Капкан на миллион от босса

Анна Шилд

Капкан на миллион от босса

Капкан на миллион от босса

Анна Шилд

Ада Огнева

Глава 1

Тяжелые волны инфразвуковых частот дробили диафрагму, прошивая тело насквозь через тонкие кожаные подошвы серебристых босоножек на десятисантиметровых металлических шпильках. Стекло многослойного пола VIP-террасы второго яруса мелко вибрировало в такт разрывающим темноту басам. Внизу, в огромной чаше танцпола ночного клуба «Neon Ray», колыхалось сплошное море разгоряченных, полуобнаженных тел, рассекаемое хлесткими, режущими сетчатку лезвиями ультрамариновых лазеров, вспышками стробоскопов и клубами сценического пара. В сухом кондиционированном воздухе висела плотная смесь из паров электронных испарителей, дорогого винтажного шампанского «Dom Pérignon», горьковатого табачного дыма и женских селективных духов.

Владислава стояла у самого края прозрачного парапета, запрокинув голову так, что водопад густых темно-каштановых волос с глубоким медным отливом рассыпался по ее обнаженным лопаткам. Тонкие пальцы с молочным лаком сжимали хрупкую ножку хрустального бокала, по запотевшим граням которого лениво сползали мутные капли конденсата.

На ней было надето серебристое платье-кольчуга из тончайшей металлической сетки — ее авторская работа, сшитая по ночам в швейных мастерских академии дизайна. Оно весило меньше двухсот граммов, струилось по телу жидкой ртутью и доходило лишь до середины бедра. Тончайшие бретели едва удерживали полотно на острых ключицах, ткань холодила горячую кожу груди, а глубокий вырез на спине опускался до самого поясничного прогиба, выставляя напоказ бархатистую девичью кожу.

Каждое ее движение, каждый плавный поворот стройных бедер в ритм пульсирующего трека был открытым вызовом. Но вызовом не этой пьяной столичной публике за столами из белой кожи.

Сквозь полуопущенные ресницы, делая вид, что растворилась в танце, Влада неотрывно держала в поле зрения проход к выходу из VIP-сектора. Там, у гранитной колонны, в тени массивного фикуса, застыла высокая широкоплечая фигура в строгом темно-сером костюме. Из-под накрахмаленного воротника тянулся тонкий витой шнурок наушника скрытой связи.

Один из псов Константина. Личная тень ее гранитного опекуна.

Влада прекрасно знала эту породу людей: бывшие офицеры спецподразделений, вышколенные, не знающие усталости и сомнений. Они сопровождали ее везде последние четыре года, с того самого черного ноябрьского утра, когда на заснеженном Ваганьковском кладбище опускали в мерзлую землю цинковый гроб ее отца. Константин Баринов стоял тогда у могилы без шапки, в расстегнутом черном пальто, не обращая внимания на хлещущую в лицо ледяную крупу. Его ладонь, горячая и тяжелая, лежала на ее шестнадцатилетнем плече, словно гранитная плита. «Я никому не дам тебя в обиду, Владислава. Слово офицера», — сказал он тогда негромко. И сдержал обещание: ни один из кредиторов отца, ни один из алчных партнеров по строительному холдингу не посмел даже приблизиться к осиротевшей девочке.

В груди Влады все сжималось в тугой, сладкий и одновременно яростный узел, мешавший сделать полный вдох. Четыре года. Четыре бесконечных года Константин Баринов держал ее на ледяной дистанции вытянутой руки. Он прикрывался последней волей ее покойного отца, отчетами аудиторов и непогрешимой маской строгого, недосягаемого ментора. Формальная опека закончилась в ее восемнадцать лет, но до двадцати одного он оставался управляющим отцовского траста; привычка командовать пережила документы. Он оплачивал ее обучение на факультете интерьерного дизайна, покупал лучшие в Европе масляные краски и натуральные беличьи кисти, молча утверждал сметы — и ни разу, ни единым жестом не позволил себе перейти черту дозволенного.

Его серые глаза при их редких протокольных обедах в «Метрополе» всегда оставались кусками полированного грозового гранита. Но Влада видела. Она помнила каждую деталь: как бешено вздувались желваки на его квадратной челюсти, когда она однажды появилась в холле его офиса в короткой юбке; как сбивалось его дыхание, когда она наклонялась, чтобы чмокнуть опекуна в колючую щеку; как его огромные горячие ладони стискивали подлокотники кресел, удерживая зверя внутри стальной клетки самоконтроля.

Ему было тридцать девять. Ей исполнилось двадцать. Он сгорал от запретного желания, убивая самого себя собственным армейским кодексом чести. А она больше не желала оставаться послушной сиротой в строгом платье. Она хотела пробить эту броню.

— Соколова, ты сегодня просто на разрыв аорты, — раздался прямо за спиной хриплый, маслянистый голос, густо пахнущий сухим джином и приторным сиропом.

Влада не успела отшатнуться. Тяжелая мужская ладонь без церемоний легла ей на голую поясницу, беспардонно скользнув вниз по бедру и сминая металлическую ткань платья.

Макар Летов. Двадцатитрехлетний сын первого вице-губернатора, постоянный герой скандальной столичной хроники, привыкший к тому, что в этом городе любые двери покупаются отцовской подписью. На нем был расстегнутый шелковый бомбер «Saint Laurent», на запястье тускло поблескивали золотые «Rolex Daytona», а в мутных зрачках плескалась пьяная, безнаказанная похоть.

Влада резко повела плечом, с яростной брезгливостью сбрасывая его руку:

— Убери руки, Летов. Я сказала тебе еще сорок минут назад: я здесь не для тебя и танцую одна.

Макар криво осклабился, обнажив виниры. За соседним столиком громко заржали трое его приятелей с бокалами виски. Отступать перед своей свитой Летов не собирался ни при каких обстоятельствах:

— Да брось ты ломаться, Соколова! — он шагнул вплотную, обдавая ее шею горячим алкогольным дыханием. Его пальцы стальным браслетом вцепились в ее тонкое запястье, грубо выворачивая руку. — Потанцевала — и хорош. Мой «Гелик» стоит у парадного входа. Поехали ко мне в сити. Хватит строить из себя невинную монашку. Твой папаша Соколов четыре года как в могиле, а твой старик-опекун Баринов просто ждет, пока тебе стукнет двадцать один, чтобы слить твой трастовый фонд за долги. Со мной тебе будет веселее, крошка. Мой старик сейчас решает вопрос по новым участкам Баринова, так что твой Константин и слова не вякнет. Пошли, говорю!

Он с силой дернул ее на себя. Влада покачнулась, шпилька скользнула по гладкому стеклу пола, и спина девушки ударилась о край кожаного дивана. Летов навалился сверху, обхватив ее за талию свободной рукой и пытаясь силой впиться слюнявыми губами в ее рот.

Влада не стала звать на помощь. Фамильная ярость Соколовых выжгла страх мгновенно.

Ее свободная левая рука, в которой она все еще сжимала хрустальный бокал, резко взметнулась вверх.

Хлестким, безжалостным движением она плеснула ледяной красно-оранжевый коктейль со взбитым льдом прямо в лоснящуюся физиономию мажора.

Жидкость залила Летову глаза, ноздри и шелковую футболку. Макар захлебнулся, дико взвыл и отшатнулся, судорожно размазывая липкую жижу по лицу рукавом бомбера:

— Ах ты, сука мелкая!.. Тварь!..

Его лицо побагровело от бешенства. Забыв обо всем, парень сжал кулак и с перекошенной челюстью замахнулся, намереваясь наотмашь сбить девушку с ног.

Влада не зажмурилась. Она гордо вскинула подбородок, сжав зубы и глядя прямо на летящий кулак.

И в эту секунду клуб перестал существовать.

Музыка оборвалась оглушительным мертвым хлопком, словно высоковольтный кабель перерубили гигантской гильотиной. Сабвуферы захлебнулись и замолчали. На нижнем танцполе поднялся испуганный гул сотен людей. Лазеры погасли, а аварийные софиты VIP-зоны вспыхнули ровным белым светом.

Охранники у входа в ложу застыли по стойке смирно. Двое клубных вышибал буквально вжались в стены.

Из полумрака коридора шагнул человек.

Константин Баринов.

Каждое его движение несло в себе такую сокрушительную мощь, что воздух вокруг него казался физически плотнее. Рост метр девяносто два. Монументальный разворот плеч в безупречном черном костюме-тройке «Brioni». Тяжелое распахнутое пальто «Loro Piana» развевалось при размеренном шаге. Ворот белоснежной сорочки был расстегнут, открывая мощную шею с кадыком и темной щетиной.

Но самым страшным было его лицо. Гранитная челюсть застыла каменным монолитом, на скулах ходили ходуном желваки, а серые глаза цвета грозового свинца источали абсолютный холод.

Запах морозного воздуха, горького кубинского табака, черного перца и кедра в одну секунду выжег из ложи все следы клубного угара.

Летов, утирая липкий сок с подбородка, опустил кулак и уставился на приближающегося гиганта:

— Слышь, дядя... ты кто такой вообще нарисовался?! Пошел вон отсюда, пока я охрану не...

Баринов не проронил ни звука. Один длинный, пружинистый шаг вперед.

Огромная, жилистая правая ладонь Константина с широкими костяшками метнулась вперед без замаха, с неумолимой скоростью гидравлического захвата.

Стальные пальцы Баринова сомкнулись прямо на горле Летова.

Летов судорожно втянул воздух, и вдох оборвался сипением. Макар не успел издать звука — его рот раскрылся в беззвучном спазме. Константин с пугающей легкостью, словно поднимал пустой полиэтиленовый пакет, оторвал парня от пола одной рукой.

Одним слитным движением Баринов шагнул к стене и с грохотом впечатал Летова затылком и лопатками в зеркальное панно ложи.

Двухсантиметровое зеркало разлетелось вдребезги. Во все стороны брызнули осколки, по стене с сухим треском побежала паутина глубоких разломов. Осколки дождем посыпались на диван и ковер.

Ноги мажора беспомощно сучили в воздухе в полуметре от пола. Его пальцы судорожно царапали стальное запястье Баринова. Лицо Летова на глазах чернело, наливаясь смертельной синевой.

Баринов медленно наклонился к его уху. Его голос прозвучал удивительно тихо — густым утробным шепотом, от которого звенели уцелевшие стекла:

— Ты посмел коснуться ее своими немытыми лапами, падаль.

Летов издал сиплый, пузырящийся хрип.

— Запомни эту ночь, — продолжал Баринов, и каждое слово падало свинцовой плитой. — Если твое гнилое дыхание коснется ее ближе чем на сотню метров... Если твой похотливый взгляд упадет в ее сторону хоть на долю секунды... Твой отец завтра в девять утра положит на стол рапорт об отставке, а к обеду спецназ выломает двери вашей виллы. Вы пойдете по этапу. А тебя лично я закопаю в безымянной канаве. Ты усек меня, щенок?

Летов отчаянно закивал остатками сознания, закатывая белки глаз.

Баринов брезгливо разжал пальцы.

Тело мажора бесформенной грудой рухнуло на пол, прямо на битое стекло и разлитый алкоголь. Парень скорчился эмбрионом, царапая горло, надрывно хрипя со слюной. Его друзья сидели бледнее мела, боясь шевельнуться.

Баринов даже не взглянул под ноги. Он медленно повернулся к застывшей у парапета Владе.

Она поставила пустой бокал на край диванного столика. Девушка стояла, прижав тонкие ладони к ключицам. Ее грудь ходила ходуном, в янтарных глазах стояли слезы адреналина, но взгляд оставался прямым.

Глаза Баринова скользнули по ее фигуре. Он впился взглядом в ее обнаженные плечи, вызывающий вырез металлического платья, тонкую талию и открытые длинные ноги. В глубине его свинцовых зрачков полыхнул такой первобытный огонь собственнической ярости, что у Влады перехватило дыхание.

Резким движением Константин сорвал со своих широких плеч тяжелое пальто из кашемира.

Один взмах — и плотная горячая ткань обрушилась на плечи Влады, спрятав ее серебристое платье целиком, от шеи до щиколоток. Девушку накрыло волной его запаха: горький кубинский табак, морозная хвоя и раскаленное мужское тело.

Прежде чем она успела произнести хоть слово, тяжелая ладонь Баринова сомкнулась на ее обнаженном локте, словно железный замок:

— На выход, Владислава. Немедленно.

И, не слушая возражений, он потащил ее за собой сквозь замерший в оцепенении зал к служебному выходу.

Глава 2

Тяжелая задняя дверь бронированного «Mercedes-Maybach S680 Guard» захлопнулась с глухим щелчком, похожим на звук закрытия банковского сейфа.

В то же мгновение весь мир снаружи перестал существовать. Смолкли вой сирен приближающихся патрульных экипажей, крики зевак на Краснопресненской набережной и свист холодного ветра с Москвы-реки. В просторном пассажирском отсеке воцарился абсолютный, давящий вакуум.

Шофер в темной фуражке уловил едва заметный кивок хозяина в зеркале и нажал клавишу на сенсорной консоли. Толстое бронестекло перегородки плавно поползло вверх, с тихим шелестом скрывшись в потолочном пазе и герметично отрезав переднюю часть салона.

Влада сидела в широком капитанском кресле из матовой черной кожи Nappa. Контурная подсветка заливала салон мягким янтарным сиянием, играя теплыми бликами на лакированных панелях из мореного ясеня. Но этот роскошный уют не приносил успокоения. Напротив, адреналиновый шторм, бушевавший в крови девушки после побоища в клубе, требовал немедленного выхода.

С яростным шипением Влада рванула полы тяжелого кашемирового пальто, сбрасывая его с плеч на кожаный диван между их креслами.

Серебристая кольчуга микро-платья вновь вспыхнула под светодиодами ртутным блеском. Ее обнаженная грудь тяжело вздымалась, ключицы горели пятнами адреналина, а кулаки были сжаты до белизны:

— Какое право ты имел?! — ее звонкий голос прорезал тишину салона ударом кнута. — Какое право ты имел устраивать эту расправу на глазах у половины Москвы?! Ты едва не сломал ему шею, Баринов! Ты швырнул его в зеркальную стену, как дохлую кошку! Ты понимаешь, что завтра об этом будут гудеть все городские каналы?!

Константин сидел напротив нее, слегка откинувшись на высокую спинку кресла и вытянув длинные мускулистые ноги в начищенных оксфордах. Он даже бровью не повел в ответ на ее яростный крик.

Пока Влада ждала ответа, он достал из внутреннего кармана пиджака тонкую темную сигариллу «Cohiba». Она осеклась: он собирался заставить ее ждать. Золотой корпус зажигалки «Dupont» щелкнул с металлическим звоном. Огонек на секунду выхватил из полумрака его лицо: резкие скулы, след боевого шрама через бровь, глубокие тени в глазницах и трехдневную щетину, придавшую ему вид безжалостного кондотьера.

Баринов не спеша раскурил табак. Сизый дым потянулся к потолочной вытяжке.

Лишь после этого он поднял свои грозовые серые глаза на Владу.

Его взгляд был тяжелым, раздевающим и мучительно неспешным. Он скользнул по ее тонким щиколоткам, поднялся вдоль обнаженных бедер, задержался на опасной кромке серебристого подола, едва прикрывавшей тело, прошелся по осиной талии и пригвоздил ее к месту, остановившись на влажных, припухших от гнева губах:

— Ты надела эти три квадратных дециметра металлической проволоки, чтобы станцевать перед сопливым сыном вице-губернатора? — спросил он, задержав сигариллу над пепельницей. Влада уже открыла рот, но он продолжил: — Или ты напялила это убожество, Владислава, исключительно для того, чтобы доказать мне свою независимость?

— Я надела это, потому что это мое платье! Мое тело! И моя жизнь! — выкрикнула Влада, подаваясь вперед всем корпусом и вцепляясь пальцами в край кожаного подлокотника. В ее янтарно-карих глазах полыхнули золотые искры несгибаемой гордости Соколовых. — Мне двадцать лет, Константин! Слышишь меня?! Двадцать! Я не ребенок, которого ты гладил по голове на похоронах отца! Я не твоя карманная кукла! Я имею право ходить в клубы, носить то, что подчеркивает мою фигуру, и спать с теми, с кем захочу!

Она сделала короткий судорожный вдох, чувствуя, как мелкая дрожь сотрясает все ее тело от пяток до кончиков ресниц. В памяти вспыхнул его последний визит в кампус академии три месяца назад: строгий черный седан у чугунных ворот, Баринов в строгом костюме у капота, передающий ей документы на стипендию. Она помнила, как он тогда скользнул взглядом по ее расстегнутому пальто, как замерли его зрачки и как он резко оборвал разговор на полуслове, словно боясь выдать себя. Все, что она прятала от него последние полгода, вырвалось наружу:

— Но тебя ведь бесит вовсе не Летов, правда? Тебя бесит то, что ты больше не можешь прятаться за своими отчетами и врать самому себе! Ты боишься меня, Баринов! Великий инвестор, хозяин заводов и небоскребов — ты обычный трус! Ты боишься посмотреть на меня как мужчина!

Слова упали в тишину салона тяжелыми гранатами.

Дым сигариллы замер неподвижным кольцом. Желваки на челюсти Баринова побелели от страшного напряжения.

В следующую долю секунды сигарилла со слепой силой была раздавлена в хрустальной пепельнице на центральной консоли.

Баринов сорвался с места.

Влада даже не успела издать вздоха. Огромная масса литых мышц надвинулась на нее в доли секунды. Константин опустился на одно колено между креслами, полностью перекрывая ей обзор, воздух и свет. Его гигантские плечи заслонили собой весь мир.

Влада в панике дернулась назад, но ее лопатки с силой вжались в глухую спинку капитанского кресла. Отступать было некуда.

Баринов с глухим стуком уперся тяжелыми кулаками в кожаную обивку кресла по обе стороны от ее головы, нависая над ней всей своей двухметровой громадой. Расстояние между их лицами сократилось до двух сантиметров.

Владу накрыло раскаленным, звериным жаром его тела. Она видела каждую черту на его обветренном лице, серебряные нити в смоляной щетине, чувствовала терпкий дурман кедровой смолы, трубочного табака, жгучего черного перца и первобытной мужской ярости.

— Ты хочешь, чтобы я посмотрел на тебя как мужчина? — его голос завибрировал на таких запредельно низких обертонах, что у Влады свело низ живота острой сладкой судорогой. — Ты этого добивалась, маленькая бунтарка? Ты крутила бедрами перед пьяным стадом, чтобы сорвать меня с цепи?

Его правая рука оторвалась от спинки сиденья. Широкая, горячая, шершавая ладонь легла ей прямо на шею. Он не сжимал пальцы, но прижимал их к нежной коже так плотно, что подушечки чувствовали бешеный ритм ее пульса в сонной артерии.

Затем ладонь плавно скользнула вверх. Жесткие пальцы обхватили ее острый подбородок, властно запрокидывая ее лицо навстречу его лицу.

Влада судорожно всхлипнула, утопая в его глазах. Серые зрачки Баринова расширились, став черными безднами. В них горело голодное пламя хищника, который слишком долго морил себя голодом во имя чужой клятвы.

— Твой отец умирал у меня на руках на обледенелом Минском шоссе, Владислава, — прошептал Константин ей прямо в губы, и его обжигающее дыхание опалило ее рот. — Его машина приняла удар фуры, предназначавшийся мне. И пока он истекал кровью на моих коленях, он взял с меня нерушимую клятву: сохранить тебя. Защитить от волков, которые разорвали бы его активы и пустили тебя по рукам. Я держал эту клятву четыре года. Я превратил себя в кусок гранита, запрещая себе даже думать о тебе как о женщине! А ты решила поиграть с огнем? Ты сама лезешь зверю в пасть, девочка. Ты даже не представляешь, сколько костей перемололи эти челюсти.

Его большой палец оторвался от подбородка.

Медленно, с давящей чувственностью он провел подушечкой по ее нижней пухлой губе.

Кожа его пальца была жесткой, шершавой от оружия, пахнущей табаком. Он слегка оттянул ее губу вниз, обнажая влажный край ровных зубов.

Владу прошило электрическим током колоссальной силы от затылка до кончиков пальцев ног. По позвоночнику прокатилась горячая лава, колени ослабли, а дыхание перехватило так, будто в легких вспыхнул сухой порох. Она не смогла сдержать тихого сдавленного стона, сорвавшегося с ее губ прямо в его приоткрытый рот.

Баринов замер. Мышцы его шеи одеревенели. Его взгляд приковался к ее трепещущим губам. На секунду показалось, что плотина рухнет прямо здесь, на заднем сиденье лимузина — он сомнет ее в объятиях и разорвет кольчугу платья в клочья.

Но стальная воля титана победила и на этот раз.

Константин медленно убрал руку от ее лица, хотя его пальцы еще секунду жгли ее кожу перед тем, как опуститься.

— Студенческая вольница окончена, Соколова, — произнес он с металлом безапелляционного диктата. — Никаких ночных клубов. Никаких сомнительных дружков. Никаких звонков мажорам. С этой секунды твоя жизнь, твой распорядок дня и каждый твой вздох принадлежат мне. Ты будешь жить там, где я прикажу, и делать ровно то, что я скажу. До последней секунды, пока я несу за тебя ответ перед памятью твоего отца.

Глава 3

Лимузин плавно качнулся на пневмоподушках, закладывая вираж. Сквозь тонированное стекло блеснули исполинские опоры башни «Skyline», вонзающейся шпилем в тучи.

Баринов поднялся с колена и вернулся на свое кресло. Перед остановкой он снова набросил ей на плечи пальто:

— Приехали. На выход.

Приватный скоростной лифт с отделкой из темного хрома преодолел шестьдесят пять этажей менее чем за сорок секунд. У Влады болезненно заложило уши от резкого перепада давления. В зеркальных панелях она видела свое отражение: растрепанные медные локоны, пылающие скулы, потемневшие янтарные глаза и тяжелое мужское пальто, закрывающее фигуру до пола. Рядом возвышался Баринов — невозмутимый, каменный, устремивший тяжелый взгляд в табло этажей.

Бесшумный щелчок пневматики. Створки разъехались в стороны.

Лифт открывался прямо в грандиозный холл двухуровневого пентхауса Константина Баринова.

Масштаб пространства буквально подавлял волю. Семиметровые потолки, полы из цельных плит белого каррарского мрамора с графитовыми прожилками, отражающие свет скрытых потолочных галерей. Минималистичная мебель из черной матовой кожи, парящая консольная лестница из закаленного стекла на второй ярус. А за гигантскими панорамными окнами во всю тридцатиметровую стену расстилалась ночная Москва с высоты двухсот восьмидесяти метров — бескрайний ковер из золотых и сапфировых огней.

Как только железная хватка Баринова ослабла на ее локте при выходе из кабины, Влада среагировала мгновенно.

Собрав в кулак все силы, она резко развернулась и бросилась к массивным двустворчатым дверям парадного выхода:

— Я не останусь здесь! Слышишь меня, Баринов?! Я не твоя пленница! Я возвращаюсь в общежитие прямо сейчас!

Она подлетела к стальной створке и со всего размаха прижала ладонь к сенсорной панели биометрического замка.

Замок издал резкий предупреждающий зуммер. Светодиодный индикатор вспыхнул зловещим алым светом: «Отказ доступа. Требуется авторизация владельца системы».

Влада в отчаянии рванула хромированную ручку, но сталь даже не шелохнулась, оставаясь глухой, как вход в бункер.

— Дверь блокируется центральным сервером автоматически при каждом подъеме лифта на этаж, Владислава Викторовна, — раздался из глубины полутемного коридора спокойный мужской голос.

Влада резко обернулась, тяжело дыша и прижимаясь спиной к холодному металлу двери.

Из галереи левого крыла размеренным военным шагом выходил Григорий Ильич Сомов. Начальник службы безопасности Баринова, отставной полковник контрразведки, выглядел безупречно: строгий темный костюм-двойка без единой пылинки, выбритые впалые щеки, седые волосы и неизменный кожаный планшет под мышкой.

Сомов остановился перед хозяином, сдержанно склонив голову:

— Константин Викторович. Машина группы быстрого реагирования вернулась из клуба. Вопрос с гражданином Летовым полностью закрыт. Все серверы видеонаблюдения службы безопасности клуба «Neon Ray» изъяты нашими специалистами и уничтожены термическим способом. Владельцы заведения предупреждены о недопустимости любых утечек в прессу.

Затем Сомов повернулся к девушке, и в его суровом взгляде промелькнула сдержанная отеческая грусть:

— Здравствуйте, Владислава Викторовна. Ваша комната на втором уровне, в восточном секторе пентхауса, полностью подготовлена к заселению. Климатический контроль выставлен на комфортные двадцать два градуса, белье застелено. Все ваши личные вещи доставлены из студенческого городка. Коробки с одеждой пока опечатаны; мольберты и эскизы уже в вашей комнате.

Влада замерла. Вся кровь в одно мгновение отхлынула от ее лица, оставив смертельную бледность. Ее пальцы бессильно соскользнули с ручки двери:

— Что... Что вы только что сказали?! Мои вещи?! Вы... вы посмели вломиться в мою комнату в общежитии?!

Она перевела пылающий яростью взгляд на Баринова, который подошел к барной стойке из черного кварцита:

— Вы провели обыск в моей комнате?! Дядя Гриша, вы с ума сошли?! Вы же знали моего отца с юности! Вы двадцать лет дружили! Как вы могли позволить этому... тирану так поступить со мной?!