Приказ босса любить

Анна Шилд

Приказ босса любить

Приказ босса любить

Анна Шилд

Ада Огнева

Глава 1

Тяжелая противопожарная дверь захлопнулась за спиной с глухим металлическим лязгом, отсекая приглушенный гул вечернего холла «Беркут Плаза».

На минус втором уровне подземного паркинга пахло сырым бетоном, едкой влагой растаявшего октябрьского снега и остывшим машинным маслом. Под сводами тянулся тяжелый сквозняк вытяжки. Длинные люминесцентные лампы в грязно-серых сетчатых плафонах горели через одну, роняя на наливной пол блеклые пятна света и оставляя пространство между массивными опорами во власти плотного мрака.

Мирослава сжала зубы, торопливо спускаясь по бетонным ступеням. Тонкие каблуки ее классических лодочек отбивали частую, нервную дробь. Эхо металось меж пустых стен, и девушке чудилось, будто за ней кто-то идет следом — неслышно, приноравливаясь к сбитому дыханию.

В кармане пальто снова задрожал телефон.

Короткая судорожная вибрация ударила в бедро. Мирослава достала старенький смартфон с паутиной трещин на стекле. Экран вспыхнул резким белым светом:

«Осталось два часа сорок минут, Ямпольская. В полночь карета превратится в тыкву, а твоя сестренка — в наш лучший аттракцион. Фото на память».

Вторым файлом подгрузился снимок. Мирослава споткнулась, едва не выронив кожаную папку с квартальными финансовыми отчетами холдинга.

На фотографии была запечатлена Алиса. Семнадцатилетняя, хрупкая, в нелепой вязаной шапке с помпоном. Она стояла на крыльце музыкального училища имени Гнесиных, прижимая к груди черный футляр со скрипкой, и щурилась от мокрого снега. Снимок был сделан с расстояния трех метров, через лобовое стекло чужой машины. Кто-то хладнокровно вел прицел.

К горлу подступила горячая, удушливая тошнота.

Двадцать миллионов рублей.

Эту сумму три дня назад назвал по телефону хриплый голос Игоря Коваля — криминального ростовщика, державшего подпольные катраны в восточной промзоне. Отчим Мирославы, карточный игрок Валерий Карташов, сбежал, оставив под залог их родительскую квартиру и пачку долговых расписок. А сегодня днем в окно их кухни влетел увесистый булыжник с запиской: «Срок до полуночи».

Мирослава смахнула со лба влажные каштановые пряди и почти побежала в дальний угол сектора «С», к сорок второй колонне. Там стоял ее старый темно-синий «Ниссан». Единственный шанс: доехать до дома, забрать Алису, ноты, документы и рвануть на вокзал, на ночной поезд до Владимира.

Она уже сжала ключи, целясь в кнопку брелока, когда тишину подземелья разорвал низкий, сытый бас многолитрового двигателя.

Из-за широкой опоры выкатился черный рамный Toyota Land Cruiser 200 с наглухо тонированными стеклами и погашенными фарами. Внедорожник встал поперек проезда под прямым углом, намертво блокируя выезд ее малолитражки.

В следующую секунду вспыхнули диоды радиатора.

Слепящий сноп света ударил Мирославе в лицо. Она вскрикнула, заслоняясь кожаной папкой. Вокруг заплясали багровые круги.

Хлопнули тяжелые двери. Из джипа вышли двое.

Слева шагнул коренастый детина в кожаной куртке — Штырь, старший вышибала Коваля. Бритый череп пересекал шрам, перебитый нос лежал набок, в правой руке поблескивал стальной стержень телескопической дубинки. Справа обогнул капот двухметровый амбал Костыль в спортивной куртке с капюшоном.

— Куда спешишь, Ямпольская? — осклабился Штырь, сплевывая сквозь зубы на пол. — Мы уж думали, придется к твоему боссу в кабинет ломиться. Красиво жить не запретишь: офис из золота, юбочка в обтяжку, а по счетам платить папаня не научил?

Мирослава отступила назад, пока лопатки не уперлись в холодный бетон сорок второй колонны.

— Отойдите от машины. Здесь частная территория «Беркут Групп». Камеры пишут каждый шаг. Охрана будет тут через минуту.

— Охране на шлагбауме полтинник сунули, дура, — хмыкнул Костыль. — Слепая зона. Никто не придет.

— Короче, базар окончен, — Штырь шагнул вплотную, обдав ее запахом перегара и дешевого курева. — Коваль ждать передумал. Садись в тачку по-хорошему. Поедешь в клуб «Венеция». С твоим личиком за годик половину процентов отобьешь. А будешь ласковой — сестренку не тронем, скрипку ей оставим.

При упоминании Алисы страх внутри Мирославы выгорел, оставив слепую ярость.

Штырь выбросил вперед руку в черной перчатке, хватая ее за ворот пальто.

Мирослава не стала пятиться. С коротким выдохом она перехватила тяжелую кожаную папку с металлическими углами и со всей силы обрушила ее в переносицу бандита.

Хрящ хрустнул неожиданно сухо. Штырь взвыл, роняя дубинку и хватаясь за лицо, из-под пальцев брызнула кровь. Папка распахнулась, ведомости и балансы веером взметнулись в воздух, закружившись белыми птицами.

Не давая ему опомниться, Мирослава вонзила острый девятисантиметровый каблук-шпильку прямо в подъем его ботинка.

— Сука бешеная! — взревел бандит, оседая на колено. — Костыль, вяжи ее!

Она рванулась в сторону, но сзади обрушилась неподъемная масса.

Костыль настиг ее в один прыжок. Вонючая кожаная ладонь намертво запечатала рот и нос, лишая кислорода. Вторая рука обхватила талию, сминая ребра, и оторвала Мирославу от пола. Девушка забилась, ногтями сдирая кожу с перчатки громилы. Правая туфля со сломанным каблуком сорвалась с ноги, упав в лужу.

— Дергаешься, мразь? — просипел Костыль, волоча ее к открытой двери джипа. — Сейчас в багажник кину...

Воздух в легких иссяк. В глазах поплыли черные круги.

И в этот миг бетонный пол паркинга содрогнулся.

Яростный, низкий рев шестилитрового твин-турбо V12 разорвал тишину, словно залп тяжелого орудия. Из-за пандуса, с визгом вгрызаясь шинами в наливной пол, вылетел угольно-черный бронированный Mercedes-Maybach S680 Guard.

Он летел на скорости под восемьдесят километров в час, даже не пытаясь тормозить.

Тяжелый бронированный нос лимузина на полном ходу впечатался в борт бандитского внедорожника.

Звук был оглушителен: скрежет сминаемого металла, хруст лопающихся стекол, треск разорванной подвески. Двухтонный Land Cruiser отшвырнуло на полтора метра и вжало в стену. Волна сжатого воздуха ударила по ногам.

Костыль от неожиданности разжал пальцы, и Мирослава осела на колени на холодный бетон.

Дверь «Майбаха» распахнулась с глухим оружейным щелчком. Из салона шагнул Глеб Сергеевич Беркут.

Черное кашемировое пальто распахнуто, открывая темно-серый костюм-тройку и белоснежную рубашку с расстегнутым воротом без галстука. На коротких темных волосах блестели капли дождя. Квадратная челюсть заросла трехдневной щетиной. А глаза цвета штормовой балтийской стали горели таким ледяным бешенством, что воздух вокруг него вымерзал.

Он сделал три широких шага. В нем не было суеты — только сокрушительная мощь хозяина города.

Штырь, зажимая окровавленный нос, с безумным оскалом подобрал дубинку:

— Беркут, б... Не лезь! Это тема Кова...

Глеб даже не моргнул. Левой рукой он на лету перехватил опускающийся стальной прут дубинки голой ладонью, а правой жестко ухватил Штыря за запястье.

Один поворот кисти против часовой стрелки. До упора. И еще на четверть оборота дальше.

Сухой треск рвущихся связок и ломающихся костей прозвучал громче удара машин. Штырь захлебнулся воем, рухнув на колени и глядя на неестественно вывернутую наружу кисть.

— Твою мать! — взревел Костыль, выхватывая массивный выкидной нож. Лезвие щелкнуло. Он бросился наперерез, целясь Беркуту в живот.

— Глеб Сергеевич, сзади! — крикнула Мирослава.

Беркут лишь качнул корпусом, пропуская сталь в сантиметре от пиджака.

Отпустив Штыря, он развернул правую ладонь. Короткий удар ее основанием снизу вверх вошел точно в челюсть Костыля. Зубы амбала клацнули, голова запрокинулась, нож улетел под колеса разбитого джипа.

Прежде чем великан потерял равновесие, пальцы Беркута сомкнулись на его горле.

Глеб шагнул вперед и всем весом впечатал стодвадцатикилограммовую тушу затылком в грань железобетонной опоры.

Глухой костяной гул сотряс колонну. Штукатурка брызнула на плечи бандита, глаза его закатились, и двухметровый амбал бесформенным кулем сполз на пол, оставив на бетоне темный след.

На паркинге воцарилась звенящая тишина, перебиваемая лишь шипением радиатора да скулежом Штыря.

Из водительской двери «Майбаха» бесшумно вырос Руслан — исполин со шрамом через бровь, держа опущенный пистолет Ярыгина.

Беркут медленно повернулся к Штырю, который на коленях полз назад, волоча сломанную руку.

Глеб сделал шаг и неторопливо опустил носок начищенного черного оксфорда Berluti прямо на пальцы здоровой руки вымогателя.

И начал переносить вес тела.

Под подошвой скрипнула кожа перчатки. Штырь взвыл, уткнувшись лбом в мокрый бетон:

— А-а-а-а! Пощадите!

Беркут наклонился чуть ниже. Его голос зазвучал тихо, бархатно, скрежеща железом:

— Передай Ковалю дословно. Каждое слово. Если он или хотя бы одна его шавка приблизится к этой девушке или ее сестре... Я не пойду в полицию. Я лично вырву ему кадык. А его тушу закатаю в основание четвертой опоры нового моста. Живьем. Ты меня понял?

— Понял... Всё передам... Понял, Глеб Сергеевич!

Беркут убрал ногу, брезгливо вытерев носок туфли о штанину вымогателя:

— Забирай свой мусор и проваливай. У вас минута.

Штырь, захлебываясь слезами, ухватил сообщника за воротник уцелевшей рукой и потащил к пандусу. Руслан проводил их взглядом, затем вызвал пост: забрать обоих у выезда. Разбитый джип остался у стены, шипя паром.

Мирослава сидела на коленях. На правом колене сквозь разорванный капрон сочилась кровь. Руки колотило неуправляемой дрожью. Она попыталась собрать растоптанные ведомости:

— Отчеты... Глеб Сергеевич, бумаги намокнут...

Перед ее глазами встали начищенные носки туфель.

— К черту отчеты, Ямпольская.

Она не успела вскинуть голову. Тяжелые горячие руки подхватили ее под спину и колени. Земля ушла из-под ног. Мирослава вскрикнула, инстинктивно вцепившись пальцами в лацканы его кашемирового пальто.

Беркут прижал ее к своей каменной груди так легко, будто она ничего не весила.

Сквозь ткань она почувствовала обжигающий жар его тела. Его сердце стучало тяжело и мощно. От него пахло вирджинским табаком, черным перцем, кедровой смолой и морозным озоном. Этот запах накрыл ее целиком, выбивая из легких последние остатки воздуха.

— Пустите... я сама... могу идти...

Беркут посмотрел на нее сверху вниз. В его стальных глазах полыхнул такой темный, голодный огонь, что слова застряли у нее в горле.

— Ты стоять не можешь, птичка.

Он развернулся и широкими шагами понес ее к приватному лифту, бросив через плечо Руслану:

— Ее машину в закрытый бокс. Паркинг вычистить. Никаких протоколов.

— Сделаю, Глеб Сергеевич.

Створки лифта мягко сомкнулись, отсекая стылый мрак подземелья.

Глава 2

Скоростной приватный лифт взмывал ввысь без единой остановки. В зеркальной шахте закладывало уши от стремительного перепада давления. Мирослава лежала на руках Беркута, прижатая к его теплой груди, чувствуя, как внутри всё обрывается в невесомость. Его ладони держали ее с неумолимой силой, не позволяя даже шелохнуться.

Створки разошлись с тихим шелестом.

Они оказались в личном кабинете Глеба Беркута на пятидесятом этаже.

Пространство потрясало своим размахом. Шестиметровые панорамные витражи открывали захватывающий вид на ночную Москву: темная лента реки, вспышки рекламных экранов на мостах и бесконечные нити автомобильных фар, текущие по набережным под холодным дождем. Вдоль дальней стены высились стеллажи из темного мореного дуба, заставленные архивными чертежами и редкими изданиями. Посреди зала стоял массивный стол из черного гранита и трехметровый диван из потертой коньячной кожи. В воздухе витал горьковатый аромат дорогого табака, кедра и выдержанного торфяного виски.

Беркут прошел через кабинет и осторожно опустил Мирославу на кожаный диван.

Она тут же попыталась поджать ноги под себя, заливаясь краской стыда. Правая нога была босой, пальцы перепачканы пылью паркинга, на разорванном капроне запеклась темная кровь, а подол строгой графитовой юбки задрался почти до середины бедра.

— Сиди смирно, — бросил Глеб не оборачиваясь.

Он сбросил тяжелое пальто на спинку кресла. Снял пиджак, оставшись в темно-сером жилете и рубашке. Расстегнул манжеты, аккуратно закатав рукава до локтей. На его предплечьях бугрились плотные канаты мышц, темные волоски покрывали загорелую кожу, а на левом запястье поблескивал массивный хронометр Patek Philippe из белого золота.

Глеб подошел к встроенной панели у бара, достал армейский кейс аптечки и вернулся к дивану.

И сделал то, от чего у Мирославы перехватило дыхание.

Мужчина, чье имя заставляло бледнеть министров и перед чьим капиталом преклонялись девелоперы, опустился перед ней на одно колено прямо на шерстяной ковер.

Его пальцы мягко подцепили задник ее уцелевшей левой туфли и стянули лодочку со ступни, отставив обувь в сторону. А затем его тяжелая, обжигающе горячая ладонь легла на ее ледяную правую щиколотку.

Мирославу прошибло разрядом тока. По спине прокатилась мелкая судорожная волна, волоски на руках встали дыбом. Контраст между ее озябшей кожей и его пышущей жаром ладонью был почти болезненным, интимным, переворачивающим нутро. Пальцы Беркута — сильные, с аккуратными ногтями и мозолями бойца — профессионально прошлись по связкам сустава.

— Больно? — спросил он, не поднимая головы.

— Нет... — выдохнула она пересохшими губами, боясь пошевелиться.

— Похоже на ушиб. Врач посмотрит, когда устроимся. А пока обработаем колено.

Он щелкнул замком кейса, смочил марлевую салфетку хлоргексидином и прижал к разбитому колену.

Мирослава зашипела сквозь зубы, дернувшись. Его свободная рука тут же легла ей на бедро чуть выше колена, жестко фиксируя ногу:

— Терпи. Не дергайся.

Большой палец Беркута при этом случайно скользнул по нежной полоске обнаженной кожи над разорванным краем чулка. Прикосновение обожгло, словно раскаленное клеймо. Мирослава судорожно втянула воздух, ее грудь под шелковой блузкой взметнулась. Глеб на долю секунды замер. Его пальцы едва заметно сжали шелк юбки, а зрачки в серых глазах потемнели, расширившись до краев радужки.

Он наложил бактерицидный пластырь, аккуратно опустил ее ногу на ковер и поднялся.

Только сейчас Мирослава поняла, насколько он огромен. В своем кабинете, на фоне ночной панорамы, он казался несокрушимой каменной глыбой.

Беркут подошел к бару, плеснул в хрустальный рокс два пальца скотча, сделал глоток и повернулся к ней, прислонившись бедром к краю гранитного стола.

— А теперь говори, Ямпольская. Всё. С самого начала.

Мирослава нервно сцепила пальцы в замок на коленях:

— Глеб Сергеевич... Это мои личные проблемы. Они не имеют отношения к холдингу. Я завтра же подам заявление об уходе, чтобы не бросать тень на репутацию фирмы...

— Заткнись, — ледяным, бархатным тоном оборвал он. — Ты работаешь моим личным референтом полгода. Знаешь расписание моих встреч, структуру активов и людей, с которыми я веду войну. Из «Беркут Групп» не увольняются по собственному желанию, когда под окнами паркуются шакалы Коваля. Сколько?

Мирослава зажмурилась. Стыд жег щеки, но бежать было некуда.

— Двадцать миллионов рублей. Основной долг. И еще десять миллионов Коваль насчитал сверху в качестве штрафных процентов.

— Твой отчим?

— Да. Валерий. Он игрок... Брал деньги под залог родительской квартиры, подделывал расписки. Три дня назад исчез. Отключил все телефоны. А сегодня... днем они выбили кирпичом стекло на кухне. И прислали мне фотографию Алисы у Гнесинки. Сказали, что если до полуночи я не найду деньги... сестру увезут в загородный закрытый притон. Ей семнадцать лет, Глеб Сергеевич! Она ребенок! Скрипачка, круглая отличница, на улицу боится одна выйти вечером!

Слезы, которые Мирослава держала в себе трое суток, наконец брызнули из глаз. Она закрыла лицо ладонями, ее плечи затряслись в беззвучном рыдании. Она ненавидела свою слабость перед этим холодным, безжалостным титаном.

В кабинете повисла густая тишина. Лед глухо ударился о хрусталь бокала в руке Беркута.

Глеб допил виски одним глотком и поставил стакан на камень со звонким стуком.

— Коваль — стервятник. — Беркут провел пальцем по мокрому кругу, оставшемуся на камне. — Скупает токсичные расписки таких придурков, как твой отчим, чтобы через шантаж отжимать недвижимость. Твоего отчима найдут в канаве через месяц, это вопрос решенный.

Он оттолкнулся от стола и подошел к дивану.

— Я закрою этот вопрос за один телефонный разговор.

Мирослава медленно отняла руки от мокрого лица, недоверчиво глядя на него снизу вверх.

— Завтра в десять утра мои юристы выкупят все расписки Карташова до единого листа. Нотариальные отказы от претензий лягут мне на стол к полудню. Твою сестру прямо сейчас заберут мои люди и перевезут в закрытый пансионат на Новой Риге. Частная территория, охрана с оружием, пропускной режим по биометрии, лучшие преподаватели консерватории. Ни одна живая душа не подойдет к ней без моего разрешения.

В груди Мирославы вспыхнула робкая, отчаянная надежда:

— Спасибо... Господи, спасибо вам, Глеб Сергеевич! Я все отдам! Подпишу договор беспроцентной ссуды. Буду работать без выходных по шестнадцать часов в сутки, вычитайте всю мою зарплату до копейки...

Беркут тихо, глухо усмехнулся. В его усмешке был лишь темный оскал зверя, загнавшего добычу в угол.

Он шагнул вперед, наклонился над диваном и уперся широкими ладонями в спинку по обе стороны от ее плеч. Мирослава оказалась зажата в глухом капкане. Его лицо было в нескольких сантиметрах. Она ощущала его горячее дыхание с привкусом торфяного скотча и жгучего перца. Мускулистое тело закрыло собой весь свет ночного города.

— Ты правда держишь меня за идиота, Ямпольская? Думаешь, мне нужны твои грошовые вычеты из зарплаты? Благотворительность меня не интересует. За тридцать миллионов рублей я беру то, что хочу.

— Что... что вы хотите? — ее голос сорвался на шепот.

— Тебя, — ответил Беркут. — В постель по договору я тебя тащить не стану. Но месяц ты будешь рядом.

Первое слово заглушило для Мирославы все остальное.

— Ты собираешь вещи и переезжаешь ко мне в пентхаус на пятьдесят второй этаж, — отчеканил он, глядя ей прямо в зрачки штормовыми глазами. — Живешь под моей крышей. Спишь в спальне напротив моей. Выходишь со мной на все протокольные рауты и закрытые ужины как моя официальная женщина. Ты принадлежишь мне без права на возражения, истерики и капризы. Срок — один месяц. За этот месяц я уничтожу Коваля, заберу его лицензии и похороню его бизнес. После этого ты получишь чистые документы на квартиру, сожженные расписки отчима и полную свободу.

Кровь бросилась Мирославе в голову горячей волной:

— Содержанка?! Вы хотите купить меня как вещь?! За долги отчима?!

— Слово «содержанка» оставь для бульварных романов, — ледяной тон Беркута хлестнул ее по щекам. — Ты будешь женщиной Беркута. Моей спутницей. Мне нужно твое полное подчинение.

— А если я откажусь?!

Беркут выпрямился. Взгляд его стал абсолютно мертвым:

— Если ты скажешь «нет» — прямо сейчас выходишь из этого кабинета на улицу. Без туфель. Босиком. И через сорок минут твоя сестра будет в багажнике бандитского джипа по дороге в притон. А я не пошевелю пальцем. Выбирай, Мирослава. Срок — десять секунд.

Перед глазами Мирославы вспыхнула Алиса со скрипкой. Маленькая, беззащитная девочка... Выбора не существовало. Этот хищник просчитал каждый ее шаг.

Мирослава медленно выпрямила спину. Вскинула подбородок, глядя прямо в хищное лицо олигарха. В ее огромных карих глазах зажглись золотые, яростные искры несгибаемой гордости:

— Хорошо. Я принимаю ваши условия.

Уголок губ Беркута дрогнул в победной усмешке.

— Но запомните, Глеб Сергеевич: вы купили мое послушание. Мое присутствие в этом доме. Но мою душу вы не купите никогда. Для меня вы остаетесь чужим человеком. И это — просто кабальный контракт.

В серых глазах Беркута вспыхнул темный, хищный азарт охотника:

— Душа — бесполезный актив, птичка. Оставь ее себе. А твоего тела и послушания мне будет более чем достаточно.

Он глянул на наручные часы:

— Двадцать два ноль пять. Руслан ждет внизу у лимузина. У тебя ровно сорок минут, чтобы забрать сестру и собрать свой чемодан. Время пошло.

Глава 3

Кортеж из запасного бронированного «Майбаха» и тяжелого микроавтобуса сопровождения влетел в спальный район на северо-восточной окраине города.

На последнем повороте лимузин подбросило, и Мирослава узнала выбоину возле своего двора. Разбитые панельные хрущевки стояли в темноте серыми надгробиями. Мокрый асфальт во дворах был изрезан глубокими колеями с черной жижей. Светодиодные прожекторы машин Беркута полоснули по облупившимся фасадам, вырывая из мрака мусорные баки и мокрые кусты шиповника.

Машины замерли у третьего подъезда.

Беркут вышел первым. Холодный октябрьский ветер с ледяной крупой вцепился в полы его пальто, но он даже не повел бровью. Он подал Мирославе руку, помогая выбраться из салона. Без туфель, в одних тонких капроновых чулках, она бы мгновенно промочила ноги в ледяной жиже, но Беркут не дал ее ступням коснуться грязи: поднял на руки и понес к подъезду, а затем по лестнице к ее квартире.

Двое оперативников службы безопасности в черных куртках без опознавательных знаков бесшумными тенями взлетели по ступеням на третий этаж, проверяя площадку.

— Чисто, Глеб Сергеевич, — коротко доложил старший по рации.

Беркут опустил Мирославу на сухой пол перед ее дверью.

Мирослава достала из сумочки связку ключей. Пальцы дрожали, пока тяжелая ладонь Беркута не накрыла ее руку, направляя жало ключа точно в скважину. Металлический замок щелкнул дважды.

Дверь распахнулась.

В нос ударил знакомый запах: дешевая валерьянка, остывший мятный чай, сырая штукатурка и уличный сквозняк. В тесной прихожей горела единственная тусклая лампочка под потолком. На полу лежали мелкие осколки стекла. Из крошечной кухни доносился надрывный, судорожный плач.

Мирослава скинула пальто прямо на руки Беркуту и бросилась вперед.

Семнадцатилетняя Алиса сидела на деревянном табурете в углу, сжавшись в крошечный дрожащий комок. На ней был старый вязаный кардиган, пальцы до белизны сжимали колени. Окно кухни было выбито напрочь: проем закрывала строительная пленка на сером скотче, которая утробно хлопала от ветра, впуская мороз. А на столе, прямо поверх клеенки с ромашками, лежал увесистый гранитный булыжник, густо обмотанный лентой.

— Алиса! — Мирослава упала перед сестрой на колени прямо на линолеум, обхватывая ее руками.

Девочка с плачем уткнулась ей в шею:

— Мира! Господи, Мирочка! Они звонили опять! Полчаса назад звонили! Мужчина с хриплым голосом... Сказал, что Валерий проиграл всё, и они приедут в полночь с ломами, выломают дверь и заберут меня... Я звонила в полицию, Мира! А дежурный в райотделе наорал на меня и сказал, что на пьяные разборки у них нет бензина!

— Тише, маленькая моя, тише... — Мирослава гладила сестру по светлым волосам, целуя холодные виски и едва сдерживая слезы. — Всё закончилось. Слышишь меня? Кошмар закончился. Больше никто сюда не придет.

— Кто это, Мира? — Алиса вдруг замерла, широко распахнутыми серыми глазами уставившись в дверной проем кухни.

В узком проходе стоял Глеб Беркут. В этой нищей пятиметровой хрущевской кухне с советским гарнитуром его колоссальная фигура казалась порождением иной, недосягаемой реальности. Дорогой костюм, запах кедровой смолы и сигарилл, хищный разворот гранитной челюсти и абсолютная аура власти.

Мирослава поднялась, прижимая дрожащую сестру к себе:

— Алиса, это Глеб Сергеевич Беркут. Мой генеральный директор. Наш холдинг патронирует специальный благотворительный фонд поддержки молодых талантов. Твою запись с академического конкурса скрипачей показали попечительскому совету. Тебе выделили персональный президентский грант.

Алиса растерянно моргнула, смахивая слезинки с длинных ресниц:

— Грант?..

— Да. Полный пансион на год в закрытой академической резиденции на Новой Риге. Отдельный класс для репетиций, лучшие профессора консерватории, круглосуточная охрана. Ты уезжаешь прямо сейчас.