Трофей босса-победителя

— Куда ты собралась, Орлова?

— Отпусти! — Ева попыталась вырвать руку, но с тем же успехом могла бы пытаться сдвинуть руками несущую опору небоскреба. — Мне нужно заехать домой! В Серебряный Бор! Забрать свои вещи, документы, сменную одежду! Я не поеду в твои чертовы апартаменты в одной мокрой рубашке!

Марк скользнул взглядом по экрану ее телефона, где светилась карта с иконкой желтого седана.

— У тебя больше нет дома, Ева.

Ее сердце оборвалось и ухнуло в ледяную пустоту:

— Что?..

— Сорок пять минут назад судебные приставы в сопровождении сотрудников следственного комитета и службы безопасности нашего банка завершили опись имущества в поселке Серебряный Бор, — произнес Марк бесстрастным, лекторским тоном. — Ворота опечатаны. На территории выставлен круглосуточный вооруженный пост Росгвардии. Вход в усадьбу закрыт до окончания конкурсного производства. Все имущество, находящееся внутри — от картин Левитана на стенах до чайных ложек на кухне — включено в конкурсную массу для погашения миллиардного долга перед кредиторами.

— Там вещи моей мамы! — закричала Ева, забыв о боли в заломленном запястье. — Там ее рукописи, ее фотографии! Они не стоят денег, они ничего не значат для вашего банка! Отпусти меня, я просто заберу коробку из своей комнаты!..

— Ты ничего оттуда не заберешь, — отрезал Марк. — Рудин.

Начальник службы безопасности вырос за его плечом, словно призрак из бетона.

Марк свободной рукой легко, двумя пальцами выкрутил телефон из онемевших пальцев Евы и бросил его на раскрытую широкую ладонь Рудина.

— Сим-карту извлечь, разломать и сжечь. Аппарат вернуть к заводским настройкам и сдать на утилизацию. С этой секунды никаких контактов с прежним окружением: ни подружек, ни сокурсников по МГУ, ни бывших менеджеров ее отца. Любые входящие перехватывать и блокировать. Выдать ей защищенный корпоративный терминал с тремя кнопками: мой прямой номер, твой и оперативный дежурный охраны.

— Принято, Марк Дмитриевич, — коротко отозвался Рудин.

Вид того, как ее телефон — последняя ниточка, связывавшая ее с миром живых людей, со свободой, с памятью — исчезает в кармане безопасника, окончательно сорвал тормоза.

— Ублюдок! — взвизгнула Ева.

Марк разжал пальцы на ее запястье. Она тут же рванулась вперед и со всей силы обеими руками ударила его в грудь, целясь кулаками в горло, в челюсть, куда угодно.

— Отдай мой телефон! Ты не имеешь права! Это моя жизнь, слышишь?! Моя жизнь!

Марк даже не пошатнулся. Ее удары о твердые, как камень, грудные мышцы под жилетом производили столько же эффекта, сколько удары осенней листвы о броню танка.

Его терпение лопнуло.

В долю секунды его тяжелые ладони скользнули под ее мышки, обхватив ребра. Марк легко, одним текучим и страшным по своей мощи движением оторвал Еву от земли.

Девушка взвизгнула, заболтав ногами в воздухе. Она попыталась ударить его каблуком по голени, но Марк прижал ее тело к себе с такой сокрушительной силой, что из ее легких выбило весь воздух. Ее бедра оказались намертво зажаты его железными руками, грудь вжалась в его рубашку, а лицо уткнулось в твердый изгиб его шеи.

От него пахло жаром, бергамотом и яростью зверя, которому надоело терпеть капризы загнанной дичи.

Водитель в фуражке выскочил из внедорожника и распахнул тяжелую заднюю дверь Rolls-Royce.

Марк шагнул к проему и буквально внес извивающееся, бьющееся тело Евы внутрь салона. Он опустил ее на мягкий, пахнущий дорогой выделкой диван из кожи цвета топленого молока, а сам навис сверху, перекрывая широкий дверной проем своими плечами.

Ева судорожно дернулась в противоположную сторону, намереваясь выскочить через другую дверь, но щелчок центрального замка раздался раньше, чем она успела коснуться ручки.

Марк сел рядом.

Тяжелая, армированная сталью дверь внедорожника захлопнулась за ним с глухим, плотным звуком — звуком закрывающегося шлюза на подводной лодке.

В салоне мгновенно воцарилась абсолютная, вакуумная тишина. Двойные триплексные стекла толщиной в четыре сантиметра полностью отсекли шум внешнего мира. Ева услышала собственный судорожный вдох и испугалась его громкости. Рядом мерно поднималась грудь Марка; этот чужой размеренный ритм делал ее дрожь еще заметнее.

Внедорожник мягко, почти без толчка тронулся с места, выплывая из паркинга на закрытый спиральный пандус.

Ева забилась в самый угол просторного кожаного дивана, подтянув колени к груди и тяжело дыша. Ее трясло крупной, неконтролируемой дрожью: от холода, мокрой ткани на теле и адреналинового отката. Рукав блузки сполз с плеча, волосы спутались, на щеках горели лихорадочные багровые пятна.

Марк сидел рядом, закинув руку на спинку дивана. Он поправил манжету, зацепившуюся за часы. Ева следила за этим будничным движением: он уже устраивался удобнее, пока она пыталась собрать себя после паркинга.

Он протянул руку к центральной консоли между сиденьями, нажал сенсорную панель. Из подлокотника бесшумно выехал блок мини-бара с подсветкой янтарного цвета. Марк достал тяжелый граненый бокал из хрусталя и матовый графин с ледяной водой. Налил до краев. В прозрачной жидкости медленно кружились пузырьки газа.

Он повернулся к ней и протянул бокал:

— Пей.

Ева сжала губы, демонстративно отворачиваясь к тонированному окну, за которым мелькали серые бетонные стены туннеля:

— Подавись своей водой.

— Ева. — Марк подвинул бокал ближе, преградив ей вид на окно. — Я не собираюсь нянчиться с твоими истериками. У тебя обезвоживание и нервный срыв. Если ты упадешь в обморок, мне придется вызывать врачей, а у меня нет времени на твои припадки. Пей, или я залью воду тебе в глотку силой.

Она повернула голову. Он держал полный бокал у самого ее лица. При следующем толчке вода коснулась края, и Ева поспешно взялась за хрусталь: проверять угрозу ей хватило и сегодняшнего кабинета.

Ненавидя себя за слабость, Ева подтянула бокал к себе.

Их пальцы соприкоснулись.

Разряд тока — обжигающий, болезненный, прошивающий нервы от кончиков ногтей до самого сердца — заставил ее вздрогнуть. Ее пальцы были ледяными, как у трупа, а его кожа — сухой, твердой и обжигающе горячей. Контраст был настолько резким, что Ева едва не выронила хрусталь.

Она перехватила бокал обеими руками и жадно, давясь ледяными глотками, выпила всю воду до дна. Холод прокатился по пищеводу, остужая горящую гортань.

Она опустила пустой бокал на колени, судорожно сжав его пальцами:

— Что ты со мной сделаешь?

Марк не торопился с ответом. Он смотрел на ее профиль, на длинные влажные ресницы, на точеную линию шеи, где все еще алели следы его хватки.

— То, что должен был сделать мой отец двадцать три года назад, — негромко произнес он. — Я заберу у твоей семьи всё. Включая тебя. Ты будешь жить рядом со мной, дышать по моей команде и помнить каждую секунду: твоя жизнь и жизнь твоего отца принадлежат мне. Ты хотела спасти его? Ты спасла. Теперь плати по счетам.

— Я выдержу, — прошептала Ева, глядя ему прямо в глаза с ледяной, нечеловеческой яростью. — Я выдержу каждый твой удар, Северский. И дождусь дня, когда твоя проклятая башня рухнет тебе на голову.

Марк медленно улыбнулся одними уголками губ:

— Я буду разочарован, если ты перестанешь пытаться меня уничтожить, волчонок. Посмотрим, на сколько тебя хватит.

Глава 4

Машина качнулась на повороте, въезжая в закрытый охраняемый шлюз жилого въезда той же башни, ведущий к приватным лифтам пентхауса.

Скоростной панорамный лифт, доступ в который открывался исключительно по отпечатку пальца Марка, взлетел на семидесятый девятый этаж за какие-то сорок секунд.

Створки разъехались без звука — прямо в огромное, залитое полумраком пространство двухуровневого пентхауса.

Ева переступила порог и замерла, ошеломленная масштабом чужого величия.

Ева машинально поискала взглядом привычную прихожую, место, где можно снять сапоги. Перед ней простирался монументальный дворец из черного мрамора Nero Marquina, шлифованного бетона и стекла, парящий над ночной Москвой на высоте почти трехсот метров. Шестиметровые потолки терялись во тьме, из которой вниз свисали тонкие золотистые трубки точечных светильников. Пол из подогреваемого черного камня был настолько гладким, что в нем, словно в темной озерной воде, отражались огни города.

Панорамные окна опоясывали весь периметр гигантской гостиной. Казалось, что стен нет вовсе: пентхаус парил посреди черного космоса, за стеклом медленно кружились белые хлопья мокрого снега, а далеко внизу, под ногами, расстилался гигантский светящийся муравейник столицы.

Ее разорванное пальто осталось в машине — Рудин молча забрал его на парковке. Ева стояла посреди этого мертвого мраморного великолепия в одной влажной блузке и узкой юбке, обхватив плечи руками. От перепада высоты и пустоты вокруг у нее закружилась голова, к горлу подкатила дурнота.

Марк вошел следом.

Он бросил связку ключей на консоль из черного гранита у входа. Металл звякнул о камень с сухим, резким звуком.

Не обращая на нее внимания, он подошел к огромному модульному дивану из белой замши, расстегнул пуговицы графитового пиджака и снял его одним легким движением, бросив на спинку мебели. Следом полетел жилет.

Марк потянул за узел шелкового галстука, сдернул его через голову, расстегнул три верхние пуговицы белоснежной сорочки и небрежно закатал рукава до локтей.

Ева против своей воли не могла отвести взгляда.

Без брони идеального костюма он выглядел еще опаснее. Широкие, литые плечи, мощные предплечья с вздувшимися синими венами и темными волосками, рельефные ключицы и сильная шея. В каждом его движении сквозила первобытная, ленивая грация сытого хищника, уверенного в абсолютной безопасности своего логова.

Марк подошел к барной стойке из цельного сланца, плеснул на два пальца в тяжелый низкий рокс торфяного виски Macallan. Сделал глоток, прикрыв глаза, а затем повернулся к ней, оперевшись поясницей о стойку.

— Добро пожаловать домой, Орлова.

Его голос в пустом огромном зале звучал гулко и пугающе интимно.

Ева отступила на шаг назад, стараясь держаться как можно дальше от барной стойки:

— Где я буду спать? Надеюсь, в этом склепе найдется комната с нормальной дверью и замком?

Марк медленно опустил бокал на камень. Звук удара хрусталя о сланец отозвался в висках девушки тяжелым стуком.

В его стальных глазах вспыхнула холодная, насмешливая искорка:

— С замком?

Он сделал шаг в ее сторону.

Ева инстинктивно подалась назад.

— В моем доме нет замков, которые закрываются изнутри, Ева. Все двери в этих апартаментах управляются единым сервером безопасности. Они сканируют рисунок сетчатки моих глаз и отпечатки моих пальцев. Мой доступ действует в каждой комнате. В том числе в твоей. В любую секунду дня и ночи.

Он сделал еще шаг. Тяжелый, неотвратимый.

Ева отступала, не сводя с него расширенных зрачков, пока ее лопатки не уперлись во что-то ледяное и твердое.

Панорамное окно.

Она вжалась спиной в холодное триплексное стекло. Прямо за ее затылком зияла трехсотметровая пропасть, расцвеченная огнями ночных магистралей. Бежать было некуда.

Марк подошел вплотную.

Он остановился в нескольких сантиметрах от нее. Еве пришлось поднять лицо, чтобы видеть его глаза. Он поднял руки и уперся широкими ладонями в стекло по обе стороны от ее головы, намертво запирая Еву в жесткий треугольник своих мощных рук и широких плеч.

Ева судорожно втянула воздух. Ее обдало жаром его кожи, запахом терпкого торфяного виски, перечной мяты и того самого морозного бергамота, который теперь навсегда въелся в ее память как запах личной катастрофы.

Марк наклонился ниже. Его лицо замерло в десяти сантиметрах от ее лица. В полумраке его резкие хищные скулы казались вырезанными из железа, а зрачки были огромными, почти черными.

— Твое крыло — восточное. — Он говорил у самых ее губ. Ева повернула голову к коридору, но его рука по-прежнему перекрывала ей путь. — Спальня, гардеробная, отдельная ванная комната. Там есть душ, полотенца и все, что необходимо для жизни. Ужин горничная доставит через двадцать минут.

— Я не голодна, — процедила Ева сквозь зубы, пытаясь удержать подбородок и не отвести глаз.

Марк не обратил внимания на ее реплику.

Его правая рука медленно оторвалась от стекла.

Горячие подушечки пальцев скользнули по воротнику ее шелковой блузки, точно повторяя движение, сделанное в кабинете. Пальцы задели нежную кожу под челюстью, скользнули к мочке уха, заставив волоски на теле Евы встать дыбом от первобытного ужаса и непонятного, электрического спазма внизу живота.

— Запомни правила, волчонок, — его губы почти касались ее виска, обжигая горячим дыханием. — Правило первое: ты не покидаешь пределы этих апартаментов без моего прямого разрешения или сопровождения Рудина. Правило второе: ты никогда не подходишь к лифтам после отбоя. И правило третье...

Его пальцы чуть сжались на ее шее, вновь нащупывая бешеный ритм пульса:

— Ровно в девять ноль-ноль утра ты должна быть вымыта, одета в то, что тебе принесут, и сидеть за моим рабочим столом на шестидесятом этаже. Опоздаешь на шестьдесят секунд — главврач Воронов получит уведомление о блокировке транша на реанимацию. И твой отец отправится на свалку. Ты меня поняла, Ева?

Ее зубы скрипнули с такой силой, что челюсть свело судорогой. Ногти вонзились в ладони, пробивая кожу до крови.

— Я тебя поняла, — выдохнула она прямо в его губы, вкладывая в эти слова весь яд, на который была способна ее душа. — Я все поняла, господин Северский.

Марк смотрел на ее губы секунду... две... словно решая, сорвать ли с них поцелуй прямо сейчас, впечатав ее в стекло. Его ноздри дрогнули, в глазах на мгновение вспыхнул опасный, хищный голод самца.

Но он сдержался. Железная дисциплина контроля взяла верх.

Марк медленно опустил руку и отступил на полшага назад, разрывая удушающий круг:

— Ступай к себе. Дверь направо в конце коридора.

Ева не стала ждать повторения приказа.

Она сорвалась с места почти бегом, стуча каблуками по зеркальному мрамору. Пронеслась по широкому темному коридору, толкнула тяжелую дверь из темного массива в конце галереи и влетела внутрь комнаты.

Захлопнула дверь за собой всем телом.

Ее ладони судорожно зашарили по гладкой поверхности полотна, ища шпингалет, механическую защелку, хоть какую-то цепочку.

Ничего.

Полотно было идеально гладким. На уровне глаз тускло мерцал маленький сенсорный глазок биометрического замка, горящий ровным алым светом. Заперто снаружи. Без права выбора.

Комната была огромной. Кровать размера king-size под серым шелковым покрывалом, гардеробная за матовым стеклом, панорамная стена с видом на спящие огни города и распахнутая дверь в ванную из белого каррарского мрамора, где горела мягкая золотистая подсветка.

Золотая клетка на высоте птичьего полета.

Силы кончились внезапно — словно кто-то перерезал невидимый провод, державший ее натянутой как струна все эти страшные часы.

Колени подкосились.

Ева прижалась затылком к холодному дереву двери и медленно, судорожно хватая ртом воздух, сползла по полотну вниз, на мягкий ковер.

Она села прямо на пол, подтянула колени к груди и обхватила их дрожащими, исцарапанными руками. Спрятала лицо в складках мокрой шелковой блузки.

Ее плечи сотрясла крупная, беззвучная дрожь. Горло сдавило спазмом, легкие разрывало от боли, она зажала рот рукавом, глотая готовый вырваться всхлип. За дверью могли услышать. Даже здесь, в одиночестве, она пыталась отвоевать у него хотя бы собственное отчаяние.

За дверью, в тишине коридора, послышались тяжелые, неспешные шаги.

Марк прошел мимо ее комнаты в сторону своей спальни. Шаги удалились и стихли.

Ева медленно подняла голову. Ее серо-зеленые глаза в полумраке комнаты горели чистым, неугасимым огнем ярости.

Она провела тыльной стороной ладони по своей шее — туда, где кожа все еще хранила обжигающий след его пальцев, помнящих каждый удар ее сонной артерии.

— Я не сломаюсь, — прошептала она в темноту, и ее голос прозвучал как клятва на крови. — Слышишь меня, Северский? Я не сломаюсь. Ты подавишься своей победой. Ты подавишься мной.

За окном, кружась над черной бездной ночного города, беззвучно падал первый ноябрьский снег.

Глава 5

Серый рассвет медленно вползал в панорамные окна, разрезая густой полумрак огромной спальни. С семидесятого девятого этажа проспекты казались неподвижными полосами света. Ева вслушивалась, пытаясь поймать знакомый шум утренней пробки, но различала только монотонный шелест климатической системы, нагнетавшей в комнату стерильный воздух с легким ароматом сухого кедра и озона.

Ева открыла глаза и несколько минут лежала совершенно неподвижно, уставившись в матовый потолок.

Ее тело ломило так, будто вчера по ней проехался каток. Каждая мышца ныла после пережитого кошмара: опечатанный судебными приставами загородный дом, звонок из клиники «Мед-Элит», отведенные врачом сто минут на спасение отца… И затем — зеркальный холл цитадели «Север-Капитал», хватка охраны, оторванный рукав ее пальто и тяжелые, неспешные шаги человека, растоптавшего их семью.

Марк Северский.

Мужчина со взглядом цвета штормовой стали, который одним росчерком пера спас ее отца от отключения аппаратов жизнеобеспечения — и тем же росчерком превратил ее саму в бесправную пленницу.

Ева повернула голову. Она лежала на широкой кровати среди темных простыней из тяжелого египетского хлопка. В этом пространстве все говорило о колоссальной, подавляющей власти: черный гранит, матовая сталь, стекло и совершенное отсутствие случайных вещей. На прикроватной консоли тускло светился индикатор служебного терминала с зашифрованным каналом связи — единственный аппарат, который ей оставили после того, как ее старый телефон вчера забрал Рудин на подземном паркинге.

В тишине раздался мягкий электронный зуммер.

Биометрический замок на тяжелой двери тихо щелкнул. Створка бесшумно скользнула в сторону, и в спальню вошли двое.

Впереди шествовала высокая, подтянутая женщина лет сорока пяти в строгом графитовом жакете и юбке до колен. Ее гладкие платиновые волосы были стянуты в тугой узел на затылке, а на тонком носу сидели узкие очки в титановой оправе. Следом за ней молоденькая помощница в белых нитяных перчатках катила два высоких хромированных рейла, плотно увешанных чехлами с одеждой.

— Доброе утро, Ева Анатольевна. — Вошедшая сверилась с часами, а помощница уже подкатала рейл к кровати. — Меня зовут Римма. Я руковожу протокольной службой гардероба господина Северского. Марк Дмитриевич распорядился составить ваш рабочий гардероб до девяти ноль-ноль. Нам необходимо примерить дневные комплекты и снять контрольные мерки.

Римма сделала шаг вперед, раскрывая черный бархатный планшет. На нем ровными стопками лежало тончайшее шелковое белье пудровых и дымчатых оттенков, плотные капроновые чулки, а на нижнем ярусе стойки поблескивали коробки с кожаными лодочками на острых каблуках.

Ева резко села на кровати, натягивая одеяло до подбородка. В ее серо-зеленых глазах вспыхнул колючий, волчий огонек.

— Пошли вон, — отчетливо произнесла она.

Римма повернулась к рейлу, словно услышала согласие. Молния чехла застрекотала в тишине; распорядительница достала молочно-белую шелковую блузку и развернула ее перед Евой:

— Господин Северский утвердил регламент внешнего вида личного ассистента. В офисе председателя правления исключены дешевый трикотаж и уличная одежда. Снимите одеяло, пожалуйста. Время идет.

Ева отбросила одеяло, поднялась на ноги и шагнула на ковер. Она так и уснула во вчерашней одежде — узкой синей юбке и измятой шелковой блузке. Высохший рукав стянул кожу на плече.

— Передайте вашему господину, что я наемный работник по принуждению, а не кукла из эскорта, — Ева подошла вплотную к распорядительнице, глядя ей прямо в глаза снизу вверх. — Мой долг — спасение отца. Я буду работать с документами, но я не надену этот маскарад. Забирайте свои вешалки и убирайтесь.

— Ева Анатольевна, вы совершаете ошибку, — сухо ответила Римма и протянула вешалку с блузкой. — Раздевайтесь.

Вместо ответа Ева резко взмахнула рукой, выбивая вешалку из пальцев женщины. Тонкий шелк соскользнул на темный ворс ковра, распластавшись молочным пятном. Помощница испуганно ойкнула, вжимая голову в плечи. Римма на секунду поджала губы, затем подняла левую руку и нажала кнопку селектора на широком браслете:

— Марк Дмитриевич, препятствие в гостевом крыле.

В коридоре послышались размеренные, тяжелые шаги. Этот звук заставил воздух в комнате стать густым и холодным. Ева инстинктивно выпрямила спину, сжимая кулаки так, что короткие ногти впились в ладони.

В дверном проеме вырос Марк Северский.

Он только что вышел из утреннего душа: темные короткие волосы были еще влажными и зачесанными назад, обнажая высокий лоб и резкие, хищные скулы. Он был в безупречном темно-синем костюме-тройке из тонкой английской шерсти. Белоснежная сорочка сидела как вторая кожа, подчеркивая ширину мощных плеч, а шелковый темно-серый галстук стягивал воротник под самым кадыком. От него пахло морозным бергамотом, чистым сандаловым мылом и легкой горечью дорогого табака.

Серые, штормовые глаза скользнули по Римме, затем опустились к валяющейся на полу блузке и остановились на Еве. Взгляд был тяжелым, свинцовым, просвечивающим насквозь.

— Выйдите, — негромко бросил он.

Римма и помощница выскользнули из спальни за долю секунды, затворив за собой тяжелую створку. В комнате повисла звенящая тишина.

Марк медленно подошел к упавшей блузке, нагнулся, поднял ее с ковра вместе с вешалкой и отряхнул коротким, легким движением кисти. Затем его взгляд вернулся к лицу Евы.

— Ты тратишь мое утро, Орлова, — произнес он низким, вибрирующим баритоном, от которого у нее внутри все сжалось в тугой узел. — Через двадцать минут у меня планерка со службой безопасности. А я вынужден заходить сюда и смотреть на твои детские истерики.

— Это не истерика, Северский! — выпалила Ева, вздергивая подбородок и глядя ему прямо в переносицу. — Ты забрал компанию отца, заблокировал наши счета, вынудил меня подписать кабальный контракт. Но ты не купил право наряжать меня в шмотки для любовниц! Я буду ходить в своем!

Марк слушал ее молча, без единого признака раздражения. На его жестких губах проступила лишь едва заметная, убийственно снисходительная усмешка.

Он сделал шаг вперед.

Ева инстинктивно подалась назад, но позади было только огромное ростовое зеркало в бронзовой оправе. Ее лопатки коснулись прохладной стеклянной глади. Марк сократил дистанцию до нуля, нависая над ней всей своей двухметровой мощью. Он заслонил собой свет, заполнив все ее поле зрения. От его тела исходил сухой, раскаленный жар, выбивавший воздух из легких.

— Ты носишь то, что положено носить сотруднице моего секретариата. — Марк поднял блузку между ними, давая Еве рассмотреть застегнутый ворот. Она отвела ткань от лица. — Твоя гордость закончилась в тот момент, когда реанимационная бригада подключила твоего отца к аппарату искусственной вентиляции легких за мой счет. Каждая минута его дыхания стоит денег. И если ты думаешь, что будешь позорить меня в моей штаб-квартире вчерашней мятой одеждой — ты глубоко заблуждаешься.

Марк повесил новую блузку на край зеркала. Прежде чем Ева успела оттолкнуть его, его пальцы легли на воротник ее вчерашней блузки.

Одним точным, сильным движением он расстегнул верхние пуговицы. Ткань разошлась в стороны. Ева ахнула, попыталась вскинуть руки, чтобы прикрыться, но Марк перехватил ее запястья одной ладонью, легко заведя их ей за спину и прижав к зеркалу. Он отпустил запястья лишь затем, чтобы стянуть старую блузку с ее рук и бросить на пол.

Ева замерла, прижатая спиной к стеклу, в одном простом белом бюстгальтере. Ее грудь тяжело и часто вздымалась, щеки пылали багровым румянцем ярости и стыда.

— Не смей... — выдохнула она сквозь стиснутые зубы.

Марк не ответил. Его взгляд скользнул по ее обнаженным ключицам, по нежной белой коже шеи и ложбинке между грудей. В серых глазах вспыхнул тяжелый, темный огонь, от которого у Евы перехватило дыхание. Он снял новую блузку с вешалки, бросил вешалку на кровать и набросил шелк на ее плечи.

Прохладная, струящаяся ткань коснулась горячей кожи, вызвав мгновенную дрожь.

Удерживая ее за плечи, Марк отвел ее от зеркала и шагнул ей за спину. В зеркале перед ними возникло их отражение: огромный, темный, несокрушимый хищник в безупречной шерсти и хрупкая девушка с рассыпавшимися по плечам медно-каштановыми волнами, пойманная в капкан его рук.