Библиотекарь для мажора

В ту субботнюю ночь я спала в своей маленькой уютной квартире на Новокузнецкой, укутавшись в шерстяной плед и слушая мерный шум дождя за стеклом. Мне снились старинные фолианты, шелест сухих страниц и абсолютная, чистая тишина. До понедельника оставалось чуть больше суток.

В понедельник в десять утра привычный ритм нашей библиотеки подвергся второму испытанию.

Начало недели в секторе редких книг всегда отличалось особой, сосредоточенной строгостью. Читатели приходили к открытию, чинно предъявляли пропуска, получали заказанные с пятницы архивные папки и рассаживались по своим местам. Воздух прогревался медленно, пахло остывшим дубовым паркетом, свежей типографской краской утренних газет и легким сквозняком из вентиляционных решеток под лепными карнизами.

Я находилась в зале алфавитных каталогов, раскладывая новые библиографические карточки по узким выдвижным ящикам. Я находила нужную секцию раньше, чем успевала дочитать фамилию на карточке. Каждый плотный картонный прямоугольник ложился строго на свое место, пополняя бесконечный бумажный лабиринт человеческой мысли.

О том, что происходило внизу, в цокольном этаже у бюро записи, мне позже в красках поведала наша гардеробщица Нина Петровна, женщина кремлевской закалки, перед которой робели даже доктора наук.

Никита Беркутов прибыл в библиотеку без свиты, без оператора и без своего кричащего золотистого халата. Он приехал на обычном желтом такси эконом-класса, оставив дерзкий спортивный автомобиль в подземном гараже. Парень изо всех сил старался слиться с академической средой. На нем было строгое темно-серое пальто из добротной шерсти, аккуратные черные брюки и мягкий кашемировый джемпер графитового оттенка с глухим круглым воротом. Никаких массивных золотых цепей, никаких неоновых кроссовок. Избалованный любимец интернета пытался прикинуться прилежным аспирантом гуманитарного института.

Но цитадель академической строгости встретила его жесткими испытаниями на первом же рубеже.

В гардеробе Нина Петровна наотрез отказалась принимать его кашемировый шарф отдельно от пальто, строго потребовав вдеть шерстяное полотно в рукав. Когда Никита попытался небрежно махнуть рукой, стражница гардероба смерила его взглядом следователя по особо важным делам и ледяным тоном велела застегнуть верхнюю пуговицу. В бюро оформления читательских билетов мажора ждал второй удар. Вместо привычного сканирования лица и электронной подписи на экране планшета строгая женщина в синем форменном жакете придвинула к нему стопку бумажных анкет и деревянную перьевую ручку с металлическим пером «звездочка».

Беркутов, отвыкший писать от руки еще в средней школе, двадцать минут корябал шероховатую бумагу, поминутно сажая фиолетовые чернильные кляксы и пачкая подушечки ухоженных пальцев.

Но самым мучительным испытанием для блогера-миллионника стал пункт библиотечного устава о средствах мобильной связи.

— Полное отключение питания, — отчеканила дежурная, указывая сухим пальцем на настенный плакат с перечеркнутым телефонным аппаратом. — Не беззвучный режим — полное выключение устройства и помещение на дно сумки. Пользование гаджетами в читальных залах категорически запрещено. За нарушение — немедленное изъятие пропуска.

Никите пришлось с тяжелым вздохом нажать кнопку выключения своего новенького смартфона. Черный экран погас. Парень убрал аппарат на самое дно кожаного рюкзака, ощутив себя абсолютно голым посреди враждебного океана. Его пальцы в пустом кармане брюк продолжали судорожно дергаться каждые тридцать секунд, рефлекторно ища привычный гладкий корпус и реагируя на фантомные вибрации несуществующих уведомлений.

Получив заветный ламинированный прямоугольник читательского билета, Никита поднялся по парадной беломраморной лестнице и тихонько просочился в зал каталогов.

Я услышала его приближение задолго до того, как увидела.

Человек, привыкший к реву моторов, громкой клубной музыке и постоянному крику в микрофон, совершенно не умеет ходить в помещениях с вековой акустикой. Никита старался ступать бесшумно, почти на цыпочках, но массивные наборные половицы из рассохшегося дуба под подошвами его ботинок издавали предательский, скрипучий стон при каждом шаге. Пожилые читатели за столами недовольно морщились и хмуро оглядывались на нарушителя покоя.

Чтобы оправдать свое бесцельное топтание вдоль каталожных комодов, Никита наугад выдернул из открытого пристенного шкафа первую попавшуюся тяжелую книгу. Это оказался монументальный фолиант в парусиновом переплете — фундаментальный справочник по западноевропейской филигранологии и водяным знакам шестнадцатого века весом не меньше четырех килограммов.

Прижимая эту полиграфическую громадину к груди обеими руками, Беркутов на цыпочках подкрался к моему рабочему столу.

Напротив конторки стоял массивный дубовый стул с высокой резной спинкой. Прижав книгу локтем к груди, Никита взялся за деревянный поручень и потянул стул на себя.

Раздался душераздирающий, протяжный визг деревянных ножек по неровному лакированному паркету. Звук вышел настолько пронзительным, что в тишине зала он прозвучал подобно скрежету циркулярной пилы по ржавому железу. Профессор у окна выронил карандаш.

Я медленно замерла. Моя правая рука с очередной карточкой зависла в воздухе. Я глубоко вздохнула, сосчитала про себя до трех, чтобы вернуть лицу абсолютную невозмутимость, и подняла глаза.

Поверх круглой металлической оправы очков я увидела Никиту Беркутова.

Блогер опустился на стул, положил перед собой тяжелый том по филиграням и уставился на меня с выражением мученика, совершившего великий духовный подвиг. Его графитовый джемпер сидел идеально, темные волосы были тщательно уложены, но в карих глазах плескалась откровенная растерянность.

Он откашлялся в кулак, пытаясь придать лицу томное, романтическое выражение светского обольстителя. Однако привычного микрофона рядом не было, кричать в полный голос запрещали строгие правила, а шептать этот человек явно не умел физиологически.

Вместо бархатного, чарующего полушепота из его пересохшей гортани вырвался сиплый, свистящий звук, до боли напоминающий шипение старого велосипедного насоса с прохудившимся резиновым шлангом.

— Здравствуй, София, — просипел Беркутов, подаваясь вперед через край столешницы. От волнения и скованности его шея неестественно вытянулась, а кадык судорожно дергался. — Я пришел сюда законным путем. Без камер. Без шутовства. Я все выходные думал о твоем взгляде. И понял, как был слеп.

Я молча положила карточку в ящик, аккуратно задвинула металлическую скобу фиксатора и перевела холодный взгляд на раскрытую перед ним книгу.

— Вы держите справочник по филиграням вверх ногами, гражданин Беркутов, — произнесла я ледяным, безупречно артикулированным шепотом, не повышая голоса даже на четверть тона. — И ваше дыхание создает турбулентность, поднимающую микрочастицы пыли на карточки алфавитного указателя. Если у вас есть конкретный библиографический запрос, заполните листок требований. Если запроса нет, читальный зал открыт для самостоятельного изучения литературы за индивидуальными столами.

Никита судорожно перевернул тяжелый фолиант в правильное положение, едва не прищемив пальцы массивной крышкой переплета. На его щеках проступили предательские розовые пятна.

— Подожди ты со своими требованиями, — снова засвистел он, отчаянно пытаясь вернуть инициативу и пустить в ход заготовленное с вечера секретное оружие. — Послушай меня. Я же вижу, какая ты тонкая, какая глубокая натура. Ты живешь среди великих строк. И я хочу говорить с тобой на твоем языке. На языке вечной поэзии.

Он прижал ладонь к груди, судорожно сглотнул слюну и начал декламировать заученный наизусть фрагмент, который накануне в панике выискивал в сети по запросу о самых глубоких стихах серебряного века.

Но от дикого волнения, пересохшего горла и панического страха быть услышанным грозной заведующей Никита окончательно потерял контроль над собственной памятью.

— Не выходи из комнаты, не совершай ошибку, — зашептал он сбивчиво, спотыкаясь на каждом втором слоге и безбожно ломая классический стихотворный размер. — Зачем тебе солнце, если вокруг темнота и нет просвета? Зачем выходить на улицу, когда внутри тепло и играет радио? Светить всегда, светить везде, до дней последних донца! Светить, и никаких гвоздей, вот лозунг мой и солнца!

В зале повисла неловкая, почти осязаемая тишина.

Беркутов замер с полуоткрытым ртом. Его мозг, перегруженный попыткой скрестить меланхоличную, сложную философию Иосифа Бродского с прямолинейным агитационным напором раннего Владимира Маяковского, явно дал системный сбой. Мочки его ушей вспыхнули ярко-малиновым пламенем. На высоком лбу выступила мелкая испарина. Он понял, что сморозил несусветную глупость, но отступать было некуда.

— А еще, — добавил он совсем жалобным, сиплым шепотом, пытаясь спасти положение остатками школьных воспоминаний, — поэзия вклЮчит в твоем сердце свет. И мир вокруг станет красивЕе.

Глава 4

Я продолжала смотреть на него сквозь круглые стекла своих очков. Мое лицо оставалось абсолютно неподвижным, лишь левая бровь медленно, выразительно поднялась к самому краю челки.

Из противоположного конца зала донеслось ритмичное, зловещее постукивание. Тамара Ильинична, сидевшая за центральной профессорской кафедрой, выбивала ногтями по полированному дереву дробь, напоминающую стук барабана перед казнью на плацу. Ее седые букли угрожающе подрагивали под шерстяной шалью.

Я неторопливо поднялась из-за стола.

Мои движения были плавными, почти гипнотическими. Шерстяная юбка мягко коснулась края дубовой панели. Я развернулась к служебным полкам открытого фонда, где стояли основные лингвистические пособия для сотрудников зала. Мой взгляд скользнул по золоченым корешкам и остановился на массивном, кирпично-красном томе академического издания в тяжелом ледериновом переплете.

Я сняла книгу двумя руками, чувствуя приятную тяжесть качественной бумаги.

Вернувшись к конторке, я подняла фолиант над столешницей и с коротким, глухим, гулким звуком опустила его прямо перед носом опешившего блогера. От удара массивного переплета о вековой дуб во все стороны взметнулось крошечное, полупрозрачное облачко книжной пыли.

Золотое тиснение на темно-красной обложке сверкнуло в свете зеленой лампы четкими буквами — «Орфоэпический словарь русского языка».

Я наклонилась вперед, приблизившись к лицу Беркутова настолько близко, что он мог разглядеть каждую крапинку в радужке моих серо-зеленых глаз. До его носа долетел легкий аромат лавандового мыла и сухой бумаги.

Мой шепот прозвучал холоднее ноябрьского заморозка.

— Гражданин Беркутов, — произнесла я, чеканя каждый слог с математической безупречностью. — Попытка насильственно скрестить Бродского с Маяковским в присутствии портрета Анны Ахматовой тянет на тяжкое преступление против мировой словесности. Но поставить ударение в слове «включит» на первый слог, а слово «красивее» произнести с интонацией продавца тухлой селедки на привокзальной площади — это повод для немедленной санитарной обработки помещения.

Никита сидел ни жив ни мертв, боясь моргнуть.

— Откройте страницу сорок два, — продолжила я, постучав кончиком ногтя по красной обложке словаря. — И учите нормы литературного ударения до наступления темноты. И не смейте раскрывать рот в моем присутствии, пока не научитесь правильно дышать диафрагмой и отличать поэму от рекламного слогана соевого батончика.

Я выпрямилась, со звонким, победным щелчком задвинула каталожный ящик на всю глубину комода, сняла с латунного крючка пластиковую табличку «Технический перерыв пятнадцать минут» и поставила ее на конторку.

Затем, не удостоив окаменевшего мажора даже мимолетным прощальным взглядом, я развернулась и легким, стремительным шагом покинула зал каталогов, оставив Беркутова наедине с тяжелым словарем и уничтожающим взглядом Тамары Ильиничны.

Технический перерыв в пятнадцать минут был моим законным убежищем, единственной возможностью сбросить духоту замкнутого пространства и вдохнуть свежего воздуха.

Я накинула в гардеробе строгое шерстяное пальто темного бутылочного оттенка, повязала на шею мягкий шарф крупной вязки и вышла через массивные дубовые двери парадного входа на Воздвиженку.

Октябрь в тот день дышал настоящим предзимним холодом. Сухой, порывистый ветер кружил над гранитными плитами хороводы палой листвы, срывая с веток последние золотые и багряные кленовые листья. Серое московское небо нависало над крышами тяжелыми свинцовыми пластами. У подножия библиотеки царил привычный ритм столичного центра — шумел бесконечный поток автомобилей, торопились по делам прохожие, пряча лица в воротники.

На углу сквера, возле чугунной ограды, стоял крошечный деревянный ларек с травяными настоями и монастырским сбором. Я купила высокий бумажный стаканчик с обжигающим отваром чабреца, мяты и сушеной ромашки. Горячий, горьковатый пар поднимался над картонной крышечкой, приятно согревая озябшие пальцы. Круглые стекла моих очков слегка затуманились по краям от теплого дыхания, но я не стала их протирать, наслаждаясь моментом одиночества.

Я неторопливо пошла по широкой аллее сквера к бронзовому монументу Достоевскому. Великий писатель угрюмо и скорбно взирал на суетливый город со своего массивного гранитного постамента, кутаясь в бронзовые складки пальто. Возле памятника было безлюдно. Я сделала первый глоток, зажмурившись от терпкого, согревающего вкуса трав, чувствуя, как напряжение утренней перепалки постепенно отпускает плечи.

Топот за спиной раздался внезапно.

Кто-то бежал по гранитной дорожке, шумно и прерывисто дыша, не жалея дорогих кожаных подошв.

— Лебедева! — раздался за спиной знакомый, сорванный голос. — Стой, кому говорят!

Я медленно опустила стаканчик с чаем и обернулась.

Ко мне несся Никита Беркутов. Пальто его распахнулось от быстрого бега, открывая серый джемпер, темные волосы растрепал ледяной ветер, а в глазах полыхала смесь дикой досады, раненой гордости и мальчишеского упрямства. Он остановился в двух шагах от меня, тяжело опираясь ладонями о колени и пытаясь восстановить сбитое дыхание. Из его рта вырывались густые белые клубы пара.

— Ты... ты специально это сделала? — выдохнул он, выпрямляясь и глядя на меня сверху вниз. — Ты надо мной просто издеваешься, да? Страница сорок два! Словарь ударений! Ты видела, как эта твоя старуха в шали на меня смотрела? Она же меня взглядом готова была расстрелять без суда и следствия!

Я сделала еще один неторопливый глоток обжигающего сбора. Чабрец приятно ожег кончик языка.

— Во-первых, гражданин Беркутов, соблюдайте приличия, — сухо произнесла я, поправляя шарф на шее. — Тамара Ильинична — ведущий специалист страны по рукописям семнадцатого века, заслуженный работник культуры и человек безупречной внутренней дисциплины. А во-вторых, здесь открытое общественное пространство. Здесь вы можете кричать в полный голос, махать руками и использовать любые доступные вам интонации. Библиотечный устав за пределами гранитного крыльца не действует.

— Да плевать мне на устав! — взорвался Никита, делая шаг вперед. Его щеки пылали от холодного ветра и внутреннего жара. — Хватит со мной разговаривать как с глупым двоечником! Я к тебе пришел по-человечески! Без камер, без хайпа, без понтов! Я полчаса в очереди стоял, чтобы этот чертов билет получить! Я пальцы чернилами измазал, как первоклассник в прошлом веке! Стихи тебе читал! А ты на меня ведро помоев вылила и словарь на стол швырнула!

— Стихи? — я позволила себе едва заметную, ледяную улыбку. — Вы называете стихами чудовищную кашу из несчастного Бродского и плакатов Маяковского? Вы даже не поняли смысла ни одной из тех строчек, которые пытались воспроизвести. Вы просто нахватали обрывков из интернета в надежде произвести впечатление.

— Да какая разница, кто автор! — в отчаянии взмахнул руками блогер. — Смысл был в том, что я хотел сделать тебе приятное! Хотел показать, что уважаю твой мир!

— Вы не уважаете мой мир, Беркутов, — сказала я. Он уже набрал воздуха для возражения; я выдержала его взгляд, и возражение так и осталось при нем. — Вы его презираете. Для вас наша библиотека — скучное, мертвое место, населенное чудаками и неудачниками. Вы привыкли существовать в яркой неоновой пене, где ценность человеческой жизни измеряется количеством чужих пальцев, ткнувших в экран смартфона. Где глупость продается дороже таланта, а наглость считается высшей доблестью. В моем мире ценность измеряется совершенно иными категориями. Тем, сколько веков проживет спасенная от тления страница. Тем, какая мысль заложена в старинную рукопись. Вы абсолютно пусты, Никита. За вашим дорогим кашемиром, красивой улыбкой и миллионами подписчиков нет ничего, кроме раздутого эго. Вы для меня — просто назойливый шум. Пустое место.

Мои слова хлестнули его сильнее любой физической пощечины. Я видела, как дернулось его лицо, как его кулаки натянули ткань карманов пальто. Краска схлынула с его щек, уступив место глухой, яростной бледности.

— Пустое место? — раздельно, с угрожающей хрипотой переспросил он, нависая надо мной. — Ты думаешь, я только языком молоть умею? Думаешь, я комнатное растение, маменькин сынок, который без кредитки шагу ступить не способен? Да я с шестнадцати лет каждое лето на стройках у отца горбатился! Кирпичи разгружал, бетон месил, растворные ящики таскал на пятый этаж, пока мои сверстники по клубам тусовались! Я умею работать руками так, как ни один твой очкастый профессор в жизни не работал! Я могу принести реальную, осязаемую пользу, если захочу!

Я замерла, держа стаканчик с чаем у самого подбородка.

В глубине моей души что-то мгновенно щелкнуло. Расчетливая, острая мысль пронзила сознание с точностью часового механизма.

Утром, еще до появления Беркутова в каталожном зале, в кабинете Тамары Ильиничны состоялось тяжелое, нервное совещание. Через три недели в библиотеку прибывала высокая комиссия Министерства культуры с генеральной инспекцией гранта по консервации раритетных фондов. В нижних ярусах запасников скопились сотни тяжелых архивных коробок из бескислотного картона со старопечатными книгами петровской и допетровской эпохи. Фолианты требовали срочной механической очистки, удаления вековой пыли специальными вакуумными насадками, перекладки микалентной бумагой и перемещения на верхние металлические стеллажи. Работа была адски тяжелой, грязной и монотонной. Штатные реставраторы валились с ног от усталости, а свободных мужских рук в секторе не было вовсе.

Я медленно опустила бумажный стаканчик. На моих губах появилась тонкая, ядовитая улыбка, которую Беркутов в своем слепом запале расшифровать не сумел.

— Реальную пользу, говорите? — произнесла я, чуть склонив голову набок. — Звучит весьма самонадеянно для человека, чьим главным жизненным достижением является кривляние перед объективом телефона.

— Не веришь? — прорычал он, глядя на меня в упор. — Проверь! Дай мне любое задание! Хоть ящики таскать, хоть полы мыть! Я докажу тебе, что стою больше, чем вся твоя книжная пыль!

— Что ж, ловить мужчин на слове — моя давняя слабость, — холодно отозвалась я. — Нашему фонду как раз катастрофически не хватает крепких рабочих рук. Безмолвных, дисциплинированных и готовых к тяжелому физическому труду. Вы действительно готовы доказать свою состоятельность делом? Без съемочных групп, без прямых эфиров и без права на жалобы?

— Веди, — отрезал Беркутов, выпрямляя широкие плечи. — Куда идти?

— За мной.

Глава 5

Мы вернулись в здание библиотеки через боковой служебный вход, миновали бесконечные полутемные коридоры с высокими сводами и поднялись на второй этаж к массивной дубовой двери с медной табличкой сектора редких книг.

Кабинет Тамары Ильиничны больше напоминал неприступную цитадель инквизиции семнадцатого века. Вдоль стен до самого лепного потолка высились тяжелые шкафы темного ореха, заполненные инкунабулами и каталогами. В углу чернел дореволюционный кованый сейф с массивными навесными замками. За огромным письменным столом, покрытым зеленым сукном, восседала сама заведующая. Ее монументальная фигура в толстой пуховой оренбургской шали казалась высеченной из гранита. В свете бронзовой настольной лампы ее седые букли отливали серебром, а тяжелый взгляд поверх очков в черепаховой оправе мгновенно заставил вошедшего Никиту невольно втянуть голову в плечи.

— Софья Андреевна, — раздался низкий, трубный бас заведующей, от которого тонко звякнул хрустальный графин на полке. — По какому поводу вы привели в мой кабинет этого... возмутителя общественного спокойствия? Он пришел оплатить повреждение каталожного шкафа?

— Нет, Тамара Ильинична, — я шагнула к столу, положив на зеленое сукно чистый бланк официального волонтерского соглашения. — Гражданин Беркутов осознал недопустимость своего пятничного поведения. Более того, узнав о сложнейшей ситуации с подготовкой нижнего хранилища к министерской инспекции, он изъявил добровольное желание оказать сектору безвозмездную физическую помощь.

Брови Тамары Ильиничны медленно поползли вверх, превратившись в две суровые мохнатые дуги. Она смерила блогера долгим, тяжелым взглядом, задержавшись на его дорогом кашемировом джемпере и ухоженных руках.

— Физическую помощь? — протянула она с глубоким сомнением. — Этот комнатный щеголь? Он же надорвется на первой пачке скорописных грамот.

— Я не щеголь, — твердо заявил Никита, стиснув кулаки. — Я готов работать.

Тамара Ильинична издала долгий, протяжный вздох, похожий на шелест вековых дубрав перед грозой. Затем придвинула к себе деревянную чернильницу.

— Прекрасно, — отчеканила она, словно зачитывая приговор военно-полевого суда. — Сорок часов исправительного волонтерского труда в нижнем ярусе книгохранилища. Вход строго в восемь сорок пять утра. Опоздание на одну минуту — немедленное аннулирование договора с составлением акта о нарушении дисциплины. Форма одежды — серый хлопчатобумажный халат и нитяные перчатки.

Она сделала паузу, буравя парня ледяным взором.

— Далее. Мобильный телефон перед началом каждой смены сдается дежурному коменданту под личную роспись и запирается в опечатанный сейф до конца рабочего дня. Никаких звонков, никаких сообщений, никаких экранов. В хранилище соблюдается режим абсолютной тишины. Малейший шум, вздох громче положенного или попытка завести праздный разговор караются изгнанием. Все работы проводятся под прямым руководством и надзором Софьи Андреевны. Она ваш непосредственный начальник. Каждое ее слово для вас — закон. Вопросы есть?

Никита сглотнул вставший в горле сухой ком, бросил на меня быстрый, колючий взгляд и покачал головой.

— Вопросов нет.

— Распишитесь, — Тамара Ильинична обмакнула массивную деревянную ручку в чернила и протянула ее парню.

Беркутов взял перо непривычно напряженными пальцами и поставил размашистую, нервную подпись в нижней графе документа. Заведующая придвинула бумагу к себе, вынула из деревянной шкатулки тяжелую латунную печать с гербом учреждения и с гулким, каменным стуком припечатала фиолетовый оттиск к листу.

— Завтра в восемь сорок пять у служебного входа, Беркутов, — произнесла я, забирая подписанный экземпляр. — И не забудьте коротко остричь ногти. Старинная бумага требует предельного уважения.

О сообщении, которое ждало его на выходе, он рассказал мне потом. Спустя десять минут Никита спускался по широким гранитным ступеням главного входа на продуваемую всеми ветрами Воздвиженку. В руках он сжимал желтую копию волонтерского предписания. Осенний холодный воздух хлестал по лицу, но внутри у парня все клокотало от бешеного эмоционального перегруза.

Он сунул руку в карман пальто, нащупал выключенный телефон и зажал кнопку питания.

Экран вспыхнул белым логотипом, и в ту же секунду аппарат буквально зашелся в яростной, непрерывной вибрации. Десятки пропущенных вызовов от продюсеров, сотни уведомлений из социальных сетей и свежее сообщение от Макса, пришедшее ровно три минуты назад.

«Катер уже отогнали на предпродажную полировку корпуса, мажор. Готовь ключи и документы. До твоего полного позора в прямом эфире осталось тридцать дней».

Беркутов замер на ветру посреди шумной московской улицы. Его челюсти сжались с такой силой, что в висках застучала кровь. Он посмотрел на массивный каменный фасад старинной библиотеки, на темные окна хранилищ, за которыми прятался чужой, пугающий и недосягаемый мир строгой девушки в круглых очках.

Затем снова нажал боковую кнопку телефона, решительно погружая светящийся экран в спасительную, мертвую тьму.

Первый раунд остался за тишиной. Но впереди нас ждали сорок часов в полумраке закрытых архивов.

Дождь хлестал по гранитному парапету Воздвиженки с самого рассвета, превращая столичный асфальт в мутное зеркало. В цокольном этаже библиотеки, где располагался служебный пропускной пункт и вход в закрытые фонды, пахло сыростью, старым сукном и машинным маслом из шахты грузового подъемника. Я стояла за тяжелой металлической конторкой дежурного, методично поправляя круглую проволочную оправу очков, и сверяла свежие инвентарные бланки. Рядом на дубовом стуле с высокой спинкой царственно восседала Тамара Ильинична. Ее толстая серая оренбургская шаль внушительно топорщилась на плечах, а тяжелый взгляд поверх роговых очков предвещал неминуемую расправу любому, кто осмелится нарушить монастырский покой книжного царства.