Охота босса на строптивую

Сердце Полины бешено заколотилось о ребра. Слезы ярости обожгли веки, но она заставила себя не моргать:

— Ты чудовище, Ханский.

— Я реалист, Полина. Время пошло.

Она сжала зубы и резким движением вырвала вешалки из его рук. Струящийся шелк коснулся ее пальцев прохладной мягкостью.

— Вон отсюда, — бросила она, разворачиваясь к ванной комнате.

— Двадцать минут. — Кирилл придержал дверь, пропуская ее в ванную, и только тогда отступил. — Жду у лифта.

В мраморной ванной Полина прислонилась спиной к холодной стене, унимая дрожь в коленях. Сбросив старую одежду, она надела изумрудную шелковую блузку. Ткань легла безупречно, повторяя линии тонкой талии, подчеркивая высокую грудь и ключицы. Брюки из тонкой шерсти обнимали бедра словно вторая кожа. В зеркале отразилась опасная, гордая женщина с пылающими глазами.

— Посмотрим, кто кого сломает, Ханский, — процедила она своему отражению.

Через двадцать минут она вышла в холл. Кирилл поднял голову от бумаг. В его обсидиановых зрачках полыхнула жадная, темная искра, а желваки на челюсти напряглись. Он захлопнул папку, так и не перевернув страницу:

— Другое дело. Спускаемся.

На сорок девятом этаже Полина шла рядом с ним под ошеломленными взглядами сотрудников. Кирилл толкнул массивную дубовую дверь своего кабинета.

Справа от входа возвышалась глухая стеклянная конструкция — отдельный бокс из смарт-стекла с белым столом, компьютером и креслом Herman Miller.

— Твое рабочее место, — Кирилл нажал кнопку на брелоке. Матовое стекло бокса мгновенно сбросило пленку, став идеально прозрачным. — Звукоизоляция стопроцентная. Но прозрачностью управляю я. Ты за стеклом, под моим полным контролем. В час — совещание с подрядчиками "Монблана". Жду сводку по негативным публикациям к полудню. Приступай.

Полина зашла в стеклянный бокс, створка защелкнулась магнитом. Сквозь хрустальную грань прямо перед ней сидел Кирилл Ханский. И его немигающий тяжелый взгляд был прикован исключительно к ней.

Глава 6

К часу дня атмосфера на сорок девятом этаже накалилась до предела.

Полина не отрывала взгляда от экрана моноблока почти четыре часа подряд. Ее пальцы стремительно летали по клавишам, компилируя медиа-мониторинг: графики тональности, цитируемость в телеграм-каналах, выжимки заказных статей конкурентов по срыву сроков сдачи жилого кластера «Монблан». Она сознательно погрузилась в работу, выстраивая между собой и Ханским баррикаду из цифр и справок. Профессионализм был ее единственным щитом, и она намеревалась доказать этому самодовольному титану, что не уступит ему ни в чем.

Однако сохранять хладнокровие становилось все труднее.

В тринадцать ноль-ноль в просторном кабинете за стеклянной перегородкой началось расширенное совещание. За массивным столом из мореного дуба расселись ключевые фигуры холдинга: первый вице-президент Вадим Коршунов в темно-синем костюме Brioni, финансовый директор и двое генеральных подрядчиков по монолитным работам.

Перед приходом гостей Ханский снова сделал стекло матовым. Но стоило Коршунову открыть тяжелую папку с отчетом, как на столе шефа щелкнул пульт.

Смарт-стекло кабинки Полины мгновенно сбросило матовую пленку, превратившись в хрустальную грань.

Полина заставила себя не вздрогнуть. Она не подняла головы, продолжая вбивать данные в сводную таблицу. Но боковым зрением отчетливо видела каждую деталь по ту сторону стекла.

Кирилл Ханский сидел во главе стола, развалившись в глубоком кресле с небрежной грацией опасного хищника. Графитовый пиджак висел на спинке, жилет подчеркивал стальной каркас груди, а рукава сорочки были закатаны до мускулистых предплечий. В пальцах правой руки он лениво крутил тяжелое золотое перо Montblanc.

Он слушал докладчиков вполуха. Подрядчик нервно тыкал пальцем в чертежи, заикался на сметах монолитных перекрытий, то и дело вытирая платком взмокший лоб. Коршунов вставлял язвительные ремарки. Но Кирилл почти не смотрел на них.

Его тяжелый взгляд был неотрывно направлен сквозь стекло. Прямо на Полину.

Он разглядывал ее открыто, с ледяной, собственнической наглостью. Его обсидиановые глаза скользили по плавным изгибам ее шеи, задерживались на вырезе изумрудной шелковой блузки, где при каждом вдохе вздымалась грудь, ловили каждое движение ее пальцев на клавиатуре. Когда Полина, не выдержав напряжения, закусила нижнюю губу, зрачки Ханского заметно сузились, а челюсти сжались так, что на скулах заиграли жесткие желваки.

Подрядчик сбился на полуслове, заметив странную рассеянность шефа:

— Кирилл Владимирович... по второму пусковому комплексу... мы укладываемся в коридор, если...

Коршунов медленно повернул голову, проследил направление взгляда Ханского и замер. Тонкие губы вице-президента искривились в злой, ядовитой усмешке. Он узнал Полину. И прекрасно понял, почему генеральный директор впервые за пять лет пропустил мимо ушей трехмиллионный перерасход по смете. В глазах Коршунова мелькнула холодная зависть: салфетка с пари на миллион долларов в кармане пиджака явно обожгла его память.

Полина чувствовала эти взгляды кожей. Жар поднимался к щекам, кончики пальцев леденели. Ей безумно хотелось задернуть жалюзи — если бы они существовали. Но она упрямо смотрела в экран, выстукивая ритм опровержения для ТАСС.

— Совещание окончено, — перебил подрядчика низкий, металлический голос Ханского. — Сметы пересчитать по базовым индексам к девяти утра. Все свободны.

Подрядчики торопливо похватали бумаги и вышли из кабинета. Коршунов задержался у стола, бросив короткую реплику Кириллу, но тот сухо указал на дверь. Первый зам сдержанно кивнул, на секунду задержав ядовитый прищур на прозрачном боксе Полины, и удалился.

Через две минуты внешняя дверь приемной скрипнула. В кабинет вошел официант в белоснежном кителе из панорамного ресторана этажом выше. Он толкал перед собой серебристый сервировочный столик под накрахмаленной льняной скатертью. На столике блестели купола серебряных клошей, хрустальный стакан и бутылка San Pellegrino.

Официант подошел к стеклянной двери Полины, постучал костяшкой пальца и приоткрыл створку:

— Полина Сергеевна? Обед от шеф-повара.

Ловким движением он выставил на приставной столик широкое блюдо из тонкого фарфора, снял серебряный клош: над сочными медальонами из телятины медиум-прожарки с хрустящей спаржей и соусом из белых грибов поднимался горячий пар. Следом появились салат с утиной грудкой и инжиром, теплые булочки и десерт из малины с мятой.

Аромат розмарина, поджаренного мяса и сливок заполнил стеклянный бокс. Желудок Полины предательски сжался — со вчерашнего вечера она выпила лишь полстакана воды. Но гордость вскипела быстрее голода.

— Унесите это обратно. — Полина отодвинула от тарелки рабочие бумаги, освобождая официанту место для подноса. — Я ничего не заказывала.

Официант замер с салфеткой в руках и оглянулся на Ханского.

Кирилл уже стоял в дверном проеме ее кабинки:

— Оставь поднос и свободен.

Официант поклонился и исчез, закрыв дубовую дверь. Полина демонстративно положила ладони на клавиатуру, уставившись в монитор. Она слышала неторопливые, тяжелые шаги Ханского за спиной. Он подошел к ее столу и остановился прямо напротив.

В замкнутом пространстве запах его тела — горячая мужская кожа, морозная свежесть, табак и черный перец — мгновенно вытеснил аромат ресторанных блюд.

Кирилл взял тяжелую фарфоровую тарелку с медальонами и со стуком поставил ее прямо на клавиатуру перед моноблоком, перекрыв ей доступ к клавишам.

— Ешь, — бросил он коротко.

Полина медленно подняла глаза. Ее изумрудный взгляд встретился с его обсидиановым прицелом:

— Уберите тарелку с моего компьютера, Кирилл Владимирович. Вы пачкаете технику холдинга.

— Техника холдинга принадлежит мне. Как и твое рабочее время, — ответил Ханский, не шелохнувшись. — Ты с утра не съела ни крошки. Твои пальцы дрожат над клавишами, а в глазах плавают голодные круги. Я плачу за результат, а не за обмороки личного помощника.

— Вы не платите мне, вы меня шантажируете, — с ледяным презрением отчеканила она. — И в моем контракте нет пункта о принудительном кормлении. Я не принимаю от вас подачек. Я обедаю на свои деньги в столовой, когда наступит мой законный перерыв.

Лицо Ханского медленно окаменело. В темных глазах вспыхнуло опасное пламя.

Он шагнул вперед, уперся обоими кулаками в столешницу по обе стороны от ее кресла и навис над ней всей мощью своего тела, заперев в ловушку своих широких плеч.

Полина инстинктивно вжалась в спинку кресла. Их лица разделяло меньше десяти сантиметров. Она чувствовала жар его груди и тяжелое, ровное дыхание. Его обсидиановые зрачки расширились, а взгляд упал на ее приоткрытые губы.

— Послушай меня внимательно, строптивая, — его голос понизился до глухого, вибрирующего шепота, от которого у Полины внутри все оборвалось и ухнуло в бездну. — Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно. Можешь проклинать каждую секунду в этой башне. Но морить себя голодом на моих глазах ты не будешь.

— Вы не можете заставить меня...

— Могу, — перебил он, наклоняясь еще ближе. Его губы почти коснулись ее виска, опаляя кожу горячим воздухом. — Либо ты берешь эту вилку и съедаешь мясо прямо сейчас. Либо я сажусь в это кресло, беру тебя на колени и лично скармливаю каждый кусок. Открывая твой дерзкий рот своими пальцами. Хочешь проверить, хватит ли у меня наглости?

Полина задохнулась. В висках бешено застучала кровь. Она смотрела на его чувственные губы, на трехдневную щетину вдоль квадратной челюсти, на пульсирующую жилку у него на шее. Она знала: он сделает это. Без тени сомнения.

И хуже всего было то, что от одной мысли о его пальцах на своих губах, о тяжести его мускулистого тела по ее венам прокатилась обжигающая волна постыдного жара. Низ живота сладко свело судорогой.

Она сжала кулаки, борясь с собственным предательским телом:

— Вы чудовищный собственник, Ханский.

— Я хозяин положения, Романова. Бери вилку.

Полина медленно протянула руку к столу. Ее пальцы коснулись полированного серебра вилки. Случайно ее мизинец задел костяшку его пальца на столешнице.

Разряд тока был мгновенным. Полина вздрогнула, но не отдернула руку. Кирилл тоже замер — она отчетливо увидела, как расширились его ноздри, когда он жадно вдохнул аромат ее волос.

Она отломила серебряной кромкой кусок нежнейшей телятины в грибном соусе. Поднесла ко рту и медленно, с демонстративным вызовом отправила внутрь.

Мясо таяло на языке, горячее и сочное. Но Полина не позволила себе закрыть глаза. Она продолжала буравить Ханского взглядом, медленно пережевывая каждый кусочек, словно бросая ему вызов с каждым движением челюсти:

— Довольны, Кирилл Владимирович? Ваша тираническая натура удовлетворена?

Ханский не пошевелился. Он продолжал нависать над ней, глядя на ее влажные губы темным, потяжелевшим взглядом. В его глазах полыхнуло что-то настолько дикое и откровенное, что Полине показалось, будто стекло вокруг начинает плавиться.

— Очень доволен, колючка, — выдохнул он хрипло. — Съешь спаржу. И десерт. Если через пятнадцать минут тарелки не будут пустыми, мы вернемся к варианту с моими коленями.

Он медленно выпрямился во весь рост. Развернулся и широкими шагами вышел из кабинки.

Полина осталась сидеть в кресле, прижимая дрожащие пальцы к вискам. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Сквозь стекло она видела Ханского, который уже открыл новую папку.

Он победил в этом раунде. Но война только начиналась.

Глава 7

В два часа ночи город за панорамными стеклами пентхауса казался гигантской картой из жидкого золота и черного бархата. Огни Садового кольца, росчерки фар на набережных, далекие рубиновые маяки на верхушках соседних небоскребов — все это мерцало в глубокой тишине, не способной принести успокоение.

Полина лежала на огромной кровати в гостевой спальне, уставившись в темный потолок.

Сон не шел. Стоило ей закрыть глаза, как в памяти с пугающей четкостью вспыхивали картины прошедшего дня: тяжелый взгляд Ханского через прозрачную стену, его горячие ладони на краю ее стола, запах его кожи — терпкий бергамот и перец, от которого кружилась голова, — и его хриплый шепот: «Либо я беру тебя на колени и лично скармливаю каждый кусок...»

Полина перевернулась на живот, уткнувшись лицом в прохладную сатиновую подушку, и тихо застонала от бессильной ярости. Ее тело помнило каждое мгновение этой опасной близости. Мышцы живота ныли от странного, тягучего напряжения, которое не удавалось заглушить никакими логическими доводами.

Она села на постели. В горле пересохло, словно она несколько часов глотала раскаленный песок.

На ней был легкий пижамный комплект из тончайшего изумрудного шелка — один из тех, что стилисты оставили в гардеробной: свободные струящиеся брюки и топ на тонких бретелях. Белья под топом не было, и прохладный воздух кондиционера приятно холодил обнаженные плечи и ключицы. Густые каштановые волосы с медным отливом тяжелыми волнами рассыпались по спине.

Полина бесшумно поднялась, не надевая тапочек. Ступая босыми ногами по гладкому темному паркету, она приоткрыла дверь спальни и выскользнула в коридор.

В пентхаусе царил глубокий полумрак. Лишь вдоль плинтусов тянулась узкая полоса приглушенной синей светодиодной подсветки, очерчивая контуры гигантской гостиной. Тишина стояла почти осязаемая — даже шум вентиляции казался замершим. Полина была уверена, что Ханский спит в своем хозяйском крыле на втором ярусе.

Она пересекла просторную гостиную, направляясь к открытой кухне.

Центром кухонной зоны служил монументальный остров из цельного куска черного полированного гранита Nero Marquina с белыми прожилками. На зеркальной рабочей поверхности тускло поблескивал хромированный корпус кофемашины Jura.

Полина подошла к аппарату, коснулась сенсорного дисплея. Негромкий звуковой сигнал в ночной тишине показался ей оглушительным. Она торопливо выбрала режим подогрева воды для чая, чтобы не будить дом грохотом кофемолки. Машина тихо заурчала, наполняя фарфоровую чашку прозрачным кипятком, и тонкая струйка пара взметнулась в полумрак.