Грех по контракту босса

Сумка и пальто рухнули прямо в огонь. Подкладка вспыхнула за долю секунды. Брезент задымился, скручиваясь черными лохмотьями. В воздухе запахло паленой шерстью и жженым пластиком.

— Нет! Сволочь!

Там были ее эскизы! Карандашные наброски для дипломного восстановления фолианта XIV века, ключи от квартиры родителей, все ее настоящее прошлое!

Ослепленная яростью, София налетела на Чернова, вцепившись обеими руками в ворот его водолазки, дергая на себя. Ее маленькие кулаки с размаху ударили его в грудь — раз, другой. Удары отскакивали от его мускулов, словно от стальной бронеплиты.

— Зверь! Ты бессердечный дикий зверь! — задыхалась она, чувствуя, как слезы бессильного бешенства обжигают веки. — Там были мои книги! Эскизы! Я ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу!

Чернов даже не пошатнулся. Железные пальцы сомкнулись на ее тонких запястьях, перехватывая их мертвой хваткой. Она попыталась ударить снова; Чернов свел ее кисти вместе и одной ладонью завел обе руки ей за спину. Второй рукой обхватил за талию, приподнял над полом и всем телом впечатал в себя.

Воздух со свистом покинул легкие Софии. Она оказалась намертво прижата к его каменному торсу. Ее бедра уперлись в его бедра, грудь судорожно вздымалась прямо напротив его груди. Сквозь тонкую ткань она ощутила его вулканический жар. Прижатая к его груди, она ощущала тяжелые удары его сердца.

Они стояли в полуметре от гудящего пламени камина. Жар огня палил щеку, но жар тела Чернова был в сотни раз опаснее.

Вадим наклонился к ее лицу так близко, что его горячее дыхание обожгло ее приоткрытые губы. В его глазах бушевала холодная тьма первобытного собственника.

— Эскизы нарисуешь заново, — прорычал он хриплым шепотом прямо ей в лицо. — Бумагу любого качества доставят сюда через два часа. А твоя прежняя нищая жизнь сгорела. Смирись с этим, София.

Он чуть усилил хватку на ее запястьях, заставив ее прогнуться в пояснице. София застонала сквозь зубы, но взгляда не отвела, упрямо глядя в его зрачки.

— Ты находишься в моем доме, — продолжал он, чеканя каждое слово. — И здесь ты будешь выглядеть так, как решу я. На рейле висит темно-зеленое кашемировое платье. Ровно через десять минут ты наденешь его и выйдешь в столовую. Если через десять минут ты не выйдешь — я вернусь сюда. И лично срежу с тебя этот засаленный свитер ножницами. И одену тебя сам. Каждую пуговицу. Посмотрим, хватит ли у твоей гордости сил стоять передо мной абсолютно голой.

Его пальцы разжались.

София покачнулась на подкосившихся ногах. Она отшатнулась к стене, прижимая ноющие запястья к груди, судорожно хватая ртом воздух. Кожа в местах его прикосновений горела так, словно к ней приложили раскаленное клеймо.

Чернов развернулся и зашагал к выходу. У самых дверей он бросил через плечо:

— Время пошло, София. Девять минут.

Дверь захлопнулась. София сползла спиной по стене, закрыв лицо ладонями. Слезы срывались между пальцами. Из камина тянуло гарью; София отняла ладони от лица, проверила время на телефоне и поднялась к рейлу. Пальцы коснулись мягкого темно-зеленого кашемира. Сцепив зубы до скрежета, София сорвала свитер и начала одеваться.

Глава 6

Кухня-гостиная встретила ее гулким, застывшим простором. Через просторный зал предстояло пройти прямо к Чернову. София задержалась у стены, но его взгляд уже оторвался от планшета и нашел ее. Огромные стеклянные стены уходили в поднебесье, и осенняя Москва лежала перед глазами распластанным серым гигантом, прорезанным мутной лентой реки.

В центре зала монолитом возвышался пятиметровый остров из бразильского гранита глубокого аспидно-черного цвета с тонкими изумрудными прожилками. Камень был отполирован до зеркального блеска, и в нем зловеще отражались низкие серые облака.

Вадим Чернов уже сидел на высоком барном стуле из матовой черной кожи. Он сидел вполоборота, закинув ногу на ногу. Перед ним стояла крошечная фарфоровая чашка с двойным эспрессо и тонкий графитовый планшет. На экране с бешеной скоростью сменялись столбцы биржевых котировок, графики доходности облигаций и сводки закрытых торгов. Он скользил по экрану массивным пальцем с аккуратно подстриженным ногтем — хладнокровный гроссмейстер, двигающий невидимые фигуры на невидимой финансовой доске.

У плиты бесшумно колдовал личный повар в белоснежном кителе. С металлическим звоном на полированный гранит опустилась широкая подогретая тарелка: пышный паровой омлет с тонкими лепестками черного трюфеля, подрумяненные ломтики безглютенового хлеба и салат из мини-шпината с каплями выдержанного бальзамика. Рядом повар поставил высокий хрустальный креман, наполненный ярко-солнечным, бархатистым муссом из спелого манго.

— Приятного аппетита, господин Чернов, — повар почтительно наклонил голову и, не поднимая глаз, тут же растворился за матовой скрытой дверью служебного блока.

София остановилась на границе гостиной, чувствуя себя чужеродным телом в этом царстве стерильного совершенства. Темно-зеленое кашемировое платье сидело на ней безукоризненно, словно портные шили его по ее меркам годами. Плотная, мягкая ткань целовала кожу, обнимая тонкую талию, хрупкие ключицы и мягкую линию бедер. Волосы она наспех закрутила на затылке в строгий узел, заколов медной дедовской шпилькой, которую вчера переложила из кармана пальто на столик в ванной.

Чернов медленно поднял взгляд от планшета.

Его глаза — тяжелые, пронизывающие, лишенные всякого намека на утреннюю расслабленность — прошлись по ней с медлительностью голодного зверя. Взгляд зацепился за вырез кашемира на ключицах, спустился к тонкой талии, скользнул по линии бедер и вернулся к ее лицу. В глубине серых зрачков на долю секунды вспыхнула темная, жаркая искра хищного удовлетворения. Зеленый цвет превращал ее карие глаза в чистое гречишное золото.

— Садись, — коротко приказал он, указывая подбородком на противоположный край гранитного острова.

София стиснула зубы. Она прошла через зал, стараясь ступать неслышно, и села на самый дальний стул — в четырех метрах от него. Спина ее оставалась идеально прямой, подбородок гордо задран.

Вторая тарелка с омлетом уже ждала ее. От горячего блюда поднимался пряный, дразнящий аромат трюфеля и сливочного масла. Желудок Софии предательски сжался — со вчерашнего полудня во рту у нее не было ни крошки. Но гордость была сильнее голода.

Кончиками пальцев она аккуратно, подчеркнуто брезгливо отодвинула тарелку на середину стола. Серебряные приборы остались лежать нетронутыми.

— Я не голодна, — сухо произнесла она, глядя прямо в переносицу Чернова. — И я не стану есть вашу еду.

Вадим не шелохнулся. Он сделал неторопливый глоток обжигающего эспрессо, поставил чашку на блюдце и медленно отложил планшет экраном вниз.

— В тебе сорок восемь килограммов, София, — его баритон звучал лениво, но в каждой интонации сквозила сталь. — Если на совещании холдинга или на светском рауте моя невеста рухнет в обморок от истощения перед репортерами деловых изданий, пресса напишет, что Чернов не способен прокормить собственную женщину. Я не намерен терпеть подобные репутационные издержки. Ешь.

— Я не ваша невеста! — вспыхнула София, и краска гнева залила ее бледные щеки. — За этими стенами я бесправная заложница! Вы похитили меня, шантажируя долгами подлеца, к которому я больше не имею никакого отношения! Я объявляю голодовку. Можете приковать меня наручниками к батарее, но заставить глотать ваши подачки вы не сможете. Пока вы не снимите печати с мастерской на Сретенке и не вернете мне ключи от фонда деда — я не сделаю ни единого глотка.

Чернов слушал ее молча. На его губах снова заиграла та самая опасная, кривая полуулыбка, от которой у Софии по спине пробежал мороз.

Он плавно поднялся со своего стула. Во весь свой огромный рост в сто девяносто сантиметров. Широкие плечи на секунду заслонили свет из панорамного окна. Он взял со стола хрустальный креман с манговым муссом, длинную десертную ложку из черненого серебра и свой стакан с водой.

Неторопливо, с грацией сытого леопарда, Вадим обошел пятиметровый остров. Его шаги по дубовому паркету были абсолютно бесшумными. Он подошел к ней вплотную и опустился на соседний барный стул, пододвинув его так близко, что его бедро в шерстяной ткани брюк почти коснулось ее колена.

София инстинктивно дернулась в сторону, но край каменной столешницы заблокировал маневр. Запах его тела — горький бергамот, крепкий табак и чистый мужской мускус — мгновенно заполнил ее легкие, лишая возможности нормально дышать.

— Ты думаешь, что объявляя голодовку, ты наказываешь меня, маленькая бунтарка? — его голос опустился до низкого, грудного шепота, вибрирующего прямо возле ее виска. — Ты думаешь, я стану бегать вокруг тебя с уговорами и молить о пощаде?

Он положил перед ней свой графитовый планшет и нажал боковую кнопку.

Экран ожил. На нем развернулась картинка с камеры видеонаблюдения высокого разрешения.

София замерла. Сердце пропустило удар.

На экране была ее мастерская. Старый полуподвал на Сретенке. Знакомые сводчатые кирпичные потолки, тяжелые резные шкафы деда, застекленные витрины, где хранились бесценные рукописи XVI–XVII веков. На дверях шкафов белели свежие сургучные печати приставов. В помещении царил полумрак, горела лишь тусклая дежурная лампа.

Но на стене возле щитка управления климатом лихорадочно мигал ярко-красный светодиод.

— Здание обесточено за долги. — Вадим коснулся красной точки на экране; София невольно придвинулась, пытаясь разглядеть показания датчика. — Городская подстанция отрубила ветку сегодня в шесть утра. Сейчас приточно-вытяжная вентиляция и осушители воздуха в твоем хранилище работают от мобильного дизель-генератора, который моя служба безопасности доставила во двор.

Он наклонился ближе, его горячее плечо прижалось к ее плечу через тонкий кашемир.

— Ты ведь реставратор высшей категории, София. Ты лучше меня знаешь технологические карты консервации. Для старинного пергамента и тряпичной бумаги критическая влажность — пятьдесят пять процентов. При шестидесяти пяти волокна набухают. При семидесяти пяти в подвале старой Москвы начинается необратимое поражение черной плесенью. Генератор жрет солярку бочками. И его работа зависит исключительно от одного моего телефонного звонка Илье.

У Софии пересохло во рту. Ледяной ужас сковал внутренности:

— Ты... ты не посмеешь. Там архив фонда. Там книги, которые мой дед спасал из блокадного Ленинграда! Они не принадлежат Артуру! Они национальное достояние!

— Они принадлежат тому, у кого в руках долговые векселя, — отрезал Чернов. В его серых глазах не было ни грамма жалости — только расчет холодного хищника. — Если ты пропускаешь прием пищи — генератор глушится на двенадцать часов. Сырость осеннего дождя сделает свое дело. К вечеру корешки покроются белым налетом. Завтра страницы начнут гнить. Выбирай, София. Твоя гордость или дело всей жизни твоего деда?

Слезы бессильной ярости обожгли глаза. Она ненавидела его. Ненавидела эту идеальную геометрию его лица, этот багровый след ее пощечины на его скуле, эту абсолютную, сокрушительную власть, против которой у нее не было ни единого оружия.

— Чудовище, — прошептала она пересохшими губами. — Ты расчетливое, мерзкое чудовище.

— Я знаю. — Вадим придвинул креман к себе, и София поняла: ее ответ лишь приблизил то, чем он угрожал.

Вадим взял серебряную ложку, зачерпнул порцию густого, шелковистого мусса из манго. Его левая рука внезапно поднялась.

Это было сделано без грубости, но с той непререкаемой силой, которой невозможно противостоять: его широкая, раскаленная ладонь легла ей на подбородок снизу. Длинные пальцы жестко зафиксировали челюсть, большой палец с силой надавил на ямочку под нижней губой, заставляя рот приоткрыться.

— Открой, София, — скомандовал он тихо.

Она попыталась отдернуть голову, но его пальцы держали как тиски.

Вадим поднес ложку к ее губам и плавно ввел в рот, оставив прохладную, сладкую тропическую массу на ее языке.

— Глотай.

София задохнулась. Контраст между ледяным ужасом шантажа и взрывным, ярким вкусом спелого манго с каплями лайма был почти невыносим. Она невольно сглотнула.

По ее телу прокатилась судорожная, предательская дрожь. Пальцы Чернова не разжались. Напротив — его большой палец медленно, с тягучим нажимом провел по ее нижней губе, стирая крошечную упавшую каплю мусса. Прикосновение было интимным, обжигающим, запретным. Кожа на губах вспыхнула пожаром.

Чернов подался вперед еще на сантиметр. Его лицо оказалось прямо напротив ее лица. Она видела каждую черную ресничку в его глазах, темную кайму вокруг стальной радужки, тяжелый пульс на его мощной шее.

— Какая послушная девочка, — прошептал он, и его хрипловатый баритон опалил ее губы. — А теперь бери вилку. И ешь омлет сама. До последнего куска. Если через десять минут тарелка не будет пустой — я продолжу кормить тебя сам. Но уверяю, тебе это понравится гораздо меньше. Или больше — что для твоей гордости будет еще страшнее.

Он разжал пальцы и убрал руку.

След его прикосновения на подбородке горел живым огнем. София судорожно втянула воздух, ее грудь под зеленым кашемиром высоко вздымалась. Внизу живота разливалась незнакомая, пугающая, пульсирующая тяжесть, которую она не могла объяснить ни гневом, ни страхом.

Она ненавидела его всем существом. Но ее тело предательски отзывалось на его близость, на его голос, на запах его кожи.

Дрожащей рукой София потянулась к тяжелой серебряной вилке. Пальцы сжались на черенке так крепко, что побелели костяшки. Не отрывая взгляда, полного кристальной, неразбавленной ненависти, от его немигающих серых глаз, она отломила кусок омлета и отправила в рот.

Чернов наблюдал за каждым ее движением. Удовлетворение на его лице было почти осязаемым — победа гроссмейстера, взявшего очередную пешку на доске.

Он поднялся, подхватил со спинки стула графитовый пиджак и накинул на плечи.

— До вечера меня не будет, — бросил он, одергивая рукава водолазки. — В шесть часов Илья примет курьера с каталогами аукционных домов Европы. Можешь изучить их в гостиной. За пределы пентхауса выхода нет. Не пытайся взламывать двери — автоматика охраны среагирует мгновенно. Приятного дня, София.

Створки приватного скоростного лифта бесшумно скользнули в стороны. Вадим Чернов шагнул в кабину. Металлические панели сомкнулись, отрезав его от нее.

София осталась одна. В тишине огромного пентхауса было слышно только, как бешено и гулко колотится ее собственное сердце. Она опустила вилку на тарелку и закрыла лицо руками.

Глава 7

Ночь накрыла пентхаус густым, бархатным, почти осязаемым саваном.

Было два часа пополуночи. Город за панорамным остеклением превратился в бездонную черную бездну, по которой рассыпались миллионы холодных неоновых огней. С северо-запада налетел шквалистый ветер, и в гигантские стекла с шелестом ударили косые струи холодного октябрьского дождя. Капли ползли вниз извилистыми блестящими змейками, дробя отражения далеких фонарей.

София лежала с открытыми глазами, вглядываясь в серый потолок. Сон не шел. Мысли метались в голове раскаленными иглами. В памяти снова и снова всплывал этот день: унизительное сожжение ее вещей, ледяное спокойствие Чернова, тяжесть его ладони на ее челюсти, сладкий, тягучий вкус манго на языке и пугающий, обжигающий огонь, который разливался по венам каждый раз, когда он оказывался рядом.

Она не могла просто сидеть и ждать, пока этот хищник проглотит ее целиком. Должен быть выход. Должна быть лазейка.

София откинула невесомое одеяло и села на край постели. На ней была лишь тонкая шелковая сорочка цвета топленого молока на узких бретельках — одна из тех, что Мари оставила в гардеробной. Тончайший натуральный шелк струился по телу жидкой прохладой, едва доходя до середины бедер. Без белья, босиком, с распущенными по плечам темно-каштановыми волнами волос, она казалась себе беззащитной и призрачной.

Она подошла к двери гостевой спальни и осторожно нажала на ручку. Механизм подался мягко и беззвучно. Дверь не была заперта. Чернов даже не удосужился повернуть ключ: он прекрасно знал, что приватный лифт заблокирован сканером отпечатка пальца, а на лестничной клетке дежурит вооруженная охрана. Он считал ее птицей с подрезанными крыльями, которая никуда не сможет улететь из своей золоченой клетки.

«Самоуверенный мерзавец», — зло подумала София.

Сжимая в ладони тонкий корпус выданного ей корпоративного телефона — экран которого она использовала как тусклый фонарик, выставив минимальную яркость, — София выскользнула в темный коридор.

В коридоре подогрев был слабее; София ступала на паркет носками, стараясь не ставить пятки. Она двигалась бесшумно, прижимаясь к стенам, затаив дыхание и прислушиваясь к каждому шороху климатической системы. Ее целью было западное крыло пентхауса — личная библиотека и рабочий кабинет Чернова. Если где-то и хранились документы на мастерскую, дубликаты служебных пропусков от эвакуационных выходов или долговые расписки Артура — они должны были быть там.

Тяжелая двустворчатая дверь в библиотеку оказалась приоткрыта на пару сантиметров. София проскользнула внутрь и замерла, пораженная открывшимся пространством.

Луч телефона добрался до верхнего яруса и потерялся под потолком. София подняла голову вслед за ним, на секунду забыв, зачем пришла. Пятиметровые стены от пола до кессонного потолка были зашиты массивными стеллажами из темного кавказского ореха. Воздух здесь пах совершенно иначе, чем в остальной стерильной квартире: он был напоен густым, пьянящим ароматом старинной кожи, пчелиного воска, дорогого трубочного табака и благородной сухой бумаги.

София провела лучом телефонного экрана по корешкам ближайшей полки — и ее сердце реставратора пропустило глухой удар.

Здесь не было показной роскоши нуворишей, заказывающих переплеты тоннами для украшения интерьера. На полках стояли подлинные сокровища: прижизненные издания Державина и Карамзина, редчайшие французские трактаты по фортификации эпохи Просвещения, фолианты в великолепных сафьяновых и марокеновых переплетах с тончайшим золотым тиснением. Чернов не просто покупал раритеты — он знал им цену. Он любил их той же тяжелой, собственнической, глубокой страстью, с которой подчинял себе людей.

На верхнем ярусе библиотеки, у самого резного карниза, София заметила узкую закрытую полку, где лежала массивная папка из черной тисненой кожи с латунным замком.

Возле стеллажа стояла кованая винтовая стремянка на бронзовых бесшумных роликах.

Не колеблясь ни секунды, София подобрала подол тонкой шелковой сорочки и ступила на нижнюю перекладину лестницы. Дерево чуть скрипнуло. Она замерла, вслушиваясь в тишину, но вокруг царила лишь безмолвная глубина ночи. Шаг. Еще шаг. Еще один.

Она поднялась на шесть ступеней. Тонкий шелк натянулся на округлых бедрах, обнажая длинные, стройные ноги почти до самого основания. Прохладный ночной воздух приятно овевал разгоряченную кожу. София потянулась правой рукой вверх, вставая на цыпочки. Кончики пальцев коснулись холодного металла латунного замка папки...

И в этот миг снизу, из непроглядного мрака каминного угла, раздался отчетливый, сухой металлический звук.

Щелк.

Вспыхнуло короткое, яркое желтое пламя винтажной бензиновой зажигалки.

Огонек на секунду выхватил из темноты глубокое кожаное кресло, граненый хрустальный стакан на низком столике и хищный, резко очерченный мужской профиль.

От неожиданности и парализующего ужаса София вскрикнула. Нога в панике дернулась, босая пятка соскользнула с полированной лакированной ступени стремянки. Рука судорожно мазнула по корешкам книг, сбивая с полки тяжелый том.