Личная слабость босса

Вероника осталась сидеть на краю постели в звенящей, гулкой тишине. В камине чернели латунные ключи; догорал кожаный ремешок, пахло паленой кожей.

А на полу, прямо у ее ног, лежал темно-зеленый шелк платья, манивший своим прохладным, чужим блеском.

Глава 6

К семи часам вечера за панорамными окнами «Кедровой Цитадели» сгустилась непроглядная, глухая тьма. Ветер, разгулявшийся над озером, выл в кронах вековых кедров с удвоенной яростью, бросая в толстые бронированные стекла пригоршни тяжелых холодных капель. Особняк казался отрезанным от всего мира гранитным бастионом, затерянным среди диких скал и бушующей воды.

Вероника спустилась по кедровой лестнице, ступая бесшумно, точно дикая кошка.

В полдень она все-таки надела изумрудное шелковое платье. Ужин, к которому Марфа позвала ее в семь, стал вторым приказом за этот день. Глухой ворот-стойка плотно облегал шею, длинные рукава доходили до запястий, скрывая следы утренних пальцев Казанцева, а тяжелый подол струился до пола. Она застегнула последнюю пуговицу, скрыв синяки. Пусть смотрит на дорогой шелк; следы своих пальцев он сегодня от нее не увидит. Платье сидело безупречно, подчеркивая талию, изгиб бедер и высокую грудь. Густые каштановые волосы она собрала в гладкий узел на затылке, оставив открытыми бледные скулы.

В парадной столовой первого яруса потрескивал камин, сложенный из дикого серого булыжника. В воздухе витал густой, дурманящий аромат жареного на углях мяса, свежего розмарина, терпкого можжевельника и тяжелого выдержанного вина.

Во главе пятиметрового стола из мореного дуба сидел Родион.

Он сменил дневную рубашку на тонкий черный пуловер с расстегнутым воротом, под которым угадывалась мощная, литая рельефность грудных мышц. Перед ним стоял тяжелый хрустальный бокал с рубиновой жидкостью. Заметив ее появление, он медленно поднял глаза.

Его взгляд — тяжелый, раздевающий — скользнул по ее фигуре от прически до туфель. В глубине зрачков вспыхнул отблеск пламени, от которого у Вероники под шелком напряглась кожа.

— Ты опоздала на три минуты, Светлова, — негромко произнес он, не меняя позы. — Но выбор цвета одобряю. Этот изумруд делает твои глаза по-настоящему опасными.

Вероника проигнорировала комплимент. Она прошла вдоль длинного стола и нарочито демонстративно села на самый дальний от него стул — на расстоянии добрых четырех метров, у противоположного торца.

Пожилая Марфа, безмолвной тенью стоявшая у буфета, тут же наполнила серебряную тарелку перед Вероникой: нежнейшее каре ягненка с золотистой хрустящей корочкой, печеный перец, ломти свежего хлеба с темным зерном. В хрустальный бокал полилось густое вино.

— Можете идти, Марфа, — бросил Родион через плечо.

Экономка бесшумно поклонилась и растворилась в полумраке галереи. Дверь закрылась, оставив их вдвоем среди мерцающих отблесков огня и глухого рокота бури.

Вероника не притронулась к приборам. Она сложила руки на коленях, выпрямила спину и уставилась в темное стекло окна, делая вид, что мужчины за столом не существует.

Прошла минута. Другая.

Тишину нарушал лишь треск смолистых кедровых поленьев да негромкий стук хрустального бокала, который Родион лениво крутил в своих широких пальцах.

— Ты собираешься есть, Вероника? — в его рокочущем голосе прозвучали первые нотки опасной скуки.

— Нет, — коротко и холодно ответила она, даже не повернув головы.

Родион медленно отставил бокал. Ножка хрусталя глухо ударила по полированному дубу.

— И в чем причина твоего нового бунта? Мясо недостаточно прожарено? Или благородная наследница Светловых брезгует ужинать за одним столом с захватчиком?

Вероника повернулась к нему. Ее янтарные глаза полыхнули чистым, незамутненным презрением:

— Я не стану есть пищу, купленную на кровь и пепел моего дома. Можешь морить меня голодом, Казанцев. Можешь посадить на хлеб и воду в сырой подвал. Но делать вид, будто мы играем в великосветский ужин двух равных сторон, я не буду. Ты украл меня силой. Но заставить меня жрать из твоих рук ты не сможешь.

Родион не вспылил. Напротив, его гранитное лицо приобрело выражение абсолютной, ледяной сосредоточенности, от которой у любого опытного бойца перехватило бы горло.

Он поднялся со своего кресла.

Его фигура отбросила на стену столовой гигантскую тень. Не отрывая от нее немигающего взгляда, он медленно пошел вдоль стола. Каждый шаг отдавался в паркете глухим ритмом.

Вероника почувствовала, как внутри всё сжалось. Пальцы вцепились в шелк юбки, но она заставила себя не отводить взгляда, не опускать подбородок и не вжиматься в стул. Она сидела как натянутая струна.

Родион обошел ее стул и остановился прямо за ее спиной.

Его присутствие накрыло ее, как грозовой фронт. От него пахло кожей, можжевельником и табаком. Тепло тела жгло ее шею сквозь ворот платья.

Прежде чем она успела вскочить, тяжелые горячие ладони Казанцева опустились на ее плечи.

Вероника вздрогнула. Пальцы сжали шелк, вдавливаясь в ключицы с непреклонной силой. Они удерживали ее на месте железным прессом. Затем его правая рука скользнула вверх по шее, подушечка большого пальца легла под челюсть, на сонную артерию.

Под его кожей бешеными, частыми толчками забился ее пульс.

— Ты дрожишь, Светлова, — его голос прозвучал прямо над ее ухом — низкий, бархатный, с вибрирующей хрипотой, от которой по позвоночнику Вероники пробежала обжигающая волна. Его горячее дыхание коснулось ее виска, шевельнув выбившийся каштановый завиток. — Твое тело выдает тебя с головой. Ты кричишь о гордости, но боишься меня так сильно, что твое сердце колотится, как у пойманной синицы.

— Убери руки... — глухо, едва разжимая сведенные судорогой челюсти, выдохнула она. — Не смей трогать меня...

— А кто мне запретит? — усмехнулся он у самого ее уха, и Вероника почувствовала, как его губы едва заметно мазнули по мочке ее уха. — Твой отец? Который вчера ползал на коленях и просил сохранить ему дом и никчемную шкуру? Или твой братец Вадим, сбежавший через черный ход с пачками ворованных денег?

Слова хлестнули больнее пощечины. Вероника зажмурилась, стиснув зубы до скрежета:

— Ты подлец, Родион.

— Я реалист, — парировал он. — А реальность такова: ты заперта на моей скале. И пока ты здесь, ты подчиняешься моим законам. Я не позволю тебе морить себя голодом назло мне. Если ты заболеешь или сдохнешь, это будет значить, что Казанцев не способен сберечь даже собственную заложницу. А я никогда не роняю то, что взял в руки.

Его левая рука уперлась в край стола, нависая над ней всей массой тела, а правая потянулась вперед. Его пальцы взяли серебряную вилку с тарелки Вероники, подцепили небольшой кусочек сочного, истекающего соком мяса и поднесли его прямо к ее губам.

— Ешь, Вероника.

— Пошел к черту, — процедила она, плотно сжав губы.

Казанцев наклонился еще ниже. Теперь его щека с жесткой щетиной почти касалась ее бледной щеки. В воздухе между ними вспыхнуло такое плотное, густое напряжение, что казалось, чиркни спичкой — и комната взлетит на воздух.

— Открой рот, — его голос стал смертельно тихим, лишенным даже намека на шутку. — Сама. Или я сейчас переверну этот стул, посажу тебя к себе на колени, одной рукой разожму твои челюсти, а второй запихну этот ужин тебе в глотку. Поверь мне, девочка: на моих коленях тебе понравится гораздо меньше. А может — и наоборот, слишком сильно. Хочешь проверить?

Вероника распахнула глаза и повернула голову, встречая его взгляд.

Они были в сантиметрах друг от друга. В его серо-зеленых глазах бушевала дикая жажда абсолютного обладания. Этот мужчина не отступил бы ни перед чем. Он перешагнул бы через любую преграду, считая ее своей по праву триумфатора.

И в то же время от жара его тела, от хриплого шепота и тяжелой ладони на шее внутри нее проснулась пугающая слабость. Ее тело предательски отзывалось на его силу, заставляя кровь приливать к щекам.

Ее губы мелко дрогнули.

Вероника глянула на дверь: Марфа ушла, столовая опустела. Если он выполнит угрозу, даже позвать будет некого. Она разжала пальцы на юбке, заставляя себя выбрать меньшую из двух унизительных уступок.

С ненавистью глядя ему прямо в зрачки, Вероника медленно, через силу приоткрыла губы.

Родион осторожно вложил кусочек мяса ей в рот, убрав вилку. Но пальцы не отстранились. Его большой палец — горячий, с шершавой мозолью — медленно провел по ее нижней губе, стирая каплю сока.

Прикосновение было откровенно интимным, обжигающим. Веронику словно прошило током от губ до кончиков пальцев ног. Ее веки дрогнули, дыхание перехватило.

— Вот так, умница, — прошептал он, и в его голосе прорезалось хриплое, утробное торжество. — Ты умеешь быть разумной, Светлова, когда понимаешь расклад сил.

Он положил вилку на край ее тарелки и выпрямился во весь рост. Ощущение пустоты и холода, мгновенно сменившее его прикосновение, ударило по нервам Вероники почти физической болью.

Родион неспешно вернулся на свое место во главе стола, сел в кресло и снова взял бокал с вином.

— А теперь возьми нож и вилку. И съешь всё, что лежит на тарелке. Я буду сидеть здесь и смотреть на тебя, пока ты не вычистишь ее до блеска.

Вероника судорожно сглотнула пережеванное мясо. Горло саднило от унижения, пальцы не слушались, но она опустила руки к приборам. Серебряный нож и вилка дрожали в ее пальцах, с тихим звяканьем ударяясь о край тарелки.

Она ела молча, давясь каждым куском, чувствуя на себе его тяжелый, немигающий взгляд хищника, который ни на секунду не отпускал свою добычу.

Глава 7

Ночь в «Кедровой Цитадели» наступила внезапно, словно кто-то накрыл скалистый мыс тяжелым шерстяным пологом. Буря, бушевавшая весь день, наконец улеглась, сменившись гулкой, почти осязаемой тишиной. Лишь изредка внизу, у самого подножия гранитных утесов, лениво перекатывалась тяжелая озерная волна, с глухим шелестом разбиваясь о каменные выступы.

Часы на каминной полке в спальне Вероники бесшумно отсчитали половину третьего ночи.

Сон не шел. Стоило ей закрыть глаза, как перед мысленным взором вспыхивали картины вчерашней катастрофы: растерянное лицо отца, мокрая от слез бумага пакта, наглый взгляд трусливого брата и фигура Казанцева, нависшая над ней, как гранитная скала. Но страшнее всего было другое: ее собственное тело не давало ей покоя. Место на шее, куда за ужином ложился его большой палец, до сих пор пульсировало фантомным жаром. Каждый вдох давался с трудом, в горле пересохло так, будто она день провела под палящим солнцем в пустыне.

Воздух в спальне казался спертым, пропитанным смолистым духом кедра.

Вероника села на постели. Тонкий темно-зеленый шелковый халат, надетый прямо на обнаженное тело, заскользил по гладкой коже, едва прикрывая колени и бедра. Пояс был завязан небрежным узлом на талии, оставляя глубокий вырез на груди. Густые темно-каштановые волосы тяжелыми медовыми волнами рассыпались по обнаженным плечам, спадая почти до поясницы.

Жажда сделалась невыносимой.

Она встала на ноги. Босые ступни коснулись прохладного паркета. Выглянув в темный коридор второго яруса, Вероника прислушалась. У дальней двери полоска света погасла. Вероника выждала еще несколько секунд и только тогда вышла: пройти мимо охраны в таком виде было бы последним унижением этой ночи.

Стараясь не издавать ни малейшего шороха, она неслышно двинулась вдоль кованых перил галереи и стала спускаться по кедровой лестнице на первый этаж.

Ей просто нужно было добраться до кухни, выпить стакан ледяной воды и вернуться обратно в свою комнату. Пять минут — и всё.

В огромной кухне, переходящей в барную зону, царил глубокий сизый полумрак. Свет из коридора туда почти не доходил; единственным источником освещения была слабая полоса янтарной светодиодной подсветки, протянутая под нижним краем навесных шкафов, да бледный, серебристый свет полной луны, пробивавшийся сквозь панорамные стекла во всю стену. В этом призрачном свете гладкая поверхность трехметрового острова из черного гранита казалась зеркалом ночной реки.

Вероника обогнула остров. На металлическом подносе стоял тяжелый хрустальный графин, покрытый мелкой сеткой холодной испарины.

Дрожащими от слабости пальцами она взяла высокий стеклянный стакан, наполнила его до самых краев талой водой со льдом. Поднесла к губам и стала жадно, судорожными глотками пить, запрокинув голову назад.

Вода обжигала горло целебным холодом. Несколько прозрачных капель сорвались с тонкого края стекла, покатились по бледной, точеной шее, задержались в ямочке между ключицами и медленно стекли вниз, исчезая в темном вырезе шелкового халата между холмами высокой груди.

Вероника шумно выдохнула, опуская стакан на гранит.

И в ту же секунду из дальнего угла, скрытого тенью массивной колонны у самого окна, раздался сухой металлический щелчок.

Чирк.

Крошечный желтый огонек бензиновой зажигалки на долю секунды разорвал мрак, озарив хищный, резко очерченный профиль. Вспыхнул и тут же погас оранжевый кругляш на конце длинной сигары. Сизый, горьковатый дым с ароматом дорогого кубинского листа и терпкого можжевельника поплыл по кухне, медленно растворяясь в прохладном воздухе.

Вероника застыла на месте, как вкопанная. Пальцы, только что отпустившие стакан, онемели. Сердце ухнуло куда-то в район солнечного сплетения и забилось с такой бешеной, оглушительной силой, что удары отдавались в горле.

У панорамного стекла стоял Родион.

Он был совершенно один. И он был почти раздет.

На нем не было рубашки. Лишь свободные, низко сидящие на узких бедрах брюки из мягкого черного хлопка. Он стоял босиком, широко расставив мощные ноги, прислонившись широким плечом к стеклу, за которым серебрилась лунная рябь озера.

В полумраке его мускулистый, высеченный словно из темного гранита торс выглядел пугающе монументальным. Широкий разворот плеч, литые бугры трапеций, рельефная мощь грудных мышц и глубокие, стальные кубики брюшного пресса. Вдоль правых ребер тянулся белесый, рваный шрам от давнего осколочного ранения, а чуть выше ключицы темнела округлая отметина от пули. От всего его обнаженного тела исходила такая первобытная, концентрированная мужская сила, что у Вероники мгновенно пересохло во рту, несмотря на только что выпитую воду.

Родион медленно повернул голову. Его глаза, привыкшие к темноте, впились в ее силуэт.

Он сделал неторопливую затяжку. Огонек сигары на секунду осветил его квадратную челюсть с темной жесткой щетиной и рассеченную нижнюю губу. Затем он подошел к массивной каменной пепельнице на стойке и коротким, точным движением раздавил тлеющий табак.

— Не спится, заложница? — его голос прозвучал тихо, но эта бархатная хрипота заставила воздух в просторной кухне завибрировать.

Вероника судорожно стиснула края халата на груди, пытаясь прикрыть вырез.

— Я... я просто пришла выпить воды, — ее собственный голос показался ей чужим, ломким и сдавленным. — Я уже ухожу.

Она попыталась сделать шаг в сторону коридора, обходя остров, но Родион двигался быстрее любой мысли.

Бесшумно, словно пантера, совершающая бросок в ночной чаще, он перекрыл ей единственный проход.

Вероника инстинктивно отшатнулась назад. Ее поясница больно уперлась в жесткий, ледяной край полированного гранитного острова. Пути к отступлению больше не было.

В следующую секунду Родион шагнул вплотную.

Он не коснулся ее сразу, но его присутствие оказалось страшнее любого захвата. Он опустил свои широкие ладони на столешницу по обе стороны от ее бедер, нависнув над ней всей массой своего огромного тела и намертво заперев ее в тесное кольцо стальных мускулистых рук.

Вероника оказалась в ловушке.

Расстояние между ними сократилось до ничтожных миллиметров. Она кожей чувствовала обжигающий, неистовый жар, исходящий от его обнаженной груди. Ее ноздрей коснулся его запах — темный, дурманящий коктейль из можжевельника, горького дыма, дорогого мыла и дикого мужского мускуса. Этот аромат кружил голову, парализуя остатки воли.

Она прижалась спиной к камню так сильно, как только могла, стараясь не соприкасаться с ним телом, но ее дыхание сбилось, грудь тяжело вздымалась.

В темноте серо-зеленые глаза Родиона светились опасным, хищным фосфором. Его взгляд скользнул по ее распущенным каштановым волосам, упал на дрожащие алые губы и медленно опустился ниже.

Тонкий шелк халата под лунным светом казался почти прозрачным. От холода камня и страха ее соски отчетливо проступали сквозь ткань темными напряженными бугорками.

Зрачки Родиона расширились. Его дыхание стало глубже, тяжелее.

— Ты спустилась сюда среди ночи в одном шелке, — медленно произнес он, и каждый звук отдавался дрожью в ее коленях. — Без белья. Босиком. Пахнущая лавандой. Чего ты добиваешься, Светлова? Проверяешь пределы моего терпения?

— Отойди... — выдохнула она, отчаянно борясь с накатывающим дурнотным оцепенением. — Казанцев, отойди от меня немедленно. Мне... мне холодно.

На его жестких губах мелькнула хищная, кривая усмешка:

— Тебе холодно?

Он оторвал правую руку от столешницы.

Его тяжелая, обжигающая кисть медленно поднялась к ее лицу. Вероника зажмурилась, ожидая удара или грубости, но прикосновение оказалось пугающе бережным. Согнутая костяшка его указательного пальца коснулась влажной впадинки у нее под нижней губой, где еще оставалась капля воды, затем скользнула по подбородку и плавно опустилась на шею.

Там, где касалась его кожа, оставался след жидкого огня.

Палец неторопливо двинулся вниз. Он миновал ключицу и скользнул прямо по вырезу халата — вдоль ложбинки между полуобнаженных грудей, заставляя ткань расходиться еще шире.

Вероника судорожно втянула воздух. Ее тело предательски выгнулось навстречу его руке, с губ сорвался прерывистый стон. Колени подогнулись, и если бы не гранитная стойка за спиной, она бы сползла на пол.

— Лгунья, — пророкотал Родион прямо над ее губами. Его наклон был настолько близким, что его обнаженная грудь едва заметно коснулась ткани ее халата, прижимаясь к ее соскам. Вспышка телесного жара была такой нестерпимой, что Веронике показалось, будто вспыхнула сама кровь в ее жилах. — Ты не замерзла, заложница. Ты вся горишь. Твоя кожа плавится под моими пальцами.

Его рука скользнула к ее талии, пальцы смяли шелковый пояс, натягивая его.

Их губы замерли в полусантиметре друг от друга.

Вероника чувствовала вкус его дыхания — терпкий, пряный, опьяняющий. В этот миг стоило ей сделать малейшее движение вперед — на миллиметр податься навстречу — и этот железный исполин сорвал бы с нее шелк прямо здесь, на холодном камне, растоптав остатки приличий и гордости. И самое страшное было в том, что безумная, дикая часть ее существа жаждала этого падения с отчаянной, погибельной страстью.

Ее ресницы дрожали, глаза цвета темного янтаря встретились с его волчьим взором.

— Не смей... — едва слышно, разбитыми в кровь остатками гордости прошептала она. — Не прикасайся ко мне... Если ты возьмешь меня силой... я убью тебя во сне. Клянусь памятью матери.

Родион замер.

Его пальцы на ее талии сжались так, что затрещали шелковые швы. На его квадратных челюстях с яростным хрустом перекатились желваки. Лицо превратилось в застывшую маску нечеловеческой, яростной внутренней борьбы. Жилка на его мощной шее билась с такой силой, словно была готова разорвать кожу.