Приказ босса любить

Мирослава спустилась по широким ступеням на первый уровень пентхауса. В просторной кухне-гостиной царил утренний свет. Сквозь огромные панорамные стекла на северную сторону открывался захватывающий вид на ленту Москвы-реки, серебристые изгибы эстакад и плотную сетку высотных кварталов в синеватой дымке.

В воздухе плыл терпкий аромат свежесваренного эспрессо, теплого сливочного масла, жареного миндаля и свежего хлеба.

Посреди кухни монолитной скалой возвышался пятиметровый остров из черного лабрадорита с синими кристаллическими искрами. За ним, на высоком барном стуле из темной кожи, сидел Глеб.

Он уже сменил рубашку: теперь на нем был темно-синий трикотажный лонгслив, плотно обтягивавший его широкие плечи и мощную грудь, и строгие темные брюки. Перед ним стояла чашка костяного фарфора и лежал тонкий карбоновый планшет с бегущими биржевыми графиками.

На камне острова был накрыт безупречный завтрак: подогретая корзинка с круассанами, блюдо с ломтиками инжира, зернами граната и свежей белой рикоттой, вазочка с тимьяновым медом и тарелки с горячим омлетом со шпинатом.

Мирослава подошла к острову. Беркут сдвинул планшет, освобождая место рядом с собой:

— Садись. Кофе налит, омлет остывает.

Мирослава не ответила. Обошла остров по широкой дуге, намеренно выбрав самый дальний стул в четырех метрах от него. Опустилась на край, выпрямила спину, положила руки на колени и замерла. К серебряным приборам она не притронулась.

Глеб сделал глоток кофе, перелистнул страницу на планшете и поднял тяжелый взгляд. Серые глаза скользнули по кашемиру на ее плечах, задержались на бледном лице и опустились к нетронутой тарелке:

— Я не вижу вилки в твоей руке, Мирослава.

— У меня нет аппетита, — ее голос прозвучал сухо. — Заключенные не обязаны изображать семейную идиллию за завтраком с тюремщиком.

Глеб медленно опустил чашку на блюдце. Звон фарфора о камень прозвучал в тишине резко, словно щелчок курка:

— Ты весишь сорок восемь килограммов, Мира. Твоя мать имеет больное сердце, а ты последние три недели питалась пустой лапшой и чаем, выплачивая проценты за сбежавшего отчима. Ты вчера едва держалась на ногах. Мне не нужна падающая в обмороки кукла. Ешь.

— А то что? — Мирослава резко повернула голову, в ее глазах полыхнул огонь бунта. — Вызовете охрану? Засунете еду силой? Вы выбросили мои вещи, сломали телефон, заперли на пятьдесят втором этаже. Но вы не можете заставить меня есть по приказу. Я объявляю голодовку, пока вы не дадите мне связаться с сестрой.

Глеб задержал взгляд на ее нетронутой тарелке. Мирослава отодвинула ее еще на ладонь, принимая вызов.

Он ничего не ответил. Взял планшет, коснулся экрана, развернул устройство и сильным движением толкнул его по гладкому полированному камню.

Планшет заскользил и с тихим стуком остановился ровно перед руками Мирославы.

Она невольно опустила взгляд.

На экране в режиме реального времени шла прямая трансляция. Светлая, залитая утренним солнцем столовая с высокими арочными сводами. За круглым столом у окна сидела семнадцатилетняя Алиса. На ней был чистый бежевый джемпер, волосы аккуратно заплетены в косу. Девушка с аппетитом намазывала джем на круассан, смеясь над шуткой подруги, а на стуле рядом стоял знакомый черный футляр со скрипкой.

У выхода стоял оперативник Беркута. Когда в столовую вошла женщина с подносом, он проверил ее пропуск и отступил, освобождая дорогу.

У Мирославы перехватило дыхание. Пальцы потянулись к экрану, коснувшись холодного стекла:

— Алиса...

— Закрытый музыкальный пансионат «Серебряный бор» на Новой Риге, — негромко заговорил Глеб, и каждый слог впечатывался в ее сознание. — Территория в двадцать гектаров соснового леса, круглосуточная охрана, видеонаблюдение. Алиса зачислена на специальный курс профессора Шестакова. Ее инструмент застрахован, обучение оплачено на два года вперед. Ни один человек Коваля не подойдет к ней ближе, чем на километр.

По щеке Мирославы скатилась слеза облегчения. Она сглотнула ком в горле:

— Зачем?.. Зачем вы все это делаете? Двадцать миллионов долга... пансионат... охрана... Столько денег ради чужой девчонки?

— Затем, что я держу слово, — отрезал Глеб, поднимаясь во весь свой огромный рост. — Но у договора есть две стороны, Мирослава. Безопасность Алисы гарантирована до той секунды, пока ты соблюдаешь мои правила. Одно из них — ты ешь то, что подано, и бережешь здоровье. Если начнешь устраивать истерики и морить себя голодом — охрана снимется через пятнадцать минут. И к полудню люди Коваля перехватят Алису на выходе из парка. Выбирай.

— Нет! — вырвалось у нее в паническом ужасе. — Пожалуйста... Не трогайте ее!

— Тогда смотри на меня, — приказал он.

Тяжелые шаги прошуршали по ковру. Беркут обошел остров и остановился вплотную за ее плечом. От него повеяло жаром, кедром и силой. Он наклонился, взял с фарфорового блюда теплый тост со сливочной рикоттой, ломтиком спелого инжира и прозрачной каплей тимьянового меда.

Повернулся и поднес кусок прямо к ее лицу.

Его ладонь была в сантиметре от ее губ. Мирослава чувствовала сухое тепло его пальцев, видела темную щетину на челюсти и серые глаза, смотревшие с первобытной требовательностью:

— Ешь, Мира. С моих рук.

Сердце колотилось в горле. Гордость требовала оттолкнуть его руку, сбросить тост на пол, но на экране безмятежно улыбалась Алиса. Ради этой улыбки Мирослава была готова вытерпеть все.

Глядя прямо в глаза Беркута, она медленно приоткрыла губы и осторожно откусила край тоста.

Взрыв вкуса ошеломил ее: сладость инжира, нежный сыр, хруст зерновой корочки... Она проглотила кусок, чувствуя, как пища возвращает силы.

Но на ее нижней губе осталась крошечная янтарная капля меда.

Мирослава хотела слизнуть ее, но не успела.

Тяжелая, шершавая подушечка большого пальца Беркута легла на ее губу. Медленно, с властным нажимом, обжигая кожу раскаленным прикосновением, его палец провел по кайме губ, собирая медовую каплю.

Мирославу прошибло судорожной дрожью от макушки до пят.

Глеб не убрал руку. Глядя прямо в ее расширившиеся глаза, он поднес большой палец к собственным губам и медленно слизал янтарную каплю языком.

— Сладкая, — хрипло произнес он, и в его голосе прозвучала такая откровенная чувственная угроза, что у Мирославы закружилась голова. — А теперь доешь весь омлет и выпей кофе. До последней капли.

Он выпрямился, бросил салфетку на стол и взглянул на часы:

— В одиннадцать Руслан привезет из офиса твои рабочие ноутбуки и чертежные планшеты. Будешь работать над проектом реставрации усадьбы Куракиных дистанционно. Из пентхауса без моего разрешения — ни шагу. Вечером проверю отчетность.

Беркут развернулся и ушел к лифту. Раздался шелест створок, гул кабелей в шахте, и пентхаус погрузился в тишину.

Мирослава осталась сидеть одна с серебряной вилкой в руке, а ее губы все еще горели от прикосновения его пальца.

Глава 7

Ночь накрыла башню непроницаемым сине-черным куполом. В два часа пополуночи огромный пентхаус казался покинутым кораблем, дрейфующим над океаном огней. Внизу, за тройными бронированными стеклами, тянулись золотые нити Садового кольца, вспыхивали рубиновые габариты редких ночных машин и мигали белые маяки на шпилях сталинских высоток.

Мирослава металась по огромной кровати в гостевой спальне, не в силах сомкнуть глаз.

Весь день прошел в отупляющей работе: Руслан привез защищенные ноутбуки и чертежи по реставрации фасадов исторической усадьбы. Она чертила до боли в пальцах, пытаясь заглушить навязчивые мысли о сделке, сестре и тяжелом взгляде серых глаз Беркута. Глеб вернулся далеко за полночь. Сквозь закрытую дверь она слышала рокот его голоса по связи, стук закрываемого сейфа в кабинете и наступившую следом тишину.

В комнате было невыносимо душно. Климатическая система исправно гнала прохладный воздух, но кожу Мирославы жгло нервным жаром. Горло пересохло так, словно она глотала сухой песок.

Она сбросила сатиновое одеяло и поднялась с постели.

На ней была лишь тонкая белая майка на узких бретелях без белья и короткие спальные шорты. Босые ступни бесшумно опустились на темный паркет. Стараясь не производить ни единого шороха, Мирослава толкнула дверь и скользнула в темный коридор.

В холле и гостиной царил глубокий сумрак, разбавленный лишь синеватым светом далеких огней. Мирослава подошла к массивному острову из лабрадорита, где стоял хрустальный графин с родниковой водой.

Дрожащими пальцами она нащупала стакан, налила ледяную воду до краев и жадно припала к стеклу.

Холодная влага обожгла пересохшие связки. Мирослава пила торопливыми, глубокими глотками, запрокинув голову назад. Пара капель сорвалась с края стакана, покатилась по тонкой шее, задержалась в пульсирующей ямочке между ключицами и впиталась в ткань белой майки.

В этот момент в полумраке раздался сухой металлический звук.

Щелк.

Золотистая вспышка кремня разрезала темноту у панорамного окна. Пламя зажигалки выхватило из мрака хищные черты лица: крутой лоб, перебитую переносицу, щетину и тяжелую челюсть Беркута. Он поднес огонек к кончику короткой сигариллы. Табак затлел багровым углем, и по комнате поплыл густой дым с ароматом вишневой косточки и кедра.

Мирослава вздрогнула всем телом. Стакан в пальцах опасно накренился, расплескав ледяную воду на босые пальцы ног.

— Не спится, Мира? — негромко донеслось из темноты.

Его голос в ночной тишине прозвучал бархатно и низко, с хриплыми вибрациями, от которых у нее перехватило дыхание.

Глеб медленно поднялся из глубокого кожаного кресла.

Он подошел ближе, и холодный лунный свет упал на его фигуру, заставив сердце Мирославы замереть.

На нем не было рубашки — только свободные домашние брюки из тонкого черного хлопка на бедрах и босые ноги. Его мощный торс с широким разворотом плеч, рельефными пластами грудных мышц и глубокими кубиками пресса казался высеченным из темного камня. Но главное — шрамы: на правом плече белел след от старого пулевого ранения, а наискось через нижние ребра тянулась длинная борозда от ножевого удара. Тело бойца, пробивавшего путь наверх сквозь настоящую кровь.

Глеб потушил сигариллу в хрустальной пепельнице и сделал неторопливый шаг вперед.

Мирослава отступила, поставила стакан на остров и уперлась поясницей в его край.

Через секунду Беркут вырос прямо перед ней. Он оперся обеими тяжелыми ладонями о край гранитной столешницы по обе стороны от ее бедер, запирая ее в узкий, раскаленный капкан своего присутствия.

От него веяло чистым жаром мужского тела, горьким табаком, кедром и опасной силой.

Мирослава откинулась назад, опираясь ладонями о столешницу. Дыхание стало частым, прерывистым. Тонкая ткань белой майки от ночной прохлады натянулась на груди, отчетливо очерчивая твердые, возбужденные соски, а бедра отделяли от его тела считаные миллиметры.

Серые глаза Глеба казались черными. Взгляд мужчины медленно скользил по ее лицу, спустился к приоткрытым губам, к тонкой шее, где блестела капля воды, и замер на вздымающейся груди:

— Я... я просто хотела выпить воды, — ее голос сорвался на шепот. — Пустите меня. Мне нечем дышать.

— Дыши мной, — глухо отозвался Беркут.

Он не отступил ни на миллиметр. Напротив — подался вперед. Его мускулистое бедро коснулось ткани ее шорт, обжигая кожу раскаленным железом:

— Ты дрожишь, птичка. Боишься меня?

— Я ненавижу вас, — выдохнула она, отчаянно пытаясь удержать контроль. Но ее собственное тело бунтовало: внизу живота скручивался пульсирующий узел жара, колени слабели, а пульс колотился в горле.

— Лгунья, — хрипло произнес Глеб.

Он медленно опустил голову.

Мирослава зажмурилась, приготовившись к поцелую в губы, но его горячие, сухие губы коснулись обнаженной кожи у основания шеи. Медленно, с мучительной неспешностью он повел губами вниз и остановился точно в той пульсирующей ямочке под ключицей, где лихорадочно билась артерия и стыла холодная капля воды.

Глеб жадно втянул воздух, вбирая ее естественный аромат белого жасмина и ванили, а затем коснулся этой точки горячим языком и прижался губами в глубоком, собственническом поцелуе.

Мирославу пронзила сокрушительная волна наслаждения, ноги подогнулись.

С ее губ сорвался сдавленный стон:

— Глеб...

Ее руки сами взметнулись вверх и уперлись в его обнаженные плечи. Пальцы судорожно впились в тугие мышцы, сминая гладкую ткань пулевого шрама. Мужчина под ее ладонями был раскален, как печь.

При звуке своего имени Беркут глухо зарычал.

Его ладонь легла на ее затылок, пальцы запутались в каштановых волнах волос, запрокидывая ее голову назад. Его дыхание обожгло ее приоткрытые губы:

— Скажи еще раз. Скажи, что ненавидишь меня, пока твое тело плавится в моих руках.

Мирослава смотрела в его потемневшие от безумного голода глаза и понимала: еще одна секунда — и он сомнет сопротивление, поднимет на каменный остров и возьмет прямо здесь, в лунном свете. И самое страшное — ее тело отчаянно жаждало этого падения.

Мышцы спины Глеба окаменели. Он тяжело втянул воздух сквозь зубы. Желваки на его челюсти заходили ходуном. Было видно, чего стоила ему эта внезапная остановка на краю обрыва.

Он медленно оторвал губы от ее шеи.

Пальцы на затылке разжались, выпустив шелковистые пряди. Беркут сделал шаг назад:

— Иди в спальню, Мирослава. Немедленно. Закрой дверь. И не выходи до утра. Пока я еще помню, что обещал тебе месяц без постели.

Мирослава выскользнула из капкана и почти бегом помчалась по коридору.

Влетела в спальню, захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, сползая на пол. Тело сотрясала непрекращающаяся дрожь, сердце колотилось так, словно готово было пробить ребра, а точка под ключицей, где запечатлелся поцелуй Беркута, пылала сладким, нестерпимым огнем.

Яркое полуденное солнце заливало открытую террасу пентхауса золотым светом. На высоте двухсот метров дул свежий осенний ветер, трепавший темно-каштановые пряди волос Мирославы. Стеклянные ограждения из триплекса защищали от порывов, но ощущение бездны под ногами заставляло кровь бежать быстрее.

Мирослава стояла у самого края террасы, опираясь ладонями на металлический поручень. На ней были шерстяные брюки кремового цвета и молочная водолазка из шелка и кашемира. Высокий воротник водолазки плотно закрывал шею, надежно пряча багровый след ночного поцелуя Беркута. След все еще ныл тупым жаром при каждом движении, напоминая о том, как близко она подошла к краю пропасти минувшей ночью.

В кармане брюк настойчиво зажужжал смартфон.

Мирослава достала аппарат. На экране высветился ряд push-уведомлений от государственного портала судебных приставов и ведущего банка страны.

«Внимание! Наложен арест на расчетный счет №...4812 (пенсия Ямпольской А.В.). Основание: исполнительный лист Замоскворецкого суда по иску ООО "Альфа-Инвест" на сумму 14 500 000 руб.»

Следом всплыло второе сообщение:

«Регистрационная палата: наложен арест на объект жилой недвижимости (г. Москва, ул. Малая Ордынка, кв. 14). Взыскание по обеспечению залоговых обязательств поручителя».

А через секунду экран озарился входящим вызовом: «Мама».

Мирослава с замершим сердцем провела пальцем по экрану:

— Мама? Что случилось?!

Из динамика донесся прерывистый плач:

— Мирочка... доченька, господи... Они здесь! Приставы и какие-то амбалы в кожанках... Опечатывают дверь! Сказали, что отчим оформил поручительство на нашу квартиру перед своим побегом! Дали два часа на сборы, грозятся выставить вещи на улицу! Карточку заблокировали, у меня даже на лекарства от давления нет ни копейки! Мира, что нам делать?! Где мы будем жить?! Сердце... так давит в груди...

— Мама, успокойся! Ничего не подписывай! — закричала Мирослава, чувствуя, как ледяной ужас сковывает горло. — Закройся на задвижку, вызови участкового!

— У них постановление Замоскворецкого суда на руках, доченька! Участковый развел руками и ушел... Мира, мне плохо...

Связь оборвалась гудками.

Глава 8

Мирослава пошатнулась. Коваль! Этот шакал понял, что Алису в «Серебряном бору» достать невозможно, а саму Мирославу укрыл Беркут, и нанес удар в спину — по больной матери! Четырнадцать с половиной миллионов липового поручительства через подставную контору «Альфа-Инвест»! Мать с ее гипертоническим кризом просто не переживет ночи на улице!

— Нет... только не это... — прошептала она, сжимая смартфон дрожащими пальцами.

— Что с твоим лицом, Мирослава?

Она узнала голос и придержала ладонью телефон у груди.

Мирослава резко обернулась.

Сквозь раздвижную дверь на террасу вышел Глеб Беркут. На нем был безупречный темно-синий костюм-тройка индивидуального пошива, белоснежная сорочка с идеальной стойкой воротника и шелковый галстук цвета воронова крыла с платиновым зажимом. Она вцепилась взглядом в его застегнутый воротник. Ночью могла коснуться этой шеи; теперь опять искала слова, с которых начинают просьбу к начальнику.

Он мгновенно оценил ее побелевшее лицо и дрожащие руки. В два широких шага сократил расстояние и властно вынул телефон из ее онемевших пальцев. Его серые глаза пробежали по тексту уведомлений:

— Коваль пустил в ход резервную фальшивку, — констатировал он без единой эмоции.

— Глеб Сергеевич, умоляю! — Мирослава обеими руками вцепилась в плотную шерсть лацкана его пиджака, заглядывая в его непроницаемые глаза снизу вверх. — У мамы больное сердце! Она в предынфарктном состоянии! Приставы опечатывают квартиру, счета заблокированы! Коваль убьет ее! Пожалуйста... сделайте что-нибудь! Вы же обещали!

Беркут опустил взгляд на ее руки, судорожно сжимавшие его лацкан. Его широкая ладонь легла поверх ее пальцев — тяжелая, горячая, дарующая абсолютную защиту:

— Успокойся, Мира. Дыши ровно. Никто твою мать не тронет.

Он достал свой защищенный моноблок, нажал вызов и прижал трубку к уху. Гудок прошел всего один.

— Семенов? — произнес Беркут тихим, но ледяным тоном, от которого воздух на террасе словно замерз. — Здравствуй. Мне глубоко плевать, что у тебя идет закрытая коллегия в министерстве. Слушай сюда и запоминай с первого раза. Ровно двадцать минут назад судебный пристав Замоскворецкого отдела Гусев наложил обеспечительный арест на счета и квартиру на Ордынке, принадлежащую Ямпольской Анне Викторовне. Основание — филькина грамота от помойки "Альфа-Инвест", принадлежащей Ковалю.

На том конце послышался испуганный, торопливый лепет чиновника. Беркут не дал ему договорить:

— Мне не интересны оправдания, Семенов. Даю тебе ровно тридцать минут. Через тридцать минут незаконное взыскание должно быть остановлено. Арест со счетов снят, отметка в Росреестре аннулирована. Приставов от дверей отозвать с официальными письменными извинениями за технический сбой в базе данных. Материалы на пристава Гусева передать в собственную безопасность к двум часам дня.