. Пункт второй. Жесткая трудовая дисциплина. Смена на объекте начинается каждое утро ровно в семь ноль-ноль. Без опозданий. Опоздание хоть на одну минуту я заношу в журнал. И тогда комиссии придется спросить о срыве графика с вас, а не с нашей мастерской.