Двойная ставка босса

Рядом с открытой водительской дверью застыл начальник службы безопасности Глеб Тарасов — невозмутимый мужчина сорока двух лет, коренастый, с лицом из дубленой кожи и внимательными, немигающими глазами бывшего офицера армейского спецназа.

Смолин слегка ослабил хватку, отпуская локоть Анны, и сделал шаг к Тарасову:

— Деньги ушли?

— Так точно, Богдан Сергеевич. — Тарасов развернул к нему экран с подтверждением перевода. — Два миллиона на спецсчет кардиореанимации Пятнадцатой упали три минуты назад. Заведующий отделением подтвердил закупку «Левосимендана». Девочку стабилизируют. Заявка на санитарный борт во Внуково-3 акцептована немецкой стороной. Вылет из Цюриха через час, посадка в Москве в шесть сорок утра.

Анна судорожно перевела дух. Слова Тарасова упали на сердце каплями целебного бальзама. Значит, не обманул. Полина будет жить.

Пока Смолин уточнял у начальника охраны детали по дипломатическому коридору для немецких врачей, Анну обожгла внезапная, отчаянная мысль.

Она стояла в двух шагах за спиной Богдана. Ее пальцы лихорадочно нырнули в кожаную сумочку на плече, нащупывая знакомый холодный корпус старенького смартфона.

Коршунов.

Ей нужно было услышать его голос. Понять, зачем он это сделал. Если Вадим хотя бы косвенно признает в разговоре, что брал ее токен, если она успеет нажать кнопку диктофона — у нее появится хоть какой-то рычаг! Хоть крошечный шанс доказать свою невиновность и сбросить это чудовищное ярмо добровольного рабства!

Анна прикрыла экран ладонью, разблокировала дисплей и быстро нажала на контакт в недавних вызовах: «Вадим Коршунов».

Она поднесла телефон к уху, затаив дыхание.

В динамике успел раздаться лишь один короткий щелчок коммутации.

В следующее мгновение воздух вокруг нее взорвался.

Тяжелая, как кузнечный молот, ладонь Смолина обрушилась на ее запястье. Пальцы мужчины сжались с такой сокрушительной силой, что кости предплечья затрещали. От резкой боли Анна вскрикнула, ее пальцы разжались сами собой.

Смолин выдернул смартфон из ее руки.

Его взгляд упал на светящийся экран, где крупными белыми буквами пульсировало имя директора инвестиций: «Вадим Коршунов... Вызов...»

Анна никогда в жизни не видела такого выражения лица.

Черты Богдана исказились первобытной, звериной яростью. Скулы побелели, в глазах взметнулось такое бешеное пламя ревности, что ей показалось, будто земля под ногами уходит вниз.

— Коршунову? — его голос сорвался на низкий, хриплый рык. — Ты звонишь Коршунову?! Решила побежать к своему любовнику прямо у меня на глазах?!

— Пустите! Это не то, о чем вы думаете! — закричала Анна, пытаясь вырвать руку. — Я хотела спросить про токен! Я хотела...

Смолин даже не стал ее слушать.

Его движения были быстрыми, расчетливыми и беспощадными. Ногтем большого пальца он с силой поддел тонкий пластиковый лоток, вытряхнул крошечную сим-карту на свою широкую ладонь и одним движением ногтя переломил ее пополам. Сухой щелчок сломанного чипа эхом разнесся по паркингу.

Затем Богдан поднял руку и с чудовищной силой швырнул сам смартфон в железобетонную опору.

Удар был такой силы, что аппарат буквально взорвался. Каленое стекло экрана разлетелось на тысячи сверкающих брызг, пластиковый корпус треснул пополам, литиевый аккумулятор с шипением отлетел в сторону, засыпая мокрый асфальт черными осколками микросхем прямо под колеса внедорожника.

— Нет! — закричала Анна, и этот крик был полон подлинного отчаяния.

Она рванулась вперед, пытаясь упасть на колени и собрать хоть что-то, но Смолин перехватил ее обеими руками за талию.

Одним мощным рывком он оторвал ее от земли, словно пушинку, развернул на сто восемьдесят градусов и с размаху впечатал спиной в бронированный борт внедорожника.

Металл кузова глухо загудел от удара.

Богдан навалился на нее всем телом, блокируя любые движения. Его бедра вдавили ее ноги в дверцу, а грудь прижала хрупкое тело Анны так, что она почувствовала бешеный ритм его сердца.

Его лицо опустилось к ее виску. Горячее дыхание мужчины обжигало кожу.

— Слушай меня сюда, Левина, — зарычал он ей прямо в ухо, и от вибрации его баритона у нее заныло все тело. — Твоя прежняя жизнь сдохла полчаса назад в моем кабинете. В твоем новом мире нет никакого Коршунова. Нет никаких бывших, никаких ухажеров, никаких подруг. Ни одна живая душа не имеет права звонить тебе, писать тебе или смотреть на тебя. Ты принадлежишь мне. Каждый твой вздох, каждая мысль в твоей голове, каждый сантиметр этого тела. Если я еще хоть раз увижу или услышу, что ты смотришь в сторону другого мужика — я сотру его в пыль. А тебя запру в подвале так глубоко, что ты забудешь, как выглядит дневной свет. Ты поняла меня?!

Анна тяжело дышала, глядя в его дикие, горящие глаза. Страх боролся в ней с невероятной, унизительной дрожью, вспыхнувшей в глубине живота от его чудовищной близости.

— Вы сумасшедший... — выдохнула она сквозь стиснутые зубы. — Вы больной ублюдок... Там были фотографии моей матери! Все ее живые фотографии, не эти два постановочных снимка в рамках! Там были все контакты врачей Полины!

Лицо Смолина на мгновение дрогнуло, в глазах мелькнула едва заметная тень, но он тут же заковал черты в привычную ледяную броню.

Он медленно опустил руки, выпуская ее из тисков, но не отступая ни на сантиметр.

— Контакты врачей есть у Тарасова. А мать ты должна помнить сердцем, а не на разбитом экране дешевого китайского хлама, — отчеканил он, распахнул заднюю дверь внедорожника и кивнул на просторный кожаный салон: — Садись.

Глава 4

Анна, прижимая дрожащие руки к груди, забралась на высокое сиденье.

Дверь с глухим бронированным стуком захлопнулась.

Смолин сел рядом. Салон Escalade был царством роскоши: темно-коричневая полуанилиновая кожа, вставки из матового дуба, мягкая янтарная подсветка контуров.

— На Дубровку, — бросил Богдан Тарасову, севшему за руль.

Внедорожник мягко тронулся с места, вынырнул из чрева подземного паркинга и понесся по пустым, омытым дождем набережным ночной Москвы.

Дорога заняла меньше двадцати минут.

У обшарпанной панельной девятиэтажки на Дубровке Смолин не стал выходить из машины. Он повернулся к Анне:

— У тебя пятнадцать минут. Тарасов поднимается с тобой. Берешь только самое необходимое: документы, медицинские карты сестры, одежду на первое время. К домашнему компьютеру не прикасаться. Если попытаешься задержаться хоть на минуту — Тарасов вынесет тебя на плече. Время пошло.

Анна не стала спорить.

Под молчаливым, тяжелым конвоем начальника СБ она взбежала по оплеванной лестнице на третий этаж, дрожащими пальцами открыла замок своей маленькой однушки.

Здесь всё пахло привычной, бедной, но теплой жизнью: сушеной лавандой, дешевым ромашковым чаем, крахмальными занавесками и детскими лекарствами Полины.

Анна метнулась по комнате. Вытащила из шкафа старую спортивную сумку. Положила туда свой паспорт, свидетельство о рождении сестры, три пухлые папки с результатами УЗИ сердца, коронарографий и выписок из Бакулевки, упаковку лекарств Полины. Забросила смену белья, запасную синтетическую блузку и офисный жакет, две простые хлопковые футболки и свой любимый серый шерстяной кардиган крупной вязки.

Она остановилась перед комодом. В деревянной рамке стояла фотография: улыбающиеся родители на даче за год до той страшной аварии на трассе.

Анна протянула руку, коснулась холодного стекла пальцами. Слезы снова обожгли глаза.

— Время, Анна Дмитриевна, — негромко, но непреклонно произнес от порога Тарасов.

Она зажмурилась, сунула рамку в сумку между вещами, застегнула молнию и вышла из квартиры.

Когда она вернулась в салон внедорожника, Смолин даже не поднял взгляда от экрана своего планшета, изучая финансовые сводки азиатских рынков.

Машина тронулась, выруливая на Третье транспортное кольцо.

Анна сидела, прижавшись плечом к холодному стеклу двери, обнимая свою сумку как единственный осколок прежнего мира.

Вдруг на ее колени упала плоская тяжелая коробка из черного матового карбона.

Анна вздрогнула, посмотрев на Богдана.

— Открой, — бросил он, не поворачивая головы.

Она медленно сняла крышку. На черном бархатном ложементе лежал монолитный смартфон из темно-серого шлифованного титана. Ни яблока, ни логотипов — абсолютно чистый, холодный металл с узким матовым экраном.

— Защищенная спутниковая связь, — отчеканил Смолин. — Два номера: мой и Тарасова. Никаких соцсетей и посторонних звонков. Встроен автономный GPS-маяк. Если устройство отключится дольше трех минут — группа перехвата блокирует периметр.

Анна провела кончиками пальцев по ледяному металлу корпуса.

— Вы превратили мою жизнь в тюрьму.

Смолин медленно повернул голову. Его штормовые глаза в полумраке салона блеснули холодным серебром:

— Я спас жизнь твоей сестре, Анна. А тюрьму для себя ты выбрала сама, когда поставила свою подпись под финансовым крахом моего холдинга. Добро пожаловать в новую реальность.

* * *

Около двух часов ночи тяжелый внедорожник свернул с освещенного скоростного шоссе на узкую частную трассу, уходящую вглубь векового соснового массива на Рублево-Успенском направлении.

Огромные корабельные сосны обступали частную дорогу с обеих сторон, смыкая мохнатые лапы высоко над крышей автомобиля. В свете лазерных фар капли дождя казались серебряными стрелами.

Машина сбавила ход перед монументальным пятиметровым забором из дикого серого гранита. Чугунные ворота с гербовым барельефом в виде волчьего профиля бесшумно разошлись в стороны, пропуская кортеж на закрытую территорию, и тут же сошлись обратно с глухим металлическим лязгом.

Анна посмотрела в окно.

Пять гектаров глухого реликтового леса. Анна искала взглядом хотя бы одно чужое окно. Светильники вдоль дорожки выхватывали из темноты сосновые стволы; за ними сгущалась такая же непроглядная чаща.

Отсюда невозможно было сбежать. Даже если бы ей удалось перелезть через гранитную стену, до ближайшего населенного пункта тянулись километры глухого охраняемого леса с тепловизорами и патрулями.

Внедорожник мягко затормозил у широкой гранитной террасы главного особняка.

Дом Смолина был воплощением суровой, монументальной архитектуры: три уровня монолитного черного сланца, термообработанного ясеня и бронированного стекла. Он не походил на помпезные замки рублевских нуворишей — это была неприступная, хищная цитадель, идеально вписанная в дикую природу.

Смолин первым вышел из салона. Морозный сосновый воздух, напоенный смолой, мокрой хвоей и чистейшим озоном, мгновенно хлынул в открытую дверь.

Богдан протянул руку в салон, перехватил Анну за запястье и помог спуститься на гранитные плиты. Он не стал отдавать ее сумку охране: взяв старую спортивную сумку из рук Тарасова, Смолин небрежно закинул ее на собственное плечо.

— Отдыхай, Глеб. До утра свободен, — бросил он начальнику СБ.

— Доброй ночи, Богдан Сергеевич. Анна Дмитриевна, — сдержанно кивнул Тарасов и остался у машины.

Смолин повел Анну к массивному порталу главного входа. Створка из черненого дуба и стали открылась по биометрическому датчику ладони.

Внутри резиденции царила звенящая, гулкая тишина.

Двусветный холл с потолками в семь метров и полом из полированного черного мрамора подавлял размахом. Абсолютный минимализм: строгие консоли из темного металла, открытый камин с вулканическим камнем и ни малейшего следа уюта или прислуги. Дом казался вымершим, принадлежащим исключительно одному хищнику.

Смолин не стал задерживаться внизу. Он молча направился к парящей винтовой лестнице со ступенями из черного камня и стеклянными ограждениями.

Анна шла за ним, стараясь не отставать. Ее каблуки гулко цокали по мрамору, выбивая тревожный ритм. Усталость навалилась свинцовой тяжестью: веки слипались, тело ныло от пережитого шока, но адреналин продолжал жечь вены, не давая расслабиться ни на секунду.

Они поднялись на второй этаж. Длинный коридор был зашит матовыми панелями из американского ореха. В полумраке горели только напольные световые полосы.

Богдан дошел до самого конца левого крыла, толкнул тяжелую дверь и отступил в сторону, пропуская ее вперед:

— Твоя комната.

Анна переступила порог и замерла.

Гостевая спальня была огромной — не меньше шестидесяти квадратных метров. Пол устилал толстый графитовый ковер с высоким ворсом, полностью поглощавший любые звуки. В центре на низком подиуме стояла гигантская кровать King Size, застеленная тяжелым темно-серым сатином. Напротив кровати всю стену занимало панорамное остекление в пол: во тьме за стеклом мерно раскачивались под порывами осеннего ветра вершины вековых сосен, а по триплексу струились бесконечные потоки дождя.

В глубине комнаты виднелись две двери: одна вела в просторную гардеробную, вторая — в ванную комнату, откуда сквозь матовое стекло проглядывали очертания отдельно стоящей чаши из темного литьевого камня.

Смолин прошел внутрь, бросил ее сумку на кожаную банкетку в изножье кровати.

— Постельное белье свежее. Вода, полотенца, средства гигиены — всё в ванной. Утром курьер доставит базовый гардероб твоего размера. Выспись, Левина. Твоя бледность меня раздражает.

Он развернулся и направился к выходу.

В груди Анны шевельнулась острая, отчаянная надежда. Запереться. Просто закрыть дверь, повернуть ключ, упасть на этот чертов сатин и разрыдаться, выплакать весь ужас этой ночи, спрятаться от его тяжелого, раздевающего взгляда!

Едва Смолин перешагнул порог коридора, Анна бросилась к двери.

Она схватилась за массивную латунную ручку, захлопнула тяжелое полотно и опустила пальцы к замку, пытаясь нащупать поворотный фиксатор.

Ее пальцы скользнули по холодному, абсолютно гладкому металлу накладки.

Анна похолодела.

Она опустила глаза. Поворотный флажок защелки был грубо срезан под корень. А замочная скважина под ручкой оказалась наглухо залита застывшим свинцовым сплавом — серая металлическая пробка была зашлифована вровень с декоративной планкой.

Анна еще раз провела ногтем по спиленному флажку. Ноготь зацепился за заусенец. Она прижала дверь плечом, словно собственного веса хватило бы вместо уничтоженного замка.

Сердце Анны пропустило удар и заколотилось в горле с новой силой.

Она толкнула дверь от себя, распахивая ее настежь.

Смолин не ушел.

Он стоял прямо в коридоре, прислонившись широким плечом к косяку ее двери. Руки скрещены на мощной груди, темные волосы слегка растрепаны, а на губах блуждает ленивая, издевательская полуулыбка.

Он ждал этого. Он точно знал, что она сделает в первую же секунду.

— Ищешь задвижку, Анна? — негромко спросил он. Его низкий баритон эхом прокатился по пустому коридору.

— Вы... вы сняли замок? — ее голос сорвался на шепот, в котором звенела неприкрытая паника. — Вы намеренно уничтожили замок в моей спальне?!

Смолин медленно выпрямился во весь свой пугающий рост и сделал один шаг вперед, переступая границу ее комнаты.

Анна невольно отступила назад, вжимаясь пальцами в край открытой двери.

— В этом доме нет запертых дверей, Левина. И никогда не будет. Твое тело, сон и безопасность принадлежат мне. Ты отрабатываешь долг в восемьдесят миллионов евро.

— Я имею право на элементарную неприкосновенность! — задохнулась Анна, и слезы бессильной ярости обожгли ее веки. — Я женщина! Я не могу спать в комнате, куда в любую секунду может войти мужчина!

Богдан шагнул еще ближе. Теперь он стоял так близко, что тепло его тела снова окутало ее, заставляя замолчать.

Он медленно поднял руку и коснулся тыльной стороной пальцев ее пылающей щеки. Прикосновение было неожиданно бережным, почти ласковым, но от этого контраста у Анны перехватило дыхание, а по спине пробежала стая ледяных мурашек.

— Моя спальня напротив, — тихо сказал Смолин, и глаза его потемнели. — Пять метров по прямой. Если ночью захочешь пить — убедись, что одета плотнее воздуха. Иначе я решу, что ты пришла сама. И до утра из моей постели ты не выйдешь.

Анна замерла, не смея пошевелиться под его обжигающим взглядом. Воздух в легких превратился в раскаленное стекло.

Смолин убрал руку с ее щеки, взялся за край дубовой двери и потянул ее на себя.

Он не стал захлопывать ее.

Дверь мягко прикрылась, но остановилась, оставив темный вертикальный зазор шириной в ладонь.

— Спи, Анна. Завтра в восемь утра ты выходишь на службу.

Его шаги неторопливо удалились по коридору.

Анна осталась стоять посреди огромной спальни. Ноги подкосились, и она медленно опустилась на колени прямо на мягкий ворс графитового ковра.

Она сбросила тесные туфли-лодочки, подогнула под себя озябшие пальцы. В комнате было тепло, но ее колотила крупная, неудержимая дрожь.

Она повернула голову к панорамному окну: там, за толстым стеклом, яростно хлестал осенний дождь, а могучие сосны гнулись под порывами штормового ветра. Ни огней города, ни гудков машин — только дикая глушь загородного поместья.

Золотая клетка захлопнулась.

Анна перевела взгляд на щель приоткрытой двери.

В темноте коридора раздался отчетливый, металлический щелчок кремневого колесика зажигалки Zippo.

На одну короткую секунду вспыхнувший желтый язычок пламени выхватил из мрака хищный силуэт Смолина: прямой разворот плеч, резкий профиль с жестким подбородком и сигарета, зажатая в зубах.

Огонек погас, сменившись тлеющей рубиновой точкой.

Он не ушел спать. Он стоял там, во тьме ночного коридора, охраняя свою пленницу и вглядываясь в щель ее спальни.

Анна прижала ледяные ладони к пылающему лицу, чувствуя, как в груди вместе с диким ужасом разгорается темное, опасное пламя, которому у нее больше не было сил сопротивляться.

Глава 5

Серый жемчужный рассвет просачивался сквозь кроны вековых сосен медленно, словно нехотя. Огромные панорамные окна гостевой спальни на втором этаже выходили в глухую лесную чащу, где клочья тумана висели на колючих лапах деревьев.

Анна открыла глаза от резкого холода, стянувшего пальцы ног.

Она лежала поверх широкого покрывала на исполинской кровати, не раздеваясь. Вчерашняя офисная блузка из кремового шелка измялась на спине и локтях, жесткий пояс юбки-карандаша давил на ребра, а капроновые чулки покрылись паутиной затяжек. В висках ворочалась тяжелая глухая боль.

Сознание мгновенно собрало осколки вчерашней ночи.

23:46. Пятьдесят восьмой этаж башни «Смолин Сити». Алый баннер ошибки CRC32 на изогнутом мониторе. Сорванный международный контракт на восемьдесят миллионов евро. Разбитый в крошку смартфон на мокром бетоне подземного паркинга. И Смолин — возвышающийся над ней, пахнущий ледяным дождем, кедром и горьким табаком, заставивший ее дрожащую руку подписать кабальное соглашение о личном подчинении.

Анна резко села. Позвоночник отозвался ломотой.

Она повернула голову к двери.

Массивное полотно из мореного дуба оставалось приоткрытым на ширину ладони — так, как оставил его ночью хозяин дома. Анна спустила босые ноги на графитовый ковер и подошла ближе. Взгляд опустился к ручке: поворотный флажок замка был грубо срезан под корень, а отверстие скважины залито зашлифованным до блеска свинцовым сплавом.

Анна оставила дверь как была. За ночь обида стала тяжелее страха: даже утром ей приходилось одеваться с оглядкой на этот проем.

На тумбе из черного оникса лежал служебный коммуникатор — матовый брусок из авиационного титана. Анна нажала клавишу. Экран вспыхнул, отобразив всего два номера: «Смолин» и «Тарасов». Она попробовала набрать больницу вручную. Аппарат вернул ее к двум разрешенным контактам. Она даже не могла узнать, пережила ли эту ночь семнадцатилетняя Полина, задыхавшаяся в реанимации пятнадцатой городской больницы.

Стиснув зубы, Анна загнала страх вглубь. Если она сломается сейчас, этот хищник сожрет ее без остатка.

Она умылась ледяной водой в мраморной ванной, пригладила пепельно-русые волосы и расправила помятую ткань блузки. Она не содержанка. Она личный референт высшей категории. Смолин сам заявил, что она должна отработать сорванный контракт. Значит, она заставит его играть по правилам: потребует серверные логи, терминал и аудит.

Анна толкнула дубовую дверь и вышла в коридор.

Напротив зевала распахнутая спальня хозяина — широкая кровать с черным бельем была нетронута. Анна направилась к лестнице. Спускаясь по черным полированным ступеням в двусветный холл первого этажа, она уловила мерные звуки: ровное гудение вентиляции, щелчки индукционной плиты и сочный треск электрической кофемолки.

А затем на нее накатила густая волна запахов.

Свежесмолотая гватемальская арабика с оттенком горького шоколада, разогретое оливковое масло, пряный шпинат, вяленые томаты и морская соль. Желудок Анны, пустой со вчерашнего полудня, болезненно свело.

Она замерла у подножия лестницы.

Огромная кухня-столовая отделялась от холла пятиметровым островом из матового черного гранита. У плиты спиной к залу стоял мужчина.

У Анны перехватило дыхание.

Это был Смолин. Но не в привычном глухом итальянском костюме-тройке Brioni.

На нем были только свободные темно-серые спортивные брюки, державшиеся на узких бедрах. Ни сорочки. Ни обуви — широкие босые ступни стояли прямо на полированном полу.

Его фигура подавляла литой, пугающей мощью. Огромные плечи, рельефные бугры широчайших мышц спины, мощная шея. Но главное — поперек всей левой лопатки, огибая ребра и уходя вниз к поясу, тянулся чудовищный белесый след старого ожога — грубая, бугристая ткань, оставленная беспощадным пламенем. Шрам не портил его; он делал его опасным зверем, прошедшим сквозь пекло.

Смолин деревянной лопаткой перевернул на сковороде золотистый пышный омлет.

Анна не шелохнулась, но он заговорил, даже не поворачивая головы:

— Доброе утро, Левина. Налюбовалась? Или тебе требуется пара минут для служебного отчета о моих физических параметрах?

Его низкий баритон вибрировал в воздухе.

Кровь бросилась Анне в лицо. Она расправила плечи:

— Я спустилась не любоваться вами, Богдан Сергеевич. Я требую рабочее место. Терминал с доступом к корпоративной сети и серверные логи по Франкфурту. Вы заявили, что я должна отработать долг, а не сидеть взаперти.

Смолин выключил плиту, снял с кофемашины две тяжелые чашки темного фарфора и не спеша развернулся.

Анна невольно сглотнула.

Спереди он был столь же сокрушителен: рельефные пластины груди, стальной пресс, темная полоска волос над поясом и тонкая царапина на чисто выбритой скуле. В штормовых серых глазах плескалась холодная насмешка.

Он пошел прямо на нее — мягко, пружинисто, неслышно.

Анна инстинктивно отступила назад. Шаг, другой — пока лопатки сквозь шелк не уперлись в ледяное стекло террасы. Бежать было некуда.

Смолин остановился вплотную, нависая над ней всей массой своего роста. Запах раскаленной кожи, кедра, черного перца и крепкого эспрессо заполнил легкие Анны, лишая воздуха. Он поставил обе чашки на подоконник у ее плеча и оперся рядом ладонью, отрезая выход.

Взгляд его скользнул по ее лицу, задержался на пересохших губах и опустился к шее, где судорожно бился пульс.

— Ты бледна как смерть, Аня, — произнес он хрипло. — Глаза запали, в коленях дрожь. Твоя отработка начнется тогда, когда я сочту тебя дееспособной. А сейчас — за стол.

— Это мое личное дело!

— Здесь нет ничего твоего личного, — отрезал он, и голос упал свинцовой тяжестью. — С момента подписи в кабинете твое тело, твое здоровье и твой распорядок принадлежат мне.

Его сухие, горячие пальцы жестко перехватили ее подбородок. Кожу обожгло жаром. Анна дернулась, но Смолин лишь зафиксировал хватку, заставляя смотреть в темную бездну своих зрачков:

— Пошла за стол, Анна. Живо.

Он отпустил ее, забрал чашки и отошел к острову, где уже стояла широкая тарелка: горячий омлет со шпинатом и козьим сыром, тосты и авокадо. Рядом лежала тяжелая серебряная вилка.

Анна осталась стоять у холодного стекла.

— Я не стану есть вашу еду, — процедила она сквозь зубы. — Я вам не любовница, чтобы принимать подачки с барского стола.

Смолин оперся ладонями о гранит и посмотрел на нее с ледяным прищуром:

— Любовница? Ты слишком самонадеянна, девочка. Любовницам я оплачиваю счета и меняю их, когда надоедают. А с тобой разговор особый.

Он достал из кармана брюк титановый телефон, нажал клавишу быстрого набора и поднес к уху. Щелкнуло соединение.

— Слушаю, Богдан Сергеевич, — раздался резкий голос Тарасова.

Смолин смотрел Анне прямо в глаза: