Трофей босса-победителя

Анна Шилд, Ада Огнева

Трофей босса-победителя

Трофей босса-победителя

Анна Шилд

Ада Огнева

Глава 1

Из-за стекла вращающейся двери полоснуло по лицу сырым сквозняком, пахнущим бензиновой гарью, мокрым асфальтом и ледяной крупой.

Ева шагнула в атриум башни «Север-Капитал», и тяжелый, стерильный жар небоскреба мгновенно обрушился на плечи, сбивая дыхание. За закрывшейся дверью осталась промозглая ноябрьская слякоть. На стекле еще дрожало багровое отражение уличной пробки. Здесь пахло безупречно отфильтрованным воздухом, полированным камнем, горьким сандалом интерьерных диффузоров и властью — той абсолютной силой, которая покупает города целыми кварталами.

Ее бежевое пальто от Max Mara промокло насквозь. Тонкая шерсть потемнела на плечах и груди, подол был заляпан уличной грязью, а сапоги из мягкой кожи противно чавкали, оставляя цепочку мутных следов на зеркальном черном мраморе пола, в котором отражались четыре яруса подвесных галерей и холодные синие дуги неоновой подсветки. В правой руке Ева до боли в сведенных судорогой пальцах сжимала кожаную папку с золотым тиснением «Мед-Элит».

Карман пальто коротко забился мелкой, противной вибрацией.

Ева судорожно выдернула телефон, скользнув онемевшим пальцем по влажному экрану. В ухо ударил сухой голос начмеда клиники, доктора Воронова:

— Ева Анатольевна? Лимит гарантийного депозита по карте вашего отца исчерпан в восемнадцать ноль-ноль.

— Я знаю, доктор Воронов, — выдохнула Ева, ускоряя шаг к монументальной стойке рецепции из темного оникса. Горло саднило, каждое слово царапало гортань. — Я уже в офисе «Север-Капитала». Счета холдинга заблокированы временно, это техническая судебная мера при поглощении...

— Меня не интересуют ваши корпоративные войны, — перебил Воронов. В трубке защелкала клавиатура; врач уже открывал следующий пункт счета. — На мониторе реанимации горит отметка задолженности в восемьсот тысяч рублей за текущие сутки. Препараты для кардиостимуляции и мембранной оксигенации списываются поминутно. Если до двадцати тридцати на расчетный счет отделения не поступит подтвержденный платеж, бригада обязана отключить Анатолия Борисовича от центральной системы искусственной вентиляции легких и подготовить его к транспортировке в городскую клиническую больницу номер шестьдесят восемь.

— Он в коме! — сорвалась Ева, и ее голос взлетел под четырехэтажные своды стеклянного купола, заставив нескольких мужчин у лифтов обернуться. — Вы не можете перевозить человека на ИВЛ после стволового инсульта! Он не выдержит дороги! Это убийство!

— Это протокол оказания коммерческой помощи при отсутствии финансирования. У вас осталось ровно сто минут, Ева Анатольевна. Ровно в двадцать тридцать тумблер на панели жизнеобеспечения будет переведен в нулевое положение. До свидания.

Короткие гудки ударили по барабанным перепонкам, словно удары молота.

Сто минут. Чуть больше полутора часов между жизнью ее отца и сырым полиэтиленовым мешком в приемном покое городской богадельни.

Убрав телефон в карман, она сжала папку обеими руками и почти побежала к изогнутой дуге рецепции. За стойкой сидели две холеные девушки с идеальными гладкими пучками каштановых волос, в строгих жемчужно-серых жакетах. Старшая — судя по золотистому бейджику, ее звали Виолетта — медленно подняла взгляд от монитора. Ее тонкие брови взметнулись вверх, а губы, тронутые нюдовой помадой, искривились в брезгливой гримасе:

— Добрый вечер. Вы к кому? Пропуск заказан?

— Мне нужен Марк Дмитриевич Северский. — Ева положила папку на стойку и уперлась ладонями в холодную плоскость ониксовой столешницы, подаваясь вперед. — Срочно. Доложите в приемную, что пришла Ева Орлова.

Виолетта даже не прикоснулась к клавиатуре:

— Гражданка Орлова? Господин Северский находится на закрытом селекторном совещании с синдикатом внешних кредиторов. В списках на допуск в VIP-зону вас нет и быть не может.

— Мой отец в реанимации, ваши юристы сегодня утром арестовали расчетные счета медицинского фонда!..

— Гражданка Орлова, — в голосе секретарши зазвучало неприкрытое, ядовитое торжество, — руководство службы безопасности отдало четкое распоряжение: любых представителей, родственников и ходатаев обанкротившегося холдинга «Орлов-Инвест» отправлять к судебным приставам. Марк Дмитриевич не ведет переговоров с банкротами. Покиньте помещение.

— Вызовите Рудина! Начальника службы безопасности! — крикнула Ева, чувствуя, как кровь стучит в висках. — Скажите ему, что я здесь!

— Охрана, — не повышая тона, бросила Виолетта в интерком, даже не глядя на нее. — Выпроводите гражданку за пределы контрольно-пропускного пункта.

Справа, от массивных колонн из матированной стали, синхронно отделились двое бойцов службы безопасности в темных костюмах и кевларовых жилетах. Тот, что шел первым — массивный верзила с бейджем «Сотрудник СБ Ковалев», — протянул руку в плотной черной перчатке к левому плечу Евы:

— Девушка, разворачиваемся. Не устраивайте цирк. На выход.

Его пальцы едва коснулись мокрой шерсти пальто, но этот жест сжег в Еве последние остатки благоразумия. Гордость — та дикая, фамильная орловская порода, которую отец вколачивал в нее с детства — взвилась внутри ослепительным пламенем.

— Не смей ко мне прикасаться! — яростно выдохнула она, резко дернув плечом и сбивая его руку.

Ковалев нахмурился:

— По-хорошему не понимаем?

Он шагнул вперед, намереваясь взять ее в жесткий захват под локоть, а второй охранник уже перекрывал путь к стеклянным дверям турникетов. Взгляд Евы метнулся к табло на стене лифтового холла: скоростной VIP-лифт, обшитый черным матовым стеклом, медленно опускался с верхних этажей: 12... 8... 4...

Она не станет ждать, пока ее выволокут под дождь, как шелудивую собаку.

Подхватив папку со стойки, Ева резко присела, уходя от широкой ладони второго амбала, и на высоких каблуках рванула прямо к линии контроля.

— Стой, дура! — рявкнул Ковалев за спиной.

Стеклянные створки турникета горели запрещающим алым светом. Ева не стала тормозить. Зажав мокрую папку под мышкой, она уперлась обеими руками в стальные тумбы ограждения, подтянула тело и одним отчаянным движением перемахнула через барьер. Каблук левого сапога с визгом скользнул по нержавейке, папка выскользнула из-под локтя, ударилась о пол, и десятки белых листов — кардиограммы, выписки с печатями, чеки реанимации — веером разлетелись по зеркальному мрамору.

Ева бросилась к черным створкам VIP-лифта. До шахты оставалось три метра.

Тяжелая, как чугунный рельс, рука Ковалева настигла ее на втором шаге. Пальцы охранника с размаху впились в ткань ее пальто на левом плече, сгребая шерсть вместе с тонким шелком блузки, и с чудовищной силой дернули назад.

Раздался сухой, трескучий звук рвущейся материи. Широкий декоративный хлястик и половина рукава от Max Mara с мясом остались в кулаке охранника, обнажив белое плечо Евы и тонкую бретельку белья.

Боль обожгла ключицу, но Ева даже не вскрикнула. Развернувшись на пятке, движимая слепой яростью, она сдернула с запястья висевший на ремешке тяжелый кожаный клатч и размахнулась им и со всей силы влепила его металлическим уголком прямо в переносицу Ковалева.

Хрустнуло. Охранник глухо взвыл, отшатнулся, зажимая нос, из-под пальцев брызнула темная кровь. Второй охранник налетел сбоку, сбивая ее с ног. Его колено с размаху прижало подол ее пальто к холодному камню, широкая тяжелая ладонь заломила правую руку Евы за спину, скручивая сустав до мучительного скрежета. Еву впечатало грудью в зеркальный пол, мокрые медно-каштановые пряди рассыпались по камню, закрывая лицо.

— Руки держи! — хрипел Ковалев, сплевывая кровь на мрамор. — Руки назад заламывай, сука бешеная! В дежурку ее, ментов вызывай, нападение на охрану!..

И в эту секунду мир вокруг них словно провалился в звуковой вакуум.

В глубине лифтовой шахты раздался чистый, низкий, хрустальный перезвон. Створки VIP-лифта из черного матового триплекса плавно, бесшумно разъехались в стороны.

Воздух в атриуме изменился мгновенно. Температура словно упала на несколько градусов, а мерный гул делового небоскреба оборвался, будто кто-то повернул главный рубильник. Замерли секретарши за стойкой, застыли на полушаге клерки, Ковалев с окровавленным носом поперхнулся собственным ругательством и замер с открытым ртом.

Из лифта вышел Марк Северский.

Он не спешил. Его шаг был тяжелым, размеренным, лишенным малейшей суеты — так ступает хозяин саванны, которому незачем доказывать свое право на добычу. Рост под два метра, широкие, монолитные плечи, затянутые в графитовый костюм-тройку от Brioni, сидевший на нем с той безупречной, убийственной посадкой, какая бывает только у вещей, сшитых вручную лучшими портными Лондона. Каждая складка жилета подчеркивала каменный живот и мощную грудную клетку. Лицо казалось высеченным из темного гранита: резкие, хищные скулы, тяжелая челюсть с идеальной тенью бритья и глаза цвета штормовой балтийской стали — ледяные, сканирующие, лишенные даже намека на жалость.

На его руках были тонкие перчатки из черной оленьей кожи. За его правым плечом, отставая на полтора шага, безмолвной тенью двигался Илья Рудин — начальник службы безопасности.

Ковалев, прижимая к носу окровавленную ладонь, торопливо забормотал:

— Марк Дмитриевич! Нарушительница без пропуска... Перемахнула через ограждение, напала на караул... Дочь Орлова... Мы сейчас уберем ее, полиция уже вызвана...

Северский остановился в двух шагах.

Он медленно поднял правую руку в черной перчатке — короткий, едва заметный жест указательного пальца. Ковалев моментально замолчал, втянув голову в плечи.

Взгляд Северского опустился вниз.

Он смотрел на Еву долго, не моргая. Взгляд хищника, лениво оценивающего добычу, посмевшую ввалиться в его логово. Он медленно провел глазами по разорванному рукаву пальто, обнаженному белому плечу, по тонким запястьям, скрученным охраной, по мокрым медным волосам и, наконец, остановился на ее лице.

Ева не опустила глаз. Лежа на холодном камне, придавленная чужим коленом, она вскинула подбородок. В ее серо-зеленых глазах бушевал такой шторм чистой ненависти, что воздух между ними затрещал. Грудь девушки ходила ходуном, шелковая рубашка промокла и липла к телу, очерчивая высокую, дрожащую от бешенства грудь.

В глубине стальных зрачков Марка на долю секунды вспыхнула темная, голодная искра.

Он медленно поднес левую руку к пальцам правой перчатки. С тихим, ласкающим слух скрипом дорогой кожи он стянул перчатку с руки, обнажая широкую мужскую ладонь с тяжелыми костяшками и часами Patek Philippe на мускулистом запястье.

Затем заговорил. Его голос был низким, густым, вибрирующим темным баритоном:

— Уберите с нее руки. Оба.

Охранник отпрянул так, будто коснулся раскаленного металла, споткнулся и попятился назад, прижимая ладонь к сломанному носу. Второй боец молча помог Еве подняться и тут же растворился за колоннами.

— И исчезни с моих глаз до конца смены, — не повышая тона, добавил Марк. — Если я еще раз увижу синяк на ее теле — ты будешь охранять котлован в Заполярье.

Рудин тем временем наклонился, собрал с пола листы медицинской выписки и вложил их в поднятую папку. Папку он протянул Северскому, а клатч — Еве.

Марк взял папку за край. Бумажный угол выступал из-под клапана, но он смотрел поверх него — на пылающее лицо Евы, словно ее ответ значил больше любой выписки.

— Ты опоздала на три недели, волчонок, — негромко произнес он, и в уголках его губ скользнула тень ледяной усмешки. — Твой отец проиграл эту войну еще в октябре. Но раз уж ты пробила оборону моей башни — лифт ждет. За мной.

Глава 2

Он развернулся на каблуках и шагнул обратно в кабину VIP-лифта, не оборачиваясь. Он знал, что она пойдет следом. Потому что за его спиной лежала единственная тонкая нить, отделявшая ее отца от могилы.

Кабина лифта взлетала с беззвучной скоростью экспресса.

Стеклянная стена распахивала за собой панораму вечерней Москвы: гигантский мегаполис стремительно проваливался вниз, в темную бездну, затянутую мокрым снегом. Высота давила на уши, но Ева стояла в углу кабины, вжавшись спиной в стальной поручень, и не отрывала взгляда от широкой спины Северского.

Он держал папку в опущенной руке и смотрел на табло этажей. Ева ловила в стекле его отражение, надеясь встретиться глазами, но видела лишь неподвижный профиль. Запах его парфюма — морозный, горький бергамот, переплетенный с нотами кубинского табака и сандала — заполнял тесное пространство лифта, вытесняя запах дождя.

На шестидесятом этаже двери разъехались с еле слышным шелестом.

Рудин остался в приемной. Ева переступила порог кабинета Марка и невольно затаила дыхание.

Пространство подавляло: трехсотметровый зал, пятиметровые потолки, пол из темного брашированного дерева, стены из черного базальта и полированной стали. Ни одной лишней детали — только хирургическая чистота абсолютного контроля. По периметру тянулись сплошные панорамные окна, за которыми хлестал дождь, размазывая огни города в дрожащие светящиеся полосы.

А в центре высился монолитный стол из цельного куска черного габбро-диабаза — две тонны полированного мертвого камня.

Ева сбросила мокрое пальто с оторванным рукавом на кожаное кресло у входа. Она осталась в шелковой блузке молочного цвета и узкой синей юбке. Влажный шелк на плечах и груди промок, очерчивая кружево белья, но Еве было плевать. Она подошла к гранитному столу и уперлась в него ладонями.

Камень обжег холодом.

Марк положил папку перед Евой, снял вторую перчатку и бросил обе на полированную поверхность, обошел стол и опустился в высокое кресло из черной кожи, сцепив длинные сильные пальцы в замок:

— Я слушаю тебя, Ева. У тебя было ровно две минуты на дерзость в холле. Лимит исчерпан. Говори.

Ева выдернула из собранной Рудиным папки верхний лист — счет клиники «Мед-Элит» с круглой красной печатью «К ОПЛАТЕ» — и с силой хлестнула им по граниту перед лицом Северского.

— Твои юристы сегодня заблокировали расчетный счет фонда «Возрождение». Это был целевой благотворительный депозит моей матери! С него оплачивалось содержание отца в реанимации!

Марк даже не опустил глаз на сумму счета.

— Холдинг «Орлов-Инвест» признан банкротом по решению Арбитражного суда три дня назад. — Марк развернул счет краем к ней и вернул на ее половину стола. — Все активы семьи Орловых перешли под ликвидационное управление «Север-Капитала». Каждая копейка на этих счетах теперь принадлежит мне.

— Ты забрал все! — крикнула Ева, впиваясь ногтями в ладони. — Ты отобрал комбинат, логистический терминал, стройки, личные счета отца, загородный дом! Тебе мало триллионных активов?! Тебе нужна смерть парализованного старика?!

Она наклонилась через стол, прожигая его глазами:

— Через восемьдесят минут реаниматологи отключат аппарат ИВЛ. Мой отец в коме после стволового кровоизлияния. Без вентиляции его мозг умрет через шесть минут. Разблокируй тридцать миллионов на депозит клиники! Я подпишу любой отказ от претензий, я откажусь от наследства! Оставь жизнь человеку, который уже не может тебе ответить!

В кабинете повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как капли дождя дробно стучат в бронированное стекло на высоте двухсот метров.

Марк медленно поднялся из кресла.

Его фигура мгновенно заслонила свет ламп. Он неторопливо обошел гранитный стол, ступая бесшумно, как леопард на охоте. Расстояние между ними таяло: три метра... два метра... шаг. Он остановился так близко, что Ева почувствовала жар, исходящий от его тела сквозь тонкую ткань сорочки.

— Двадцать три года назад, — заговорил Марк, и в его низком баритоне прорезалась глухая сталь, — твой благородный отец Анатолий Орлов провернул заказное банкротство треста «Север-Транс», принадлежавшего моему отцу, Дмитрию Северскому. Он натравил купленных налоговиков, а когда мой отец отказался отдавать контрольный пакет — состряпал фальшивое уголовное дело о хищении.

Ева отшатнулась, но спина наткнулась на край массивного стола.

— Мой отец не выдержал травли, — продолжал Марк, нависая над ней. — Его сердце разорвалось во второй камере следственного изолятора «Матросская Тишина». Он умер на грязном матрасе, захлебываясь собственной кровью, пока дежурный фельдшер пил чай в коридоре. Ему было сорок два года. А твой отец в тот же вечер праздновал победу в «Метрополе», разливая шампанское по тысяче долларов за бутылку.

— Это было двадцать три года назад! — отчаянно выдохнула Ева. — Я тогда еще в школу не ходила! Я не отвечаю за то, что делали наши отцы тогда! Это был дикий бизнес!..

— Ты носишь его фамилию, — оборвал Марк, сделав еще полшага вперед. Теперь их разделяли сантиметры. Его горячее дыхание с привкусом горького табака опаляло ее лоб. — Ты училась в частных пансионах Швейцарии на деньги, украденные у моей семьи. И ты пришла сюда просить милости?

— Я не прошу милости! Я требую человеческого отношения! Если ты мужчина, а не трусливый шакал — воюй с равными! Не добивай лежачего!

Марк усмехнулся — коротко, сухо, страшно.

— Человеческое отношение? Ты ошиблась адресом, девочка. Я финансист. Я признаю только баланс активов и пассивов. И сейчас твой баланс равен нулю.

Он медленно поднял правую руку.

Его ладонь — широкая, обжигающе горячая — легла на воротник ее шелковой рубашки. Кончики пальцев коснулись обнаженной кожи ключицы, и по телу Евы пробежала крупная дрожь.

Марк не стал рвать ткань. Его пальцы плавно скользнули вверх по тонкой шее, очерчивая линию челюсти, и замерли.

Широкая мужская ладонь легла на ее горло сбоку. А подушечка большого пальца с тяжелым, властным нажимом опустилась точно на левую сонную артерию.

Удар. Еще удар. Сердце Евы колотилось под его пальцем с бешеной частотой — сто сорок ударов в минуту. Марк чувствовал каждый толчок ее крови. Его глаза потемнели, превратившись в бездну расплавленного свинца.

— Ты красива, Ева, — его голос стал тише, упав до хриплого шепота у самого ее уха. — Злая, породистая сука с глазами волчонка. Твой отец воспитал хорошую породу. И деньги мне от тебя не нужны. Мне нужна ты.

Ева замерла под тяжестью его руки на своем горле:

— Что?..

— Ты станешь моим личным ассистентом с круглосуточным режимом доступа, — каждое слово Марка падало, как раскаленный свинец. — Ты переедешь в мой пентхаус. Будешь спать под моей крышей. Носить то, что я выберу для твоего гардероба. Ты будешь сидеть за столом в этом кабинете и разбирать архивы своего отца, ставя штампы о ликвидации его холдинга. Ты будешь выходить со мной на светские приемы, стоять рядом, держать меня за руку и улыбаться моим партнерам — как мой персональный, живой трофей. Дочь поверженного Анатолия Орлова на поводке у победителя.

— Никогда, — прохрипела Ева, и ее пальцы впились в его мускулистое запястье. — Я лучше сдохну на помойке, чем стану твоей шлюхой!

Пальцы на ее шее сжались сильнее. Ева осеклась и дернула подбородком, пытаясь освободить горло.

— Ты плохо слушаешь, волчонок. Я не предлагал тебе постель. Для плотских утех у меня есть десятки женщин, которые стоят в очереди за право провести со мной ночь. Ты мне нужна как символ моей абсолютной победы. Твое подчинение должно быть полным, добровольным и безупречным.

Свободной рукой Марк достал из кармана брюк смартфон, нажал вызов и включил громкую связь.

Раздался один длинный гудок.

— Слушаю, Марк Дмитриевич, — мгновенно отозвался динамик голосом доктора Воронова.

Ева дернулась в его руках, из ее груди вырвался сдавленный стон.

Марк держал ее шею, глядя в ее расширенные от ужаса глаза:

— Доктор Воронов. Распоряжение по пациенту Орлову готово?

— Бригада стоит у монитора. Ждем контрольного времени. Осталось семьдесят пять минут.

— Одно мое слово, Ева, — прошептал Марк, не отводя глаз от ее побелевших губ. — Одно слово — и он повернет ключ. Твой отец захлебнется собственной слюной через двести секунд. Либо ты подписываешь контракт прямо сейчас. На моих условиях. Без права расторжения.

Слезы обожгли веки, но Ева заставила себя не заплакать. В горле стоял горький ком желчи и крови от прикушенной губы. Вся ее прежняя жизнь рушилась прямо сейчас под тяжелой ладонью человека, пахнущего морозным бергамотом и местью.

Но там, на больничной койке, был отец. Единственный человек, который любил ее без условий.

— Я согласна, — выдохнула она одними губами. Голос сорвался на сип.

Марк усмехнулся:

— Громче, Ева. Доктор Воронов плохо слышит.

— Я согласна! — крикнула она в пустой потолок кабинета, и горячая слеза сорвалась с ресниц. — Я подпишу всё! Отзови приказ!

Марк поднес телефон к губам:

— Воронов. Депозит в тридцать миллионов списан с моего личного счета. Переведите Орлова в отдельный блок интенсивной терапии. Подключите немецкую аппаратуру, пригласите профессора Шнайдера из Берлина. Если со старика упадет хоть один волос — сядешь за врачебную халатность. Ясно?

— Так точно, Марк Дмитриевич! Все сделаем в лучшем виде! — подобострастно отозвался врач.

Марк сбросил звонок и убрал телефон.

Его ладонь медленно, с тягучей неспешностью соскользнула с ее шеи. На бледной коже остались отчетливые красные следы его пальцев.

Он шагнул к столу, вытащил из ящика три листа гербовой бумаги и массивную перьевую ручку с золотым пером.

— Трудовой договор персонального референта председателя правления. Пункт четыре: круглосуточная доступность и проживание по месту нахождения работодателя. Пункт восемь: штраф в сто миллионов рублей за попытку несанкционированного увольнения. Подписывай, трофей.

Пальцы Евы дрожали так сильно, что перо со скрипом царапнуло бумагу, оставляя кривую чернильную полосу. Но она не остановилась. Закусив губу до крови, она вывела размашистую подпись на всех трех страницах.

Швырнула ручку на стол. Она глухо стукнула о гранит.

— Будь ты проклят, Северский.

Марк забрал бумаги, убрал их в сейф и бросил на нее насмешливый взгляд:

— Проклятия нищих не котируются на бирже, Ева. Забирай свое тряпье. Машина ждет на паркинге.

Глава 3

Скоростной служебный лифт с глухими стальными стенами опустил их на минус третий уровень башни — в закрытую зону приватного паркинга, доступ куда был закрыт даже для большинства топ-менеджеров компании.

Здесь было прохладно — около четырнадцати градусов тепла. Наливной серый полимерный пол блестел под ровным светом диодных полос, отражая мощные железобетонные опоры. Мимо пустых размеченных мест они шли к единственной машине под охраной двух бойцов СБ с короткими автоматами — там стоял угольно-черный бронированный внедорожник Rolls-Royce Cullinan. Его шестилитровый двигатель работал на холостых оборотах, издавая низкий, утробный рокот, от которого вибрировал воздух в груди.

Ева шла позади Марка, кутаясь в остатки своего разорванного пальто. С каждым шагом по бетону шок от подписания кабального контракта сменялся лихорадочной паникой.

Отец жив. Его не отключат. Но что дальше?

Ее мысли лихорадочно метались, цепляясь за обрывки прежней реальности. Нужно попасть домой. В Серебряный Бор. Особняк отца стоял за высоким чугунным забором среди сосен — там были ее вещи, ее зимняя одежда, ноутбук с дипломным проектом, а главное — старинная резная шкатулка матери, где хранились письма, детские снимки и жемчужная брошь, одна из самых дорогих памятных вещей. Если забрать это сейчас, у нее останется хоть какая-то опора, хоть частица себя.

Она незаметно опустила руку в карман юбки, нащупала свой старый iPhone 13 с паутиной трещин на защитном стекле.

Пальцы быстро разблокировали экран. Ева открыла приложение такси, одновременно пытаясь набрать номер Марфы Семеновны — пожилой экономки, жившей при доме Орловых больше пятнадцати лет.

Экран мигнул: «Поиск автомобиля... 3 минуты».

Она сделала полшага в сторону, намереваясь отстать у лифтового холла и юркнуть за бетонную колонну.

Марк даже не обернулся.

Его реакция была нечеловеческой: не сбавляя шага, он выбросил левую руку назад, и его железные пальцы с убийственной точностью сомкнулись на тонком запястье Евы. Кости жалобно хрустнули под чудовищным давлением.

— Ай! — вскрикнула она, дернувшись всем телом.

Марк резко развернул ее к себе. Он дождался, пока она перестанет тянуть руку, и только тогда заглянул ей в лицо. Глаза цвета стылой стали сузились, превратившись в два лезвия.