Личная слабость босса

Анна Шилд

Личная слабость босса

Личная слабость босса

Анна Шилд

Ада Огнева

Глава 1

Дождь за высокими стрельчатыми окнами кабинета не просто шумел — он хлестал по толстым стеклам с яростью обезумевшей стихии. Капли, крупные и тяжелые, как свинцовая дробь, с глухим стуком разбивались о гранитные карнизы старинного особняка «Светлые Вязы», стекая мутными ручьями в темноту соснового парка. В доме погас основной свет. Аварийная линия электропередач легла еще в одиннадцать вечера, а резервный дизель-генератор в сыром подвале захлебывался, испуская надрывный, судорожный гул, от которого едва заметно подрагивали хрустальные подвески настенных бра.

Воздух в кабинете отца казался вязким, почти осязаемым. Он пах застарелым сигарным дымом, сыростью вековых дубовых стен, дешевым парафином догорающих огарков и терпким, горьковатым дурманом сорокалетнего коньяка.

Вероника Светлова стояла у закрытых двойных дверей, прислонившись лопатками к холодной дубовой филенке. Ее пальцы были сжаты в кулаки, ногти до боли впивались в нежную кожу ладоней, но лицо оставалось безупречно неподвижным — тонким, бледным, выточенным из матового алебастра. Когда Вадим в очередной раз задел сумкой ножку стула, она дернулась вперед — и остановилась у двери. Пусть хотя бы отец видел ее стоящей, пока брат ползал у сейфа.

На ней было простое темно-бордовое шерстяное платье с глухим воротом под самое горло и длинными узкими рукавами, подчеркивающими тонкие запястья и безупречный, гордый разворот плеч. На безымянном пальце правой руки тускло поблескивал массивный фамильный перстень из черненого серебра — пикирующий сокол над речной волной, родовая печать Светловых с выступающим, бритвенно-острым рантом.

— Да шевелись же ты, дрянь! — сорвался на сиплый визг Вадим.

Ее старший брат стоял на коленях перед раскрытым стенным сейфом, вмурованным за фальшивой панелью книжного шкафа. Дорогой темно-синий пиджак от Brioni был смят и расстегнут, шелковый галстук съехал набок, а на лбу и висках блестели крупные капли холодного липкого пота. Дрожащими, побелевшими пальцами Вадим судорожно запихивал в безразмерный кожаный баул тугие пачки стодолларовых купюр, бархатные футляры с бриллиантами матери и стопки заграничных паспортов на чужие имена.

Одна из пачек выскользнула из его трясущихся рук и с сухим шелестом шлепнулась о паркет. Банкноты веером разлетелись по пыльному персидскому ковру.

— Заткнись, Вадим, — ледяным тоном произнесла Вероника, даже не шелохнувшись. — Если ты сейчас же не прекратишь скулить, я сама запру этот сейф и выброшу ключ в камин.

Вадим резко вскинул голову. В его мутных, бегающих глазах плескался животный, парализующий ужас.

— Ты с ума сошла?! Ты вообще понимаешь, что происходит за этими стенами?! Казанцев снес наши внешние заставы за сорок минут! Его штурмовики перерезали шоссе, глушат связь, разоружили наемников! Охрана побросала автоматы и разбежалась по оврагам! Нас сотрут в порошок! Если мы не уйдем через дренажный коллектор старой оранжереи прямо сейчас, нас найдут здесь с пулями в затылках!

— Наемники разбежались, потому что ты нанимал трусов и воров, — Вероника медленно оттолкнулась от двери и сделала шаг вперед. Ее кожаные каблуки негромко стукнули по паркету. — А ты бежишь, как последняя крыса, бросая отца одного в темноте. Наш дед тридцать лет собирал этот клан по кирпичику. Он строил заводы, держал в кулаке весь регион. А ты набиваешь карманы ворованными бумажками при первой же угрозе.

— Плевать я хотел на деда и его проклятые заводы! — Вадим с перекошенным от бешенства лицом схватил саквояж, лихорадочно задергивая молнию. — Заводы уже под Казанцевым! Портовые терминалы арестованы! Счета заблокированы! Ты хочешь сдохнуть здесь за иллюзию фамильной чести?! Пожалуйста! Сиди и жди, когда его псы выломают дверь и пустят тебя по кругу прямо на этом столе!

— Замолчите... оба... — донесся из глубины комнаты глухой, надтреснутый голос.

Глеб Светлов сидел во главе огромного дубового стола, утопая в высоком кожаном кресле с продавленной спинкой. За последние двое суток патриарх рода состарился на целую жизнь. Его седые, некогда аккуратно зачесанные назад волосы торчали клочьями, щеки обвисли серой дряблой кожей, а глаза слезились, уставившись в пустоту перед собой.

Перед ним стоял тяжелый хрустальный штоф, наполовину заполненный коньяком. Пальцы старика мелко и непрерывно подрагивали, выбивая по лакированному дереву дробь.

— Отец, вставай! — Вадим подскочил к столу, схватил отца за плечо, пытаясь дернуть вверх. — Машина ждет у лесного выезда! Еще пять минут, и они перекроют лесную просеку! Вставай, черт тебя дери!

Глеб Светлов лишь слабо мотнул головой, не отрывая взгляда от залитой дождем тьмы за окном.

— Поздно, Вадим... — прохрипел он, и с его серых губ сорвался сухой, каркающий вздох. — От Родиона Казанцева на машине не уходят. Он не оставляет щелей. Я знал его отца... Старый волк был беспощаден, но Родион... Родион страшнее. У него нет нервов. Нет слабостей. Он пришел забрать долг. Все до копейки. Все до капли крови...

— Ты сам виноват! — выкрикнул Вадим, брызгая слюной. — Ты полез на его танкеры! Ты послушал Вороновых!

— Замолчи! — Вероника подошла вплотную к столу, властно оттолкнув брата плечом. Ее янтарный взгляд вспыхнул опасным огнем. — Прекрати истерику, Вадим. Если тебе так дорога твоя жалкая шкура — проваливай через свою трубу. Ползи по грязи. А я останусь здесь.

Она повернулась к отцу, опустилась перед ним на одно колено и накрыла его холодные, дрожащие пальцы своей теплой ладонью.

— Отец. Посмотри на меня. Мы Светловы. Мы не ползаем на брюхе перед захватчиками. Что бы сейчас ни произошло, мы встретим их стоя. Ты слышишь меня?

Глеб медленно повернул к ней мутное, угасшее лицо. Его губы шевельнулись, но вместо ответа из глубины дома, со стороны парадного подъезда, донесся звук, от которого зазвенели стекла в переплетах.

Вероника вскинула голову: удар пришел снизу, от ворот.

Тяжелый, глухой, чудовищной силы металлический удар сотряс самые основы особняка. Скрежет рвущейся кованой стали эхом прокатился по анфиладам пустых залов. Главные ворота усадьбы — чугунные, трехметровые, пережившие бандитские войны девяностых — рухнули на гравий подъездной аллеи под напором штурмового тягача.

В ту же секунду дизельный генератор в подвале с отчаянным воем заглох. Единственная тусклая лампа под потолком моргнула и погасла навсегда. Комнату затопил плотный, бархатный сумрак, в котором метались лишь багровые тени каминных углей да тонкие язычки двух огарков свечей.

Вадим взвизгнул, как придавленный пес, выронил сумку и метнулся в угол кабинета, забиваясь в узкую нишу между книжным шкафом и портьерой.

— Они здесь... — прошептал он, стуча зубами. — Господи... они здесь...

Вероника медленно поднялась с колен. Сердце в груди сорвалось в безумный ритм, кровь гулкими толчками ударила в виски, но спина ее осталась идеально прямой. Она шагнула назад, встав по центру ковра лицом к массивным дверям.

Снизу, по широким ступеням парадной мраморной лестницы, уже поднимались шаги.

Размеренные, тяжелые, неотвратимые, как удары метронома. Подошвы армейских ботинок печатали шаг по мрамору с безупречной синхронностью боевого подразделения.

Секунда звенящей тишины.

И в следующее мгновение двойные дубовые двери кабинета с оглушительным треском вылетели внутрь.

Металлические петли вырвало из вековых косяков вместе с кусками сухой древесины. Щепки брызнули по паркету. В комнату молча ворвались четверо оперативников в глухом черном тактическом обвесе: углепластиковые шлемы с опущенными забралами, тяжелые кевларовые бронежилеты, укороченные автоматы с глушителями. За две секунды они заняли углы комнаты. Один из стволов замер в десяти сантиметрах от носа трясущегося Вадима.

А затем на пороге возник он.

Родион Казанцев заполнил собой весь дверной проем. Исполинский рост под два метра, колоссальный размах плеч, хищная грация опасного зверя, знающего, что у него нет соперников.

Его черное шерстяное пальто было распахнуто и блестело от дождевой влаги. Капли воды срывались с лацканов на темный жилет шерстяной тройки безупречного ручного пошива. Ворот сорочки был расстегнут, открывая мощную шею с бронзовым загаром и вздувшейся веной.

Черты лица казались вытесанными из уральского гранита: тяжелая челюсть с трехдневной щетиной, жесткая складка рта и волчьи серо-зеленые глаза.

Воздух в кабинете окончательно переменился. Запах коньяка и страха был выжжен морозным озоном осеннего ливня, горьким можжевельником, кубинским табаком и тяжелой силой победителя.

Казанцев перешагнул через щепки. Подошва ботинка с хрустом впечатала рассыпанную банкноту в грязь. Его взгляд остановился на Глебе Светлове.

— Добрый вечер, Глеб Николаевич, — произнес Родион.

Его голос — низкий бархатный рокочущий бас с металлической хрипотой — заставил задрожать оконные стекла.

Родион подошел к столу и бросил перед стариком тяжелую черную папку из тисненой кожи с золотым вензелем конгломерата.

Глухой удар папки о сукно прозвучал как выстрел.

— Тридцать минут назад Совет директоров нефтеналивного порта передал контрольный пакет под управление «Казанцев-Холдинга», — раздельно произнес Родион. — Все ваши кредитные линии закрыты. Наемники сложили оружие. Здесь — безоговорочный акт капитуляции. Полная передача сырьевых терминалов, логистических хабов и отказ от любых претензий. Подписывай.

Глеб Светлов сидел, не шевелясь. Нижняя челюсть тряслась, а из уголка рта стекала ниточка слюны.

— Родион... Андреевич... — выдавил старик пересохшим горлом. — Светлые Вязы строил мой отец... Оставь хотя бы крышу над головой... Не выгоняй старика на улицу...

И сломленный патриарх великого некогда рода соскользнул с кресла прямо на колени.

Он упал на холодный паркет, вцепившись пальцами в край стола, роняя слезы прямо на полированное дерево:

— Пощади... оставь дом... мы все подпишем... все отдадим...

Веронику словно хлестнули нагайкой по лицу. Жгучий стыд за собственную кровь взорвался в висках вспышкой.

— Встань! — ее голос рассек тишину кабинета, как удар клинка.

Она сорвалась с места, в два шага преодолела расстояние и встала между коленопреклоненным отцом и нависающим титаном.

Она перекрыла собой обзор, вздернула подбородок и заставила Казанцева посмотреть на нее.

— Встань с колен, отец! — не оборачиваясь, яростно бросила она Глебу. — Не смей унижаться перед этим зверем! Смерть в бою достойнее этой собачьей мольбы!

Она стояла так близко к Родиону, что чувствовала исходящий от него жар. Его взгляд задержался на вздымавшейся под бордовой шерстью груди. Вероника подняла подбородок, заставляя его снова посмотреть ей в глаза.

— Вы победили силой железа, Казанцев, — выплюнула она прямо в его гранитное лицо. — Купили продажных шакалов и подогнали броневики. Вы можете забрать землю, заводы, кирпичи и счета. Но уважения, покорности и пресмыкательства в этом доме вы не купите никогда! Вы были и остаетесь бешеным псом, возомнившим себя хозяином мира!

Тишина стала абсолютной. Стволы автоматов замерли. Никто в этом городе не смел говорить с Родионом Казанцевым в таком тоне.

Родион не пошевелился. Он медленно, с тягучей опасной леностью опустил взгляд волчьих глаз на ее лицо.

В его зрачках впервые шевельнулось темное, голодное пламя. Взгляд скользнул по ее пылающим щекам, приоткрытым дерзким алым губам, тонкой шее с бешено бьющейся жилкой, очертил крутой изгиб ключиц, волнующий подъем груди и узкую талию.

На его жестких губах расплылась медленная, хищная усмешка.

— Уважение побежденных мне не нужно, Светлова, — его голос завибрировал у нее в грудной клетке, отзываясь сладким и страшным спазмом внизу живота. — Бумаги подпишет твой сломленный отец. А мне... нужна ты.

Глава 2

Слова Казанцева повисли в воздухе, как тяжелый топор перед падением на плаху. Вероника замерла, чувствуя, как ледяная волна прокатывается от затылка до самых кончиков пальцев.

— Что?.. — сорвалось с ее губ едва слышным выдохом.

Родион даже не удостоил ее ответом. Он неторопливо поднял правую руку в черной тактической перчатке и сделал короткий жест оперативникам у дверей:

— Взять кабинет под контроль. Поднимите старика с пола и усадите в кресло. Ручку в руки — пусть ставит подписи на каждом листе. Того щенка за шкафом не трогать, но держать на мушке. Никакой пальбы.

— Есть, командир, — глухо отозвался старший группы.

Прежде чем Вероника успела сделать шаг назад или хотя бы осознать происходящее, огромная горячая ладонь Родиона сомкнулась на ее правом предплечье выше локтя.

Хватка была сокрушительной — кости ее руки сдавило, словно стальным зажимом. Сквозь плотную ткань платья мгновенно пробилось обжигающее тепло его пальцев.

— Пойдем, Светлова. Нам нужно прояснить регламент твоего нового статуса.

— Пусти! Убери руки! — Вероника рванулась всем телом, пытаясь вывернуть руку, но Казанцев даже не качнулся.

Он просто шагнул вперед, увлекая ее за собой с легкостью взрослого волка, волокущего молодую волчицу. Ее каблуки заскользили по паркету. Он вывел ее из разгромленного кабинета в полутемную парадную галерею второго этажа над центральным холлом.

Здесь было холодно. Снизу, из разбитых витражей первого яруса, тянуло сырым ветром и дождевой моросью. По стенам галереи висели старинные портреты предков рода Светловых в тяжелых рамах — надменные взгляды, бессильные перед новым хозяином города.

Родион довел ее до конца галереи — к высокому стрельчатому окну с витражной розеткой. Здесь он остановился, развернул Веронику лицом к себе и вжал ее спиной в массивный подоконник из белого уральского мрамора.

Холод камня мгновенно обжег поясницу. Но куда страшнее был жар, исходивший от нависающего над ней мужчины.

Казанцев перекрыл собой все пространство. Его гигантские плечи закрыли свет свечей, превратив его фигуру в монументальный черный силуэт. Расстояние между их лицами сократилось до ширины ладони. Вероника слышала его тяжелое дыхание, пахнущее табаком, черным кофе и перечной мятой, видела каждую темную щетинку на гранитной челюсти и леденящий блеск серо-зеленых глаз.

— Условия пакта изменились, Светлова, — его голос опустился до интимного вибрирующего полушепота. — В ту самую секунду, когда ты решила закрыть собой своего ничтожного отца.

Вероника сжала зубы так, что заболели желваки. Ее подбородок взметнулся с отчаянным вызовом:

— Ты не имеешь права диктовать мне условия! Моя семья проиграла экономическую войну, забирай активы и убирайся вон! Мы встретимся в арбитражном суде!

Родион издал короткий смешок, похожий на треск ломающегося льда:

— В этом городе нет суда, кроме моего слова. Твой отец жив только потому, что я позволил ему дышать. Твой брат не лежит на дне карьера с простреленными коленями только потому, что мне лень пачкать пули о такую падаль. Но долг твоего клана измеряется не только миллиардами. Вы посягнули на мою территорию. Вы попытались перекрыть мне кислород. И за это платят кровью.

— И ты решил упиваться местью?! — прошипела она, задыхаясь от ярости. — Кем ты хочешь меня сделать, Казанцев?! Своей карманной шлюхой?! Трофейной куклой, которую ты будешь бросать на потеху своим цепным псам на совете кланов?!

Родион медленно покачал головой. В глубине его зрачков плясали опасные тени:

— Не льсти себе, Светлова. Для постели у меня есть выбор из сотен женщин по первому щелчку пальцев. Мне не нужна сломанная рабыня. Ты поедешь со мной в качестве личной заложницы перемирия.

— Заложницы?..

— Именно. Живой гарантией того, что уцелевшие шакалы твоего рода не вздумают заложить мину под мои терминалы или всадить нож в спину моим людям. Пока ты в моих руках — твой отец сидит в этом доме и пьет свой коньяк. Пока ты под моим присмотром — твой брат бегает по заграницам и тратит свои жалкие гроши. Но если на моих объектах пострадает хоть один человек... я лично приду за тобой. Ты будешь жить в моей цитадели. Дышать моим воздухом. Сидеть за моим столом. И беспрекословно выполнять мои приказы.

— Никогда, — Вероника вжалась спиной в мрамор, ее янтарные глаза сверкнули диким пламенем. — Я лучше выброшусь из этого окна прямо на камни, чем поеду с тобой добровольно! Я лучше перережу себе горло осколком стекла, чем позволю тебе коснуться меня хотя бы пальцем!

Лицо Родиона не дрогнуло, но воздух между ними словно натянулся высоковольтной дугой.

Он сделал полшага вперед.

Его мощное бедро в плотной шерсти брюк бесцеремонно вклинилось между ее коленей, сминая подол темно-бордового платья и намертво прижимая ее таз к холодному подоконнику. Вероника судорожно вдохнула, ошеломленная этой первобытной сокрушительной физической плотностью. Он подавлял ее всем своим существом — весом, жаром, нечеловеческой плотностью мускулов.

Не отводя взгляда от ее расширившихся зрачков, Родион зубами подцепил край перчатки на правой руке и медленно стянул ее с пальцев, бросив на мрамор.

Его обнаженная ладонь оказалась огромной, с широким запястьем и загрубевшими мозолями от боевого оружия.

Тяжелый горячий большой палец Родиона коснулся ее подбородка и с тягучим нажимом поднялся к ее нижней губе. Грубая подушечка надавила на нежную алую плоть, слегка приминая ее, заставляя губы Вероники приоткрыться.

По телу девушки от этого прикосновения прокатилась чудовищная волна. Разряд тока ударил прямо в солнечное сплетение, колени предательски ослабли, а глубоко внизу живота вспыхнул темный спазматический огонь, испугавший ее сильнее дул автоматов. Это было безумием: ее тело, вопреки разуму и ненависти, отзывалось на властное прикосновение захватчика мучительным, тягучим жаром.

Родион почувствовал эту дрожь. Его серо-зеленые глаза потемнели до цвета ночной хвои, зрачки расширились, поглощая свет.

— О постели речи не шло, Светлова, — его голос опустился до хриплого интимного шепота у самого ее рта. Горячее дыхание обожгло ее губы. — Ты залог мира, а не любовница. Но если однажды ты сама приползешь ко мне на коленях и будешь умолять коснуться тебя... я еще подумаю, достоин ли этот трофей моего внимания.

Унижение и ярость вскипели в крови Вероники единым испепеляющим вихрем. Никто на свете не смел так разговаривать с ней. Никто не смел смотреть на нее, как на покорную добычу, ждущую хозяйской милости.

Вероника перевела взгляд с его глаз на губы. Он принял это за растерянность — и оставил ей место для удара.

Ее правая рука, сжатая в тугой кулак, взметнулась снизу вверх с быстротой атакующей змеи.

Массивный фамильный перстень Светловых на ее пальце — граненый сокол из черненого серебра с бритвенно-острым рантом — со свистом рассек воздух и с глухим хрустом врезался точно в нижнюю губу и угол гранитной челюсти Казанцева.

Удар был нанесен со всей яростью ее поруганного рода, от плеча, с вложением всей массы тела.

Голову Родиона резко мотнуло вправо.

На галерее повисла мертвая тишина. Даже ливень за окном словно замер перед содеянным.

Вероника тяжело дышала, ее костяшки пальцев пульсировали от тупой боли, серебряный металл перстня оцарапал ее собственную кожу. Она ждала, что сейчас этот титан переломит ей шею одним движением. Она была готова встретить смерть прямо здесь, на холодном мраморе под портретами предков.

Внизу лязгнули затворы: двое штурмовиков мгновенно вскинули стволы автоматов в сторону Вероники.

Родион медленно поднял левую руку с раскрытой ладонью:

— Назад! — рявкнул он, и этот рык был страшен в своей сдержанности. — Отставить, мать вашу! Всем оставаться на местах!

Оперативники застыли как вкопанные.

Родион медленно повернул лицо обратно к девушке.

На его рассеченной нижней губе лопнула кожа. Рана оказалась глубокой: острый рант сокола распорол плоть почти до десны. Из трещины выступила густая, темная капля крови. Она медленно набухла, сорвалась и поползла по его подбородку, оставляя яркий след на трехдневной щетине, прежде чем капнуть на белый воротник сорочки.

Вероника смотрела на эту кровь, не опуская подбородка, тяжело дыша через нос.

Но на лице Казанцева не было слепого бешенства.

На его губах расплылась медленная, хищная улыбка вожака волчьей стаи, встретившего добычу, способную выпустить когти и пустить кровь самому вожаку.

Родион провел кончиком языка по ране, слизывая собственную кровь, ощутил ее соленый железный привкус и заглянул ей в глаза с темным первобытным торжеством:

— Волчица. Клыкастая породистая сука. Превосходно. Терпеть не могу покорных овец.

Он отступил на полшага назад, выпуская ее из каменной ловушки подоконника, и достал платок, прижимая его к разбитой губе:

— У тебя ровно десять минут, Светлова.

Вероника с трудом удержала равновесие на ослабевших ногах, прислонившись к мрамору:

— Что?..

— Десять минут, — повторил он, и его голос снова стал ледяным, деловым и беспощадным. — Ты поднимешься в спальню. Возьмешь паспорт и то, что поместится в один дорожный саквояж. Никаких фамильных драгоценностей — это теперь имущество холдинга. Только личное. Если через шестьсот секунд ты не будешь стоять на крыльце у моей машины... я прикажу залить этот дом бензином и поджечь вместе с твоим отцом и братом.

Он опустил платок, на котором расплывалось багровое пятно, и посмотрел на циферблат массивных часов:

— Девять минут пятьдесят секунд, Вероника. Время пошло.

Глава 3

Старинный кожаный саквояж коньячного цвета закрылся с сухим щелчком латунного замка.

Вероника замерла посреди своей спальни, глядя на тяжелую сумку на кровати. Восемь минут. Ей понадобилось ровно восемь минут, чтобы упаковать в потрепанную кожу двадцать три года своей прежней жизни.

Она не взяла ни фамильных колье, ни золота, ни дизайнерских платьев, оставшихся висеть безмолвными рядами в гардеробной. В саквояж легли лишь паспорт, красный диплом института реставрации, потертый альбом детских набросков, серебряная икона Богородицы — память о покойной матери — и две смены самого простого белья с теплым кашемировым свитером.

Комната ее детства с высокими белыми потолками, старинным туалетным столиком и тонким ароматом сушеной лаванды уже казалась чужой, словно покинутой сотню лет назад. Прошлое осыпалось пеплом прямо под ногами, не оставляя права на жалость к себе.

Вероника накинула темно-серый непромокаемый плащ, затянула пояс на тонкой талии и взяла саквояж. Ручка из толстой кожи легла в ладонь привычной тяжестью. Она не обернулась ни разу, переступая порог.

Когда она спустилась по мраморным ступеням в центральный холл, тишина в доме стояла могильная. Двое автоматчиков молча замерли у входных дверей черными изваяниями, держа оружие на груди.

У подножия лестницы на нижней ступени сидел Глеб Светлов. Перед ним на паркете валялась подписанная черная папка — теперь все порты, заводы и земля клана принадлежали чужаку. Старик прятал лицо в ладонях, сквозь скрюченные пальцы текли беззвучные слезы, капая на смятый шелковый манжет.

Рядом стоял Вадим, судорожно прижимая к груди сумку с деньгами обеими руками, словно спасенную жизнь. Штурмовики Родиона даже не притронулись к его добыче — они просто проигнорировали его существование с тем брезгливым презрением, с каким волки смотрят на суетливых навозных жуков.

Услышав шаги сестры, Вадим поднял глаза, полные трусливой суеты:

— Ника... Ты это... не поминай лихом. Тебе ведь там ничего не сделают, правда? Казанцев баб вроде без причины не убивает. Посидишь у него в поместье годик, пока мы со стариком переберемся за границу, устроимся в Швейцарии... Ты же сильная, ты всегда умела выкручиваться.

Вероника остановилась на предпоследней ступени, глядя на брата с бесконечной, вымораживающей пустотой. В этой пустоте больше не было боли — лишь осознание абсолютного предательства.

— Отец, — негромко позвала она.

Глеб медленно поднял голову. Глаза старика были красными, воспаленными, в них не осталось ни тени прежней воли:

— Прости меня, дочка... Прости старика... У меня не было выбора. Если бы я не подписал, он бы пустил нас под нож... Всех до единого... Он бы сжег Светлые Вязы дотла...

— Выбор есть всегда, отец, — тихо произнесла Вероника. Каждое ее слово падало в тишину зала ледяной каплей, заставляя старика вздрагивать. — Ты выбрал спасти свои полусгнившие кости ценой собственной дочери. А ты, Вадим, продал меня за сумку с мятыми долларами.