Капкан на миллион от босса

Сомов даже глазом не моргнул. Его армейская выправка осталась непоколебимой:

— Именно потому, что я двадцать лет прикрывал спину Виктору Сергеевичу и поклялся беречь его семью, я беспрекословно выполняю приказы Константина Викторовича. Ваш покойный отец доверил вашу безопасность лично ему. Два с половиной часа назад администрация академии закрыла ваш пропуск по распоряжению Константина Викторовича. Договор найма юристы будут разбирать утром. Комендант принял комнату по акту. Ключи сданы в архив. Все ваши мольберты, натянутые холсты, коробки с красками, эскизы, учебники и личный гардероб перевезены в этот пентхаус. Общежитие для вас закрыто. Навсегда.

Влада помнила Сомова с самого раннего детства: именно Григорий Ильич учил ее семилетнюю кататься на пони в подмосковном поместье отца, именно он привозил ей коробки с немецкими красками, когда Виктор Соколов задерживался на министерских коллегиях. Видеть его здесь, в роли безжалостного исполнителя чужой железной воли, было невыносимо больно.

Слова Сомова падали, как удары тяжелого молота. Тот хрупкий мир независимости, который Влада выстраивала последние два года — где она сама варила кофе на кухне, спорила с однокурсниками и чувствовала себя свободной, — был стерт в пыль одним росчерком пера ее опекуна.

Баринов тем временем снял пиджак, бросив его на спинку дивана, и остался в темно-синем шелковом жилете и белоснежной рубашке.

Он расстегнул серебряные запонки, положил их на кварцитовую стойку и закатал рукава сорочки до локтей. На его мускулистых предплечьях натянулись канаты жил, а у локтя белел застарелый шрам от пули.

Константин провел пальцем под уже расстегнутым воротом сорочки.

Взяв граненый тумблер из хрусталя, он плеснул на дно янтарного скотча тридцатилетней выдержки. Сделал медленный глоток и повернулся к Владе:

— Твой дом теперь здесь, Владислава. Твоя спальня находится на втором уровне, ровно напротив дверей моего кабинета. Занятия в академии ты продолжишь — диплом защитишь в срок. Но каждое утро ровно в восемь ноль-ноль Сомов будет лично сажать тебя в машину и доставлять в аудиторию. В пятнадцать ноль-ноль он будет забирать тебя обратно. Никаких самостоятельных прогулок, никаких выставок без согласования, никаких посиделок в кофейнях. Любое перемещение за пределами этой башни — только с моего личного письменного разрешения и под круглосуточным конвоем охраны.

Влада стиснула кулаки так, что побелели пальцы. Ее колотило крупной дрожью:

— Ты думаешь, раз у тебя миллиарды, ты можешь купить все на свете?! Думаешь, можешь запереть меня в эту стеклянную клетку и дергать за веревочки, как марионетку?! Я не твоя дочь! И я никогда не буду твоей собственностью! Я ненавижу тебя, Константин! Слышишь меня?! Ненавижу каждую черту твоего надменного каменного лица! Я превращу твою жизнь в ад! Я сбегу отсюда при первой же возможности!

Константин медленно опустил хрустальный бокал на стойку. Звук удара стекла о полированный камень прозвучал сухо и отчетливо, как щелчок взводимого оружейного затвора.

Он обошел стойку и в три неторопливых шага приблизился к девушке.

Баринов остановился вплотную, глядя на нее сверху вниз со своей огромной высоты. В его грозовых серых глазах застыла сытая насмешка опытного хищника, наблюдающего за отчаянными трепыханиями пойманной птицы.

Уголок его четко очерченных губ дрогнул в едва заметной полуулыбке:

— Ненавидь сколько угодно, Соколова. Бей фарфор, сыпь проклятиями, объявляй бунт. У тебя впереди масса свободного времени, чтобы выплеснуть весь свой девичий пыл. Но делать это ты будешь здесь. Под моей крышей. И на моих глазах.

Он слегка наклонил голову, указав взглядом на парящую стеклянную лестницу:

— А теперь — марш наверх. Твоя комната справа по коридору. Мне нужно работать.

Влада шумно втянула носом воздух, обожгла его взглядом, полным слез и бешенства, подобрала полы тяжелого пальто и быстро взбежала по ступеням на второй ярус.

Глава 4

Массивная дверь гостевой спальни захлопнулась за ее спиной с тихим герметичным щелчком.

Влада прижалась спиной к глухому дверному полотну из мореного дуба, закрыла лицо руками и медленно сползла вниз, пока ее колени не утонули в мягком ворсе светлого ковра.

Только сейчас, оставшись в одиночестве в четырех стенах этой роскошной ловушки, она позволила себе сломаться. Горячие злые слезы хлынули из глаз неудержимым потоком. Ее плечи затряслись в беззвучных рыданиях.

Она сбросила босоножки, подтянула босые ноги под себя. Следы ремешков горели на коже. Внизу Сомов еще докладывал о ее вещах — тем же деловым голосом, каким прежде поздравлял ее с поступлением. Влада зажала уши ладонями.

Влада вытерла глаза тыльной стороной ладони и осмотрелась.

Комната была огромной — не менее восьмидесяти квадратных метров. В центре высилась кровать «king-size» с высоким изголовьем из светлой замши и постельным бельем цвета слоновой кости. Вдоль стены тянулся туалетный столик из белого мрамора с овальным зеркалом. За матовыми раздвижными панелями угадывалась гардеробная, откуда слабо пахло кедром и новой кожей. А за панорамным стеклом во всю стену безмолвно плыли осенние тучи, подсвеченные заревом ночных магистралей.

В дальнем углу сиротливо стояли два ее любимых деревянных мольберта, перевязанные бечевкой, этюдники и стопка папок с эскизами. Сомов вывез абсолютно все, не оставив за ее спиной даже воспоминания о прежней жизни.

И в этот миг острая спасительная мысль пронзила ее сознание:

Телефон!

Влада лихорадочно распахнула серебристый клатч, который все это время сжимала в руках под полой пальто. Ее пальцы нащупали прохладный корпус личного «iPhone 15 Pro» в розовом чехле.

Экран вспыхнул белым светом, отражаясь в ее расширенных зрачках. Время: 01:34. Еще три часа назад они с Аленой сидели на подоконнике в общежитии, пили яблочный сок, спорили о цветовых палитрах для дипломной защиты и смеялись над первокурсниками. Алена лично помогала ей застегивать это серебристое платье, шутливо восхищаясь ее фигурой и подбадривая перед походом в клуб. «Ты должна жить, Влада! Хватит хоронить себя в эскизах!» — говорила подруга. И вот теперь та жизнь рассыпалась в прах.

Экран телефона показывал семь пропущенных вызовов от старосты группы, сообщения в студенческих чатах и звонок от куратора выставки.

«Дыши, Влада. Главное — не паниковать. Баринов всесилен, но законы в этой стране еще существуют», — зашептала она пересохшими губами, поднимаясь с ковра на ватных ногах.

Она подбежала к столику и дрожащими пальцами начала строчить сообщение своей лучшей подруге Алене:

*«Алена, срочно SOS! Это не шутка! Баринов выкрал меня из клуба прямо после драки, силой привез к себе в башню Skyline на 65 этаж! Мою комнату в общаге вскрыли, договор расторгли, вещи вывезли! Я заперта в пентхаусе, двери заблокированы биометрией! Срочно звони юристам, звони в полицию, он сошел с у...»*

Она не успела дописать последнее слово и коснуться кружка отправки.

В тишине спальни раздался тонкий писк замка.

Тяжелая дверь распахнулась без малейшего предупреждения.

Влада вскрикнула и резко развернулась, пряча телефон за спину и вжимаясь поясницей в кромку мраморного столика.

На пороге стоял Константин Баринов.

Он снял жилет. Белоснежная сорочка была расстегнута на три пуговицы, открывая рельефные ключицы и мощную грудь с темными завитками волос. Рукава были небрежно закатаны до предплечий. В пальцах правой руки он лениво крутил золотистую пластиковую карту универсального мастер-ключа.

Его серые глаза моментально зафиксировали ее загнанную позу и мерцание экрана за ее спиной:

— Кому строчишь доносы, птичка? — его голос прозвучал обманчиво мягко, с насмешливой хрипотцой сытого зверя.

— Вон! — выкрикнула Влада, вскидывая подбородок. Голос предательски дрожал, но она вложила в него всю свою гордость. — Пошел вон из моей спальни! Ты не имеешь права вламываться сюда посреди ночи! Это моя личная комната! Моя частная территория!

Баринов даже не ответил.

Он сделал два длинных шага. Пространство спальни растаяло между ними в долю секунды.

Влада дернулась вправо, пытаясь выскользнуть к панорамному окну, но Константин среагировал мгновенно. Его левая рука легла ей на талию, блокируя движение и несокрушимо прижимая девушку спиной обратно к мраморной столешнице.

— Ты слишком быстро забываешь, где находишься, Владислава, — его губы оказались у самого ее виска, обдавая нежную кожу запахом виски и мяты. — В этом доме нет ничего твоего. Здесь все — мое. До последнего миллиметра мрамора и воздуха.

Его правая рука плавно скользнула за ее спину. Сильные пальцы безошибочно нащупали ее тонкое запястье, сжимающее корпус телефона.

Влада отчаянно забилась в его руках, пытаясь вырвать руку и со всей силы упираясь свободной ладонью в его каменную грудь:

— Отпусти! Пусти, чудовище! Не смей трогать мой телефон! Ты не имеешь права!

Баринов даже не напрягся. Его пальцы слегка надавили на нервный узел чуть выше лучезапястного сустава. Руку Влады моментально прошило онемелостью, пальцы сами собой разжались, и розовый аппарат со стуком выпал на мрамор туалетного столика.

Влада замерла, тяжело и часто хватая ртом воздух. Расстояние между их лицами составляло меньше десяти сантиметров. Она физически ощущала, как его мощное бедро сквозь ткань брюк прижимает ее обнаженные ноги к основанию стола. Его дыхание опаляло ее губы, а в глубине зрачков закручивался темный опасный омут, от которого у нее сладко кружилась голова.

Баринов взял телефон со стола.

Он мельком скользнул взглядом по экрану, на котором все еще светился текст сообщения подруге. На его губах появилась холодная, снисходительная усмешка:

— «Звони юристам, звони в полицию»? Серьезно, Соколова?

Он неторопливо повернул экран к ее лицу:

— Начальник ГУВД Москвы — мой сослуживец по контртеррористической операции на Кавказе. Прокурор города крестил моих племянников. Председатель арбитражного суда трижды в неделю играет со мной в теннис в «Олимпе». Ты действительно думаешь, что твоя подружка спасет тебя звонком в дежурную часть?

— Ты маньяк, Баринов, — прошептала Влада побелевшими губами, не опуская взгляда. — Настоящий псих с манией контроля.

— Возможно, — согласился он и повернул телефон экраном вниз. Влада потянулась за ним; он поднял руку выше.

Не отводя взгляда от ее глаз, Константин разжал пальцы.

Смартфон соскользнул с его ладони и упал на мраморный пол у его ног, издав стук стекла о полированный камень.

Влада не успела понять, что он задумал.

Баринов поднял правую ногу. Подошва его тяжелого кожаного оксфорда «Brioni» опустилась точно на середину аппарата.

Мужчина медленно перенес весь свой центнеровый вес на правую пятку.

Раздался сухой, отвратительный хруст ломающегося стекла и пластика.

Стекло сенсорного дисплея лопнуло, превратившись в серую крошку. Матрица агонизировала фиолетовой вспышкой и ослепла навсегда. Корпус согнулся с противным металлическим скрежетом, и внутри что-то щелкнуло. Платы и модули памяти были раздавлены в пыль.

— Нет! — вскрикнула Влада, вцепившись обеими руками в расстегнутый ворот его рубашки. Ее пальцы коснулись горячей кожи его груди. — Что ты наделал?! Там... там были фотографии мамы! Архивы эскизов за три года! Все контакты! Ты животное!

— Прекрати истерику, — Баринов легко перехватил ее запястья и прижал ее ладони к своей груди, прямо над мерно и тяжело бьющимся сердцем. Его горячие пальцы согревали ее похолодевшие пальцы. — Все твои фотоархивы, переписки и эскизы Сомов скопировал на защищенный сервер еще вчера днем, из резервной копии на твоем ноутбуке. Ни один байт памяти о родителях не пропал. Я уничтожил только твой неконтролируемый канал связи с внешним миром.

Он отпустил ее руки, достал из кармана брюк монолитный брусок из матового темно-серого титанового сплава и положил его на столик:

— Это терминал защищенной связи с военным шифрованием. В его телефонной книге ровно три контакта: мой прямой сотовый, номер Сомова и пульт дежурного поста службы безопасности. Никаких соцсетей. Никаких мессенджеров. Никаких звонков мажорам. Если тебе понадобится хоть что-то — от новых красок до вызова врача — ты нажимаешь зеленую клавишу и говоришь об этом мне.

Он сделал шаг назад, окидывая ее фигуру в серебристом платье долгим раздевающим взглядом, от которого у нее по спине снова побежали мурашки:

— Завтра ровно в девять утра сюда прибудет ведущая закройщица из миланского ателье «Santini». Она снимет мерки и предоставит образцы тканей. Твой новый гардероб будет соответствовать статусу наследницы холдинга Соколова, а не дешевой содержанки из третьесортного клуба.

Константин с неприкрытым отвращением скользнул взглядом по кольчуге ее микро-платья:

— Это серебристое недоразумение снимешь и оставишь у порога. Сомов заберет его утром и сожжет в мусоросжигателе.

— Я не сниму его! — задыхаясь от ярости, выкрикнула Влада. — Это моя авторская работа! Мой собственный дизайн! Ты не посмеешь его сжечь!

Баринов замер в дверном проеме.

Он медленно, пугающе плавно обернулся через плечо. Его глаза потемнели до абсолютной бездны, а в низком голосе прозвучало первобытное обещание самца:

— Ты снимешь его сама, Владислава. Прямо сейчас. Потому что если ты этого не сделаешь... ровно через пять минут я вернусь в эту спальню и сорву его с тебя собственными руками. И поверь мне на слово: тебе очень не понравится, как далеко зайдет мой зверь, если я снова прикоснусь к твоему голому телу.

Влада застыла, стиснув губы. Она видела хищное напряжение в его широких плечах и знала: он не блефует. В воздухе между ними висело такое запредельное напряжение, что малейшая искра превратила бы спальню в пожар.

Константин шагнул в коридор.

Тяжелая дверь спальни закрылась. Снаружи раздался сухой щелчок электронной блокировки.

Замок запер ее.

Влада осталась одна в гигантской холодной спальне на шестьдесят пятом этаже башни «Skyline». За панорамным стеклом безмолвно перемигивались миллионы огней мегаполиса, казавшегося отсюда далеким, чужим и недосягаемым.

Она медленно опустилась на край огромной кровати, подтянула колени к груди и сжала шелковую подушку, пряча в нее пылающее лицо.

За стеной раздались тяжелые размеренные шаги Баринова. Он прошел в свое крыло.

Влада закрыла глаза. Ее сердце все еще бешено колотилось о ребра, разгоняя по венам адреналин. А ее нижняя пухлая губа все еще предательски, мучительно горела огнем — ровно в том месте, где всего полчаса назад в салоне лимузина ее коснулся шершавый, обжигающий большой палец ее гранитного опекуна.

Глава 5

Первые лучи сентябрьского солнца пробились сквозь тончайшую дымку органзы на панорамных окнах и косыми золотыми полосами расчертили шелковые простыни оттенка топленого молока.

Владислава открыла глаза, жадно глотая сухой кондиционированный воздух.

Тело ломило глухой, тяжелой болью, словно накануне ее пропустили через камнедробильный пресс. В висках все еще отдавалось гулкое эхо ночной бури в клубе «Neon Ray»: раскатистые инфразвуковые басы, прошивавшие диафрагму, вонь разлитого джина и свистящий грохот двухсантиметрового зеркального панно, в которое Баринов со слепой яростью впечатал затылок Макара Летова. А следом — салон бронированного лимузина, терпкий дым «Cohiba» и обжигающая подушечка шершавого пальца на ее нижней губе, от воспоминания о которой внизу живота завязывался тугой пульсирующий узел.

Влада сбросила невесомое пуховое одеяло и села на краю огромной кровати king-size. Босые ступни утонули в густом ворсе шерстяного ковра.

Она повернула голову к мраморному туалетному столику.

Серебристого микро-платья из стальной кольчуги, ее дипломного манифеста независимости, на месте не было. Исчезли и изящные босоножки на шпильках. Полковник Сомов сработал с идеальной военной исполнительностью: наряд изъяли на рассвете. Влада вспомнила приказ о мусоросжигателе и сжала край простыни.

На полированном каррарском мраморе лежал лишь один предмет.

Тяжелый брусок из матового темно-серого титанового сплава — защищенный моноблок правительственной связи с тремя закрытыми номерами. Золотая бирка на ошейнике породистой борзой.

— Не дождешься, Баринов, — процедила Влада сквозь зубы, поднимаясь на ноги.

Она решительно направилась к гардеробной нише. Раздвижные матовые панели открыли идеально пустые вешалки из полированного ясеня. Ни выцветших джинсов с протертыми коленями, ни любимых студенческих свитшотов, ни мягких кед — Сомов опечатал все привезенные из общежития коробки и убрал их в хранилища. Влада осталась посреди чужого холодного пространства абсолютно нагой, прикрытой лишь собственной гордостью.

Но покорно заворачиваться в махровую простыню она не собиралась ни секунды.

Взгляд девушки зацепился за узкую дверцу сервисной секции, куда выходил шлюз из частной прачечной. Влада потянула скрытую хромированную ручку. Внутри, на плечиках под чехлами из тонкого пергамента, висели выстиранные сорочки хозяина апартаментов.

Она сорвала чехол с первой же вешалки.

Мужская рубашка из тончайшего белого итальянского льна ручной работы. Плотная, но невероятно податливая ткань хранила въевшийся аромат Константина: терпкая кедровая смола, щекочущий ноздри черный перец, дорогой табак и морозный запах раскаленной мужской кожи.

Этот запах ударил в виски, заставив сердце подпрыгнуть к самому горлу.

Влада продела руки в широкие рукава. Холодное полотно скользнуло по обнаженным плечам, соскам и пояснице, высекая по коже россыпь мелких мурашек. Плечевые швы сорочки безвольно повисли на середине ее предплечий. Накрахмаленный воротник дерзко оцарапал нежную линию шеи. Рукава пришлось небрежно подвернуть в три слоя, открыв тонкие запястья.

Подол едва прикрывал середину бедер, распахиваясь при каждом шаге и обнажая длинные загорелые ноги.

Влада подошла к ростовому зеркалу.

Яркий утренний свет за спиной превращал белый лен в невесомую паутину. На просвет отчетливо читался каждый изгиб ее молодого тела: высокий рельеф груди с напряженными темными сосками, изящный прогиб талии, крутой перекат бедер и узкая ложбинка живота. Нижнее белье под сорочкой отсутствовало начисто.

Она застегнула еще одну пуговицу, помедлила — и снова расстегнула. Пусть сам объяснит, в чем ей спускаться к завтраку.

— Ты хотел лишить меня одежды, господин опекун? — прошептала она своему отражению с дерзкой усмешкой. — Любуйся.

Ступая босыми ногами по подогреваемому массиву светлого дуба, Влада толкнула дверь спальни. Замок щелкнул: ночную блокировку уже сняли. Влада сначала выглянула в коридор, проверяя, свободен ли проход.

Она ступила на консольную галерею второго яруса и легко сбежала вниз по парящим ступеням из закаленного стекла.

Кухня-гостиная встретила ее ослепительным потоком ультрамарина и золота. С высоты двести восьмидесяти метров утренняя Москва походила на грандиозную живую карту: зеркальная лента реки, мосты с бесконечными нитями автомобильных заторов и золотые купола вдалеке.

В воздухе висела стерильная тишина роскоши.

Влада прошла в кухонную зону, где царствовал полированный минимализм, и нашла знакомые рычаги кофемашины La Marzocco: такой же она пользовалась в мастерской академии.

Она сдвинула латунный рычаг.

Пространство разорвал густой рокот встроенных жерновов. Ароматные зерна гватемальской арабики обратились в бархатную пыль. Тяжелый металлический темпер с сухим щелчком утрамбовал кофейную таблетку. С шипением и клокотанием помпы из носика холдера в толстостенную чашку цвета антрацита полилась густая маслянистая струя черного эспрессо. По кухне поплыл плотный дурман жареного фундука, горького шоколада и тростникового сахара.

Влада взяла горячую чашку обеими ладонями, впитывая спасительное тепло фарфора.

И в эту секунду за спиной раздался звук.

Чашка дрогнула у нее в руках: тяжелые шаги приближались по коридору. Влада повернула голову.

Дверь мастер-люкса была распахнута настежь.

В пространство кухни неслышной, пружинистой походкой входил Константин Баринов.

На нем были темно-серые шерстяные брюки Brioni и застегнутый жилет в мелкую полоску, плотно обтягивающий широченную спину и мощную грудную клетку. Под жилетом белела сорочка, но ворот ее был нарочито расстегнут на три пуговицы, открывая рельефные ключицы и короткую темную поросль волос. Рукава сорочки были закатаны до середины предплечий, обнажая узловатые синие вены и застарелый белесый шрам у локтевого сгиба.

На его тяжелой гранитной челюсти темнела трехдневная щетина, а в серых свинцовых глазах плескалась холодная собранность хищника, не спавшего ни единой минуты.

На третьем шаге Баринов резко остановился.

Его взгляд намертво пригвоздило к фигуре девушки.

Влада стояла прямо против гигантского панорамного стекла. Утреннее солнце било ей в спину, превращая белоснежный лен его собственной сорочки в светящийся рентгеновский снимок. Ткань просвечивала до мельчайших анатомических деталей: рельеф высокой груди, капли кофейного пара на ключицах, темные кружки ареол, тонкая талия и длинные обнаженные ноги.

В воздухе пентхауса мгновенно сгустилось чудовищное давление.

Влада физически ощутила эту перемену. Желваки на скулах Баринова вздулись каменными буграми, челюсти сжались с глухим скрежетом, а зрачки расширились, поглотив радужку целиком. Его широкая грудь под жилетом вздымалась тяжело и прерывисто, словно после рукопашного боя на выживание.

Он узнал свою рубашку. И он увидел, что под ней нет ничего, кроме девичьей кожи.

— Соколова, — его голос прозвучал низко, хрипло, с угрожающей басовой вибрацией, от которой тихо звякнули бокалы на подвесной стойке.

Влада не шелохнулась. Напротив, ледяной адреналин вытеснил страх, уступив место пьянящему торжеству. Она медленно повернулась к нему всем корпусом, слегка отставив в сторону бедро и заставив подол сорочки приподняться еще выше:

— Доброе утро, Константин Викторович. Вы рано встали.

Баринов не ответил.

Он сорвался с места.

Его движения были настолько стремительными и бесшумными, что Влада не успела даже моргнуть. Три исполинских шага — и он уже стоял перед ней.

Инстинкт самосохранения заставил девушку отшатнуться назад. Но бежать было некуда: через полшага ее поясница и бедра с глухим стуком уперлись в холодный монолит кухонного острова из полированного белого кварца.

Ловушка захлопнулась.

Баринов обрушил обе свои тяжелые ладони на кварцевую столешницу по бокам от ее бедер.

Он буквально запер ее в капкане своего исполинского тела.

Широченные плечи заслонили собой весь мир: солнце, панораму города, воздух. Владу накрыло концентрированной волной его жара: кедровая смола, ментол бритвенного лосьона, трубочный табак и раскаленный запах возбужденного мужчины. Расстояние между их лицами сократилось до десяти сантиметров.

Ее сердце колотилось в ребра с такой силой, что удары отдавались в горле. Но Влада заставила себя не опускать взгляда. Гордо вздернув подбородок, она посмотрела прямо в его пылающие яростью глаза и демонстративно протянула чашку с дымящимся кофе к его лицу:

— Ваш утренний эспрессо. Двойной, без сахара и сливок. Ровно так, как вы любите. Или вы боитесь принять его из моих рук, господин опекун?

В ее голосе звенел откровенный, чистый вызов.

Глаза Баринова опасно сузились.

Он даже не взглянул на чашку.

Его правая рука оторвалась от кварца. Медленно, неумолимо, словно гидравлический захват, его пальцы сомкнулись на тонком запястье Влады.

Шершавая, мозолистая, обжигающе горячая ладонь прижала ее руку вместе с чашкой обратно к каменной поверхности острова.

От резкого толчка кофе плеснул через край. Темные обжигающие капли упали на белый кварц, расплываясь пятнами, а одна струйка сорвалась с донышка и брызнула прямо на белый лен рубашки на бедре девушки, мгновенно пропитав ткань и оставив мокрое горячее пятно на коже.

Влада судорожно ахнула от неожиданности.

Баринов медленно подался вперед.

Его лицо опустилось так низко, что горячее дыхание обожгло обнаженную ключицу. Кончик его прямого носа скользнул по нежной яремной впадинке, жадно втягивая аромат ее нагретого тела, смешанный с запахом его собственного парфюма.

— Ты считаешь себя бессмертной, Владислава? — его баритон вибрировал у нее прямо под кожей, отдаваясь сладкой судорогой внизу живота. — Полагаешь, это забавная студенческая игра? Нацепить мою сорочку на голое тело, выставить соски перед окнами и встречать меня на кухне с чашкой кофе?