Двойная ставка босса

— Тарасов. Отменяй санитарный борт клиники «Хирсланден» на Цюрих.

Слова рухнули на Анну подобно гранитной плите. Земля ушла из-под ног.

— Что?.. — вырвался у нее сдавленный стон.

— Вызов европейской бригады аннулировать, — продолжал Смолин безжалостно. — Пациентку Левину Полину перевести из реанимации в общую палату горбольницы номер пятнадцать. Финансирование операции отозвать.

— Нет! — закричала Анна.

Забыв обо всем, она сорвалась с места, в два шага преодолела разделяющее их расстояние и обеими руками вцепилась в обнаженное предплечье Смолина.

Его рука под ее пальцами была как литая пушечная сталь. Мышцы вздулись, раскаленная кожа обожгла ладони, но Анна сжимала его со всей силой, впиваясь ногтями:

— Не смейте! Умоляю, не смейте! — ее голос сорвался на отчаянный, захлебывающийся крик, по щекам брызнули горячие слезы. — У нее отек легких! Она не выживет без аппарата! Вы же обещали!

Смолин медленно опустил трубку, не сбрасывая вызов. Его лицо оставалось невозмутимой маской.

— Я обещал оплатить спасение твоей сестры в обмен на абсолютное подчинение, — тихо проговорил он, и каждое слово било наотмашь. — Ты решила бунтовать в моем доме? Отказываешься есть?

— Я съем... все съем! — задыхаясь от унижения и паники, забормотала Анна. — Пожалуйста... верните борт! Умоляю вас, Богдан!

Имя сорвалось само — запретное, интимное.

В глазах мужчины на миг вспыхнуло голодное пламя. Желваки свело с глухим скрежетом.

— Тарелка омлета, Анна. До единой крошки. И чашка кофе. Прямо сейчас, на моих глазах. Выплюнешь хоть кусок — я нажимаю отбой, и к вечеру твоя сестра будет в морге. Ты поняла меня?

— Поняла... господи, я все поняла...

Она разжала онемевшие пальцы, оставив на его загорелой коже багровые следы полумесяцев от ногтей.

Едва удерживая равновесие, Анна забралась на барный стул. Пальцы ходили ходуном, вилка со звоном ударилась о край тарелки. Смолин стоял напротив, держа телефон у уха и не спуская с нее тяжелого надзорного взгляда.

Анна подцепила кусок горячего омлета и заставила себя проглотить.

Горло сжало судорогой. Еда казалась горькой от слез, капавших с подбородка на гранитную стойку. Ее мутило от бессилия и стыда, каждый кусок вставал комом, но перед глазами стояло синеющее лицо Полины. Она жевала и глотала механически, давясь, не ощущая вкуса сыра и томатов.

Смолин не сводил с нее глаз. Он буквально впитывал ее капитуляцию, смакуя каждую секунду власти над ее гордостью.

Через несколько бесконечных минут тарелка опустела.

Анна схватила чашку с остывающим кофе и жадными, судорожными глотками выпила горькую жидкость до дна. Опустила фарфор на столешницу и подняла на мужчину горящие синие глаза:

— Я все съела. Теперь ваша очередь, господин Смолин.

Богдан поднес телефон к губам:

— Тарасов.

— На связи.

— Отбой отмене. Санитарный борт на Цюрих — немедленный взлет. Проводку всех швейцарских счетов подтверждаю лично. Полный протокол сопровождения.

— Принято. Через пятнадцать минут борт вылетает из Внуково-3.

Смолин бросил аппарат на столешницу, наклонился через остров и заглянул в заплаканное, бледное лицо Анны. Между их губами было не больше ладони.

— Договариваться со мной очень просто, Левина, — тихо уронил он с темной усмешкой. — Ты делаешь ровно то, что я приказал. И тогда твоя сестра будет жить.

Анна промолчала, стиснув зубы до боли в челюсти.

Первый раунд остался за ним. Но ее ненависть стала лишь острее.

Глава 6

К одиннадцати часам утра осенний туман за панорамными стеклами рассеялся, сменившись промозглым, моросящим дождем. Капли с тихим шелестом стекали по бронированному триплексу, за которым высились неподвижные, темные великаны соснового бора.

Анна сидела в глубоком кожаном кресле гостиной, сжимая в онемевших пальцах титановый коммуникатор. Последние два часа она методично пыталась ввести сервисные коды разблокировки внешнего шлюза, но экран каждый раз отзывался сухо: «Доступ ограничен политикой безопасности класса А». После каждого отказа она возвращалась к клавиатуре. Коды, выручавшие ее в командировках, здесь упирались в одно и то же окно; к последней попытке большой палец уже ныл.

Ее мысли безостановочно кружили вокруг Франкфуртской сделки. Если бы Смолин позволил ей добраться до резервных архивов, она бы поминутно доказала, что ее электронный сертификат использовали из учетной записи Вадима Коршунова. Но Смолину не нужны были доказательства. Ему нужна была она — сломленная, послушная, запертая в его логове.

Тишину разорвал резкий, низкий зуммер интеркома на посту охраны.

Спустя минуту тяжелые двойные двери главного входа бесшумно разошлись в стороны. В холл вошли двое крепких сотрудников охраны в черных тактических костюмах, а следом за ними — ухоженная женщина лет сорока в строгом брючном костюме цвета графита.

Охранники катили перед собой три широких хромированных гардеробных рейла на колесиках. Стойки были до отказа забиты черными матовыми чехлами с тиснеными золотыми логотипами тяжелого люкса: Tom Ford, Loro Piana, Max Mara, The Row. Следом двое других бойцов внесли целую пирамиду из лаковых черных коробок с обувью Jimmy Choo и Gianvito Rossi, а также бархатные планшеты с комплектами тончайшего шелкового белья La Perla.

Женщина подошла к центру холла, сверилась со светящимся планшетом в руке и почтительно склонила голову:

— Добрый день, Анна Дмитриевна. Меня зовут Элеонора, я ведущий стилист дома персонального обслуживания. Богдан Сергеевич отдал распоряжение полностью укомплектовать ваш гардероб на текущий сезон. Мы привезли капсулы повседневной, деловой и вечерней одежды, а также домашние шелковые комплекты. Ваши параметры были переданы заранее: сорок второй размер одежды, обувь строго тридцать седьмого размера, полная посадка. Прошу вас, давайте начнем примерку.

Анна медленно поднялась с кресла. Кровь отхлынула от ее лица, а затем ударила в виски обжигающей волной унижения.

Сорок второй. Тридцать седьмой. Он знал даже размер ее обуви! Этот человек препарировал ее жизнь до последнего сантиметра, словно составлял техническую спецификацию на купленное оборудование.

Она сделала пять быстрых шагов и встала прямо перед хромированными рейлами, раскинув руки в стороны:

— Убирайтесь, — ее голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Немедленно заберите все это и уносите обратно! Я не стану ничего мерить!

Элеонора растерянно моргнула, переглянувшись с молчаливыми охранниками:

— Но, Анна Дмитриевна, это прямое распоряжение Богдана Сергеевича... Все ткани натуральные — кашемир, кади, шелк Mulberry, ручная работа...

— Мне плевать, чье это распоряжение! — Анна задыхалась, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Я наемный сотрудник холдинга! Личный помощник! А не содержанка, которую одевают за чужой счет! Я не приму от Смолина ни одной нитки, вы слышите меня?! Ни единой тряпки!

— Продолжай, Левина. Твои вокальные данные делают это утро значительно бодрее.

Глухой, бархатистый баритон прозвучал из галереи, ведущей в библиотеку.

Анна резко обернулась.

Смолин шел к ней неторопливой, вальяжной походкой хозяина. На нем была безупречно отглаженная черная хлопковая сорочка, верхние пуговицы которой были расстегнуты, обнажая бронзовую шею, а рукава закатаны до локтей. На его предплечьях бугрились сухие вены, а на левой руке белели полосы ожогового шрама. На ногах были мягкие замшевые лоферы.

Но взгляд Анны приковало к его рукам.

В левой руке Смолин небрежно сжимал серый комок ткани — ее запасную синтетическую блузку из дешевого масс-маркета и тонкий офисный жакет, которые она прошлой ночью привезла в спортивной сумке из ее съемной квартиры на Дубровке.

— Отдайте, — Анна сделала шаг к нему, вытягивая руку. — Это мои личные вещи!

Смолин даже не взглянул на нее.

Он подошел к огромному каминному порталу из грубо обработанного базальта, где с ночи мерцали крупные березовые угли. Носком лофера он отодвинул ажурную чугунную решетку, перехватил блузку и жакет и одним плавным, небрежным движением швырнул их прямо в раскаленное жерло.

Дешевый полиэстер коснулся углей.

Секунда — и ткань зашипела, скукожилась и вспыхнула ядовитым сине-желтым пламенем. По холлу пополз едкий, химический запах горящей синтетики. Огонь жадно сожрал тонкие пуговицы, пожрал швы и за несколько мгновений обратил ее запасной офисный комплект в горсть черного жирного пепла.

— Что вы делаете?! — крикнула Анна, бросившись к камину, но Смолин выставил широкую ладонь, уперевшись ей в плечо и отталкивая назад. — Вы с ума сошли?! Это были мои вещи! Я купила их на первую зарплату, когда устроилась в холдинг!

— Значит, самое время с ними попрощаться. — Смолин удержал ее за плечо, пока край жакета оседал в угли. Анна перестала вырываться и посмотрела на его руку. — Твое нищенское прошлое сгорело, Анна. Вместе с твоей съемной квартирой на Дубровке и твоими иллюзиями о независимости. Женщина, которая делит со мной дом и сидит за моим столом, не будет ходить в синтетическом тряпье с китайских распродаж.

— Я не ваша женщина! — выкрикнула она ему в лицо.

Смолин не ответил. Он молча повернулся к рейлу, скользнул взглядом по ряду чехлов, расстегнул одну из молний и резким движением сорвал с плечиков платье.

Тяжелый, струящийся шелк цвета темного дымчатого изумруда водопадом стек по его пальцам. Неглубокий округлый вырез, длинные узкие рукава и мягкие косые драпировки, рассчитанные на то, чтобы безупречно обрисовать фигуру.

Смолин схватил Анну за запястье. Его пальцы сомкнулись вокруг ее тонкой кости подобно стальному кандалу.

— Пустите! — дернулась она, но он даже не напрягся.

Одним слитным движением он увлек ее через холл к зеркальной гардеробной комнате, толкнул дверь и буквально втолкнул Анну внутрь.

Помещение было со всех четырех сторон зашито ростовыми зеркалами с мягкой теплой подсветкой по периметру. В центре стоял широкий кожаный пуф цвета графита.

Смолин бросил изумрудное платье на пуф и шагнул к выходу, положив ладонь на дверную ручку.

— У тебя ровно пять минут, Левина, — его голос понизился до глухого, вибрирующего рыка. — Либо ты снимаешь свою вчерашнюю мятую юбку и надеваешь этот шелк сама. Либо я беру охотничий нож, разрезаю твою одежду на лоскуты и натягиваю это платье на тебя собственными руками. И уверяю тебя, Анна, второй сценарий доставит мне неизмеримо большее удовольствие.

— Вы зверь... — прошептала она, прижимая кулаки к пылающей груди.

— Я хозяин в этом доме, — отрезал он. — Время пошло.

Дверь захлопнулась с тяжелым глухим щелчком магнитного замка.

Анна осталась одна посреди бесконечной анфилады собственных испуганных отражений. Ее била крупная, непрекращающаяся дрожь. Она посмотрела на свои руки: пальцы тряслись так, что расстегнуть верхнюю перламутровую пуговицу помятой белой блузки удалось лишь с третьей попытки.

Она знала: он не блефует. Смолин сделает ровно то, чем угрожал. Он войдет сюда и сорвет с нее одежду, не моргнув глазом.

Давясь слезами бессильного стыда, Анна сбросила блузку на пол. Расстегнула молнию на юбке-карандаше, позволив плотной ткани соскользнуть к щиколоткам. Оставшись в одном простом белье и чулках, она на миг закрыла глаза, глубоко вдыхая прохладный воздух гардеробной.

Затем протянула руку к пуфу и взяла изумрудное платье.

Шелк оказался невероятно тяжелым, прохладным и ласковым. Он скользнул по ее плечам, струясь вниз, словно чистая родниковая вода. Ткань мгновенно приняла форму ее тела: обняла узкую талию, плавно очертила округлые бедра и мягко подчеркнула высокую девичью грудь, оставив открытой ложбинку между ключицами.

Платье село так, будто его шили лучшие портные Парижа по индивидуальному слепку ее фигуры.

Щелкнул замок. Дверь распахнулась без предупреждения.

На пороге возник Смолин.

Анна инстинктивно скрестила руки на груди, но тут же заставила себя опустить их по швам и вскинуть подбородок.

Богдан замер на пороге.

В воздухе гардеробной воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Слышно было лишь, как за вентиляционной решеткой мерно шелестит воздух.

Штормовые серые глаза мужчины потемнели, зрачки расширились почти на всю радужку, затапливая взгляд тяжелой, голодной тьмой. Его дыхание стало глубже и медленнее. Он не просто смотрел — он раздевал ее этим взглядом, ощупывая каждую линию: контраст холодного изумрудного шелка с ее алебастровой кожей, водопад пепельно-русых локонов, рассыпавшихся по плечам, тонкие щиколотки и горящие диким огнем синие глаза.

— Черт бы тебя побрал, Левина, — хрипло выдохнул он сквозь зубы.

Смолин переступил порог и прикрыл за собой дверь.

Его шаги были неторопливыми, но в каждом движении сквозила подавляющая, собственническая уверенность. Он подошел к ней со спины, остановившись так близко, что Анна почувствовала кожей исходящий от его тела сухой жар. В зеркале напротив отразилась их пара: хрупкая, замершая в шелке девушка и нависающий над ней темный монолит широкоплечего мужчины.

Из правого кармана сорочки Смолин достал плоский прямоугольный футляр, обтянутый черным королевским бархатом.

Металлический щелчок пружины — крышка откинулась назад.

На белоснежном атласном ложе покоилось ювелирное чудо. Крупная, идеальной огранки капля темно-синего бирманского сапфира чистейшей воды, оправленная в ледяное белое золото и усыпанная по контуру микроскопическими бриллиантами. Камень висел на тончайшей платиновой цепочке якорного плетения. Он был полон внутреннего холодного огня, глубинного и бездонного, словно океанская впадина.

— Смотри в зеркало, — глухо скомандовал Смолин.

— Богдан Сергеевич, я не приму таких драгоценностей...

— Замолчи, Анна.

Его огромные, горячие ладони легли ей на плечи. Кожа под шелком вспыхнула от этого простого прикосновения. Смолин медленно провел пальцами вверх, забирая копну ее пепельных волос, и осторожно перебросил их через ее правое плечо, полностью обнажая тонкую шею и трогательную ямочку у основания черепа.

Его пальцы случайно скользнули по чувствительной коже ее затылка.

Анну прошило такой острой, сокрушительной электрической судорогой, что она судорожно втянула воздух сквозь сжатые зубы. Колени предательски дрогнули. Тело, вопреки ее воле и рассудку, предательски отозвалось на это интимное касание: по позвоночнику пробежала волна мурашек, а соски под тонким шелком натянулись до боли.

Смолин заметил эту реакцию в зеркале. Его губы дрогнули в темной, торжествующей полуулыбке.

Он развернул платиновую цепочку, поднес ее к ее шее. Тонкие металлические звенья легли на кожу ледяной нитью. Раздался тихий щелчок скрытого замка-карабина.

Тяжелая капля сапфира соскользнула вниз по шее и легла точно в ложбинку между ключицами, прижавшись к обнаженной полоске кожи над вырезом платья.

Холодный камень мгновенно начал напитываться жаром ее тела. Синий кристалл полыхнул сапфировыми искрами в свете ламп.

Смолин не убрал рук. Он положил тяжелые ладони на ее плечи, сжимая их с властной, неодолимой силой, и медленно наклонился вперед.

Его лицо оказалось возле самого ее уха. Анна почувствовала на своей щеке обжигающее дыхание, пропитанное табаком, мятой и звериной уверенностью. Его губы почти коснулись нежной кожи мочки:

— Цвет твоих глаз, Аня, — его шепот вибрировал в ее черепе, заставляя кровь пульсировать в венах с удвоенной силой. — Твой персональный знак. Мой знак на твоем теле. Чтобы в этом городе каждый последний ублюдок знал, кому ты принадлежишь, еще до того, как откроет пасть.

Глава 7

Анна замерла, глядя в зеркало.

Она видела роскошную, ослепительную женщину в изумрудном шелке с королевским сапфиром на груди. Но для нее этот камень был не украшением.

Это был ошейник. Драгоценный, платиновый ошейник послушания, замкнутый на ее шее рукой безжалостного хозяина.

* * *

К половине третьего дня осенний дождь за панорамным фасадом особняка превратился в глухую водяную завесу. Вековые сосны качались под порывами ветра, с глухим стуком ударяя тяжелыми ветвями по козырькам террасы.

Анна стояла в гостиной у панорамного стекла. Изумрудный шелк платья мягко облегал ее тело, а тяжелый сапфир на груди жег кожу напоминанием о том, кому теперь принадлежит каждая минута ее существования.

Внезапно на гранитном острове кухни ожил широкий экран защищенного планшета.

Раздался характерный мелодичный перелив спутникового соединения. На черном стекле дисплея замигал индикатор входящего видеовызова с гербом Швейцарии: «Цюрих. Кардиологический центр клиники Хирсланден».

Сердце Анны заколотилось в горле с бешеной частотой.

Она сорвалась с места и подбежала к острову. Дрожащим пальцем провела по клавише приема.

Экран развернулся во всю ширину.

Перед глазами Анны возникла залитая мягким солнцем палата. За окном виднелись лазурная гладь Цюрихского озера и заснеженные вершины Альп. А на функциональной медицинской кровати в центре комнаты сидела Полина.

У Анны перехватило дыхание, ладонь сама взлетела ко рту, сдерживая стон.

Исчезла страшная, пепельная синева под глазами сестры. Больше не было маски аппарата искусственной вентиляции легких, не было свиста в бронхах. Тонкие волосы аккуратно заплетены в косы, бледные щеки тронул живой персиковый румянец, к запястью крепился лишь компактный датчик пульса.

Рядом стоял седовласый мужчина в безупречном белом халате — профессор Вайсберг, мировая легенда интервенционной кардиологии.

— Анечка! — раздался из динамиков звонкий голос Полины, от которого у Анны дрогнули колени. — Анечка, ты меня видишь?!

— Полинка... — выдохнула Анна, и по ее щекам мгновенно покатились горячие слезы облегчения. — Господи... родная моя...

— Аня, нас встретили прямо у трапа самолета! Там был настоящий летающий госпиталь, врачи все время держали меня за руку! А здесь как в сказке, из окна видно горы! Профессор Вайсберг сказал, что операция в четверг! Мне сделают микропрокол в бедре и поставят новейший клапан! Богдан Сергеевич прислал бригаду врачей, оплатил все на год вперед! Аня, он настоящий волшебник, передай ему спасибо!

Профессор Вайсберг мягко улыбнулся и наклонился к камере:

— Добрый день, мисс Левина. Ваша сестра перенесла перелет превосходно. Отек легких полностью купирован еще на борту. Показатели стабильны, риска для жизни нет. В четверг выполним транскатетерную имплантацию. Все счета господина Смолина акцептованы банком в полном объеме, предоплата покрывает операцию и полугодовую реабилитацию. Вы можете быть абсолютно спокойны.

Анна судорожно кивала, размазывая слезы и натягивая на лицо улыбку:

— Спасибо вам, профессор... огромное спасибо. Полинка, слушайся докторов, пожалуйста. Я прилечу сразу, как только сдам ключевой отчет по проекту. Люблю тебя больше жизни.

— И я тебя люблю, Анечка!

Экран мягко погас. Связь отключилась.

Анна отошла от острова к дивану и медленно сползла на полированный мрамор, закрыла лицо обеими ладонями и зашлась в беззвучных рыданиях.

Это была разрывающая душу смесь чувств: дикое счастье от того, что сестра спасена, и леденящее осознание цены. Ее свобода, гордость, тело и душа теперь заложены человеку, который мог одним словом даровать жизнь или отнять ее.

В трех шагах у окна стоял Смолин. Он слышал каждое слово, видел сияющие глаза девочки и теперь молча смотрел сверху вниз на содрогающуюся от слез Анну. В глубине серых глаз на мгновение мелькнуло что-то тяжелое, бережное, но тут же скрылось за привычной броней ледяного превосходства.

Тишину разорвали чеканные шаги армейских ботинок.

В холл вошел начальник службы безопасности Тарасов. Он поставил перед собой исполинскую плетеную корзину, в которой полыхала гигантская охапка из ста темно-алых роз редкого сорта «Ред Наоми». Терпкий сладковатый аромат заполнил комнату. Поверх цветов лежал кремовый конверт с золотым вензелем.

Смолин медленно повернулся к нему. Взгляд мгновенно стал колючим:

— Что это, Тарасов?

— Доставка на внешний КПП, Богдан Сергеевич. Отправление строго на имя Левиной Анны Дмитриевны лично в руки. Курьера задержали и допросили: наемный посыльный из приложения. Но на конверте личный вензель.

Лицо Смолина превратилось в каменную маску хищника, почуявшего чужака. Желваки на скулах заходили с глухим скрежетом. Он шагнул вперед и вырвал конверт.

Анна замерла на полу. Она узнала переплетенные золотые буквы «В» и «К». Вадим Коршунов.

Смолин вскрыл конверт, извлекая карточку. Взгляд скользнул по строкам, написанным размашистым почерком:

«Анечка, я знаю, что этот психопат держит тебя силой в своем особняке. Не бойся его звериных замашек. Скажи только одно слово — и мои люди заберут тебя из его берлоги, а Смолин отправится под следствие за похищение и вымогательство. Твой Вадим».

Тишина стала абсолютной, звенящей.

Костяшки пальцев Смолина побелели, сминая карточку в комок. В его глазах вспыхнуло такое первобытное, кровавое бешенство, что у Анны волосы на затылке встали дыбом.