Разбитые витражи

Единственным человеком, который не поддавался на чары Юльки-Жульки, была её бабушка, баба Ефросинья Петровна. Молчаливая, сгорбленная годами тяжелого крестьянского труда, она обладала той сухой, инстинктивной проницательностью, которую городские жители часто принимают за тяжелый характер.

Баба Ефросинья никогда не ругала Юлю за порванное платье или испачканные колени, но её взгляд — тяжелый, выцветший, устремленный словно сквозь девочку — заставлял Юлю внутренне подбираться. Старуха видела внучку насквозь. Она не знала подробностей про кражу поплавка или заколки, но безошибочно чуяла гниль, пустившую корни в детском сердце. Когда Юля с безупречно честным лицом рассказывала очередной деревенский слух или ластилась к ней после очередной пакости за околицей, баба Ефросинья лишь тяжело вздыхала, крестила угол с потемневшими иконами и тихо говорила:

— Ох, Юлька... Смотри, доиграешься. Чужое горе — оно ведь как болото: засосет, и костей не соберешь. Черная в тебе кровь бурлит, Ларискина и прадеда, да только Лариска дура была, беспутная, а ты... ты страшная растешь, как отец мой.

Когда Юле исполнилось десять, баба Ефросинья заметила, что внучка повадилась уходить наверх в самые промозглые, грозовые дни, когда обычные дети жмутся к теплой печке. В один из таких вечеров, когда Юля спустилась по скрипучей лестнице со своим обычным холодным, застывшим лицом, бабушка перехватила её у самого низа. Её сухая, узловатая ладонь, пахнущая полынью, мертвой хваткой вцепилась в детское запястье.

— Чего ты там ищешь, Юлька? — глухо спросила старуха, вглядываясь в волчьи глаза внучки. — Хата старая, дед твой там всякое барахло копил. Но буфет тот... буфет прадедов еще, чернокнижника. Зачем к стеклу синему льнешь? Мать твоя тоже... всё тени видела, в водке топилась от них. Думаешь, обхитришь то, что там сидит?

Юля не ответила. Она аккуратно, но с неожиданной для ребенка силой высвободила руку из пальцев старухи. В этот момент баба Ефросинья поняла, что потеряла внучку окончательно. Спасать там было уже некого — броня из лжи и холодного расчета срослась с девочкой намертво, а сила, затаившаяся на чердаке, давно заменила ей семью.

Поиски ответов на чердаке обрели новый смысл после слов бабы Ефросиньи. Юля поняла, что старый гнилой буфет хранит не просто синее витражное стекло, а нечто большее. Тень за преградой словно звала её, указывая на тайник, скрытый от глаз обычных людей.

Это случилось дождливым октябрьским вечером. Юля бесшумно поднялась по скрипучей лестнице на чердак, ведомая странным, тянущим чувством в груди. Она подошла к буфету. Тень внутри витража колыхалась ближе обычного, почти касаясь её отражения. Юля опустилась на колени и принялась обследовать нижнюю часть мебели. Резное деревянное основание буфета уходило в слой вековой пыли и сухой соломы. Простукивая гнилые доски худыми пальцами, Юля наткнулась на глухой, неестественный звук в самом углу, прямо под тяжелой несущей стойкой.

Там обнаружился двойной пол. Юля с трудом поддела пальцами рассохшуюся доску, сорвав ногти в кровь, но даже не поморщилась. Из узкой, пахнущей могильным подвалом ниши она достала тяжелый сверток, замотанный в полуистлевшую рогожу.

Когда Юля развернула ткань, в её руки легла массивная книга в переплете из потемневшей, потрескавшейся от времени кожи. На обложке не было никаких надписей, но сам материал на ощупь казался странно теплым, почти живым. Кожа была грубой, с неровными порами — Юлина детская интуиция мгновенно подсказала ей, что это не коровья и не свиная шкура. Книга была стянута тяжелой бронзовой застежкой, покрытой зеленоватым налетом патины.

Юля с трудом отщелкнула замок. Страницы книги были сделаны из плотной, пожелтевшей тряпичной бумаги. Текст был написан от руки густыми, почти черными чернилами, которые местами отливали бурым — прадед использовал для записей не только чернильный порошок. Язык был старым, с тяжелыми дореволюционными ятями и странными, пугающими символами на полях, похожими на переплетенные корни деревьев или паучьи лапы.

Вместо заклинаний из детских сказок в книге содержались детальные, почти хирургические описания человеческих пороков и слабостей. Это был дневник манипулятора и чернокнижника, который видел людей как механизмы. Отдельные главы были посвящены тому, как через зависть, гордыню или похоть можно полностью подчинить себе чужую волю, превратив человека в послушную куклу. На полях рукой прадеда были сделаны короткие, емкие заметки: «Дурак берет силой, умный — слабостью чужой», «Разрушь веру — и забирай душу».

Юля завороженно листала страницы, и ей казалось, что книга говорит с ней её собственными мыслями. Всё то, что она делала интуитивно, крадя заколки и ссоря братьев, здесь было возведено в ранг темной науки. На последних страницах она нашла рисунок того самого буфета с синим стеклом и описание безликой Тени — стража Темного царства, который питается энергией разрушенного человеческого доверия.

Юля прижала тяжелый фолиант к груди. Черная дыра внутри неё на секунду вспыхнула ледяным огнем. Теперь у неё было не просто убежище и покровитель. У неё был учебник. Она знала, что заберет эту книгу с собой, когда придет время навсегда покинуть деревню. Каждое гадание по этой книге, каждый ложный шаг, который она просчитывала, плодили незапланированные варианты развития событий. Чем больше Юля пыталась подчинить себе чужие судьбы, тем дальше её собственная жизнь уходила со своего главного жизненного предназначения.

Годы шли, Юля взрослела, менялась внешне, превращаясь в угловатого подростка, но её изломанное нутро оставалось прежним. Она лишь училась виртуознее прятать свои истинные мысли от окружающих, надевая маску нормальности, чтобы её не посчитали невменяемой, как мать.

Зимними вечерами, когда бабушка уходила на посиделки с соседскими старушками, Юля тихо, словно тень, ускользала на веранду, а оттуда — по обледенелым ступеням лестницы наверх. Там, в кромешной темноте, пропитанной запахом сухой полыни и мышиного помета, она шла наощупь к старому буфету.

Она прижималась лицом к темно-синему витражу. В морозные ночи стекло казалось ледяным, оно обжигало кожу, но Юле этот ожог приносил странное, почти болезненное облегчение. За стеклом лунный свет, падающий на заснеженные деревенские крыши, превращался в мертвенно-голубое сияние. Мир застывал, скованный синим безмолвием.

И тень за стеклом росла. Теперь Юле не нужно было долго всматриваться, чтобы заметить её присутствие. Плотный черный силуэт отделялся от глубины буфета, приближался к витражу со своей, изнаночной стороны, и Юля отчетливо видела, как границы её собственного отражения размываются, сливаясь с этой темнотой.

Чем старше Юля становилась и менялось её тело, становясь более женственным, тем больше она считала себя королевой потустороннего мира, в который её больное сознание уводило от жестокой реальности. Однажды, когда осенние сумерки быстро заливали пустую хату бабушки, превращая углы комнат в глубокие, чернильные ниши, Ефросинья Петровна ушла на вечернюю дойку, и Юля осталась одна. В доме стояла давящая, звенящая тишина, прерываемая лишь редким треском остывающей печи.

Юля подошла к старому, покрытому темными пятнами времени трюмо, стоявшему в прихожей. Нижняя часть зеркала была покрыта глубокими трещинами, похожими на паутину. Девушка замерла, вглядываясь в серую глубину амальгамы. Она медленно стянула с головы старую шерстяную шапку, позволяя растрепанным волосам упасть на плечи. Она выпрямила спину, заносчиво вздернула подбородок и принялась медленно, завороженно разглядывать свое отражение. Она прикасалась пальцами к своим щекам, очерчивала контур бледных губ, пьянея от странного самолюбования.

— Ты моя королева, — прошептала она в холодное стекло, и её голос прозвучал пугающе хрипло. — Ты самая красивая. Самая умная.

В полумраке комнаты отражение словно начало жить своей жизнью. Юле казалось, что серая глубина зеркала истончается, превращаясь в тот самый синий, застывший мир, который она видела на чердаке сквозь витраж. Из темноты за её плечом начали медленно сгущаться плотные, серые силуэты. Это были тени умерших, безмолвные сущности царства мертвых, которых так смертельно боялась её мать. Но Юля не боялась. Она хищно улыбнулась им.

Силуэты колыхались в зеркальной глубине, медленно приближаясь к границе амальгамы, словно пытаясь прикоснуться к ней с той стороны. Они были безликими, текучими, сотканными из векового чердачного полумрака и замогильного холода. Их присутствие обдало Юлю ледяным дыханием, от которого по коже побежали мурашки, но это был не страх — это был восторг абсолютного, безграничного триумфа.

— Вы здесь, — выдохнула Юля, и её дыхание оставило на стекле трюмо легкое, быстро тающее облачко пара. — Я вижу вас. Вы — моя армия.

Она видела, как одна из самых плотных теней протянула длинные, туманные пальцы, очерчивая в зеркале контур её девичьей фигуры. Мать Юли в такие минуты визжала бы от ужаса, разбивая ногти о стены и воя от безумия, а Юля лишь сильнее подалась вперед. Её меняющееся тело, округлившиеся бедра и высокая грудь теперь казались ей не просто признаками взросления, а драгоценным сосудом, созданным для того, чтобы вместить в себя всю эту темную, первобытную силу. Она была их проводником, их живым сердцем в этом сером, уродливом мире живых людей.

Из самого центра зеркального портала проступила огромная, безликая тень её постоянного покровителя. Юля прижалась лбом к ледяному стеклу, оставляя на нем мутный след от дыхания.

— Мой лорд… — едва слышно прошептала Юлька, переходя на змеиный свист. — Ты видишь меня? Они сегодня во дворе снова смеялись. Толик сказал, что папа про меня забыл и больше никогда не приедет. Скажи ему, что это ложь. Скажи, что я твоя избранница.

В её голове раздался беззвучный, могильный, шуршащий шепот, от которого по стенам хаты словно пробежал осязаемый холод:

— Они слепы… земные черви… Твой отец — ничтожество, оставивший свой лучший осколок… Ты отмечена силой… Твой трон ждет тебя…

Юля торжествующе, безумно усмехнулась, не отрывая лба от стекла.

— Я знаю, мой лорд. Я наслала на них проклятия. Я сказала Аньке, что твои тени придут к ней ночью и заберут ее душу. Они все испугались и убежали! Они боятся меня, слышишь? Боятся королеву!

Она ладонью провела по трещинам в нижней части зеркала, ощущая пальцами острые грани.

— Этот мир такой уродливый и грязный, — продолжала она изливать душу темноте. — Бабушка вечно кричит, заставляет работать. Мама бросила меня ради дяди Валеры. Отец оставил и уехал в Киев. Но я дождусь. Силы внутри меня говорят, что мне нужен ключ. Я повзрослею и рожу сына. Он разобьет этот гнилой витраж, и я приду в твое царство истинной королевой. Ты ведь дашь мне сверхспособности? Ты ведь не обманешь, как папа?

Зеркальные тени за её спиной лихорадочно задвигались, пламя далекой лампады в углу испуганно дрогнуло, а из глубины стекла донесся финальный, леденящий выдох:

— Роди сына… обмани время… и бездна подчинится тебе…

Юля медленно села на табурет. Её глаза блестели тем самым злым, неконтролируемым огнем, который спустя десятилетия приведет её к полному жизненному краху. Она точно знала, что теперь никогда не будет одинока — её безумие, принятое за великое предназначение, прочно поселилось по ту сторону стекла, запустив обратный отсчет до роковых сорока трех лет.

Книга прадеда-чернокнижника, спрятанная под матрасом её кровати, дала ей четкое понимание: эти сущности не приходят к слабым. Они приходят к тем, кто способен переступить через любые человеческие законы, жалость и привязанность. Каждая её ложь, каждая сломанная судьба в деревне — как те братья-близнецы, до сих пор не смотревшие друг другу в глаза — были кирпичиками в фундаменте её невидимого трона. В глубине трюмо, прямо за её отражением, медленно развернулась та самая гигантская, главная Тень с чердака. Она не имела очертаний, но Юля физически ощутила, как эта сила окутала её плечи, словно тяжелая королевская мантия.

В этот момент Юля окончательно осознала, что её детство закончилось. Деревня, баба Ефросинья с её проницательными, но немощными глазами, пьющий отчим — всё это стало мелким, незначительным и далеким. Зеркальный мир Темного царства признал её. Юля медленно опустила руки, продолжая смотреть на себя сквозь призму треснувшего стекла, и её волчьи глаза в полумраке прихожей отливали ядовитым, потусторонним золотом. Земные дураки еще не знали, что их королева уже выросла и готова выйти на охоту.

К подростковому возрасту, чтобы заглушить внутреннюю пустоту и вечную, грызущую тревогу, она рано пристрастилась к сигаретам, тайком воруя бычки у деда-соседа из баночки на крыльце. Чуть позже, в старших классах школы, в её жизни появился каннабис. Дурманящий сладковатый дым помогал ей стирать и без того тонкие, истонченные границы между реальностью и вымыслом. Под его воздействием синий витраж в её голове разрастался до размеров огромного, готического собора, а силуэты в зеркалах обретали плоть и начинали шептаться с ней.

Этот дурман стал для Юли идеальным катализатором. То, что для местных подростков было лишь способом глупого бунта или мимолетного побега от деревенской скуки, для неё превратилось в священный ритуал. В пятнадцать лет, затягиваясь едким, сладковатым дымом на заброшенной ферме или за поленницей, Юля не просто расслаблялась — она сознательно открывала шлюзы своего больного, травмированного сознания.

Наркотик действовал на её психику пугающе избирательно. Тревога и грызущая пустота отступали, уступая место леденящей, абсолютной ясности. Реальный мир — с его вечной грязью под ногтями, запахом навоза и косыми взглядами бабы Ефросиньи — блекнул, терял объём и становился плоским, как дешевые декорации. Зато изнанка, её тайное Темное царство, обретала ошеломляющую, осязаемую плотность.

Синий осколок витража, который она теперь постоянно носила в кармане, под воздействием каннабиса словно расширял свои границы. Стоило Юле закрыть глаза, как серые стены деревенской хаты раздвигались, превращаясь в бесконечные, уходящие во тьму анфилады величественного готического собора. Острые шпили, высеченные из ледяного синего камня, подпирали безмолвное черное небо её разума.

А тени... тени больше не были просто плоскими пятнами в глубине старого трюмо. В эти минуты они обретали объем, тяжесть и плоть. Юля физически ощущала их присутствие рядом: они скользили по её оголенным плечам шелковым, мертвенно-холодным прикосновением, обвивали шею, словно невидимые змеи, и шептались. Это был непрекращающийся, вкрадчивый гул сотен голосов, которые наслаивались друг на друга, складываясь в пугающе четкие инструкции.

Они подсказывали ей, кто из учителей в школе скрывает постыдные тайны, какую ложь нужно скормить влюбленному в нее однокласснику, чтобы он выполнил любое её поручение, и как смотреть на людей, чтобы те бледнели и отводили глаза.

С каждым новым вдохом сладкого дыма Юля всё глубже увязала в этой иллюзии своего абсолютного величия. Ей казалось, что она разгадала главный секрет вселенной, описанный в книге прадеда-чернокнижника. Она больше не была брошенным ребенком из загаженной хрущевки. Она была Верховной жрицей этого синего готического храма, а каннабис стал её проводником, окончательно стирающим грань между опасным безумием и пугающей реальностью. Каждое такое ментальное погружение добавляло новые, ложные дороги в её судьбу, безжалостно сбивая девушку с её главного жизненного предназначения и уводя всё дальше от созидания, таланта к витражам и настоящей жизни.

Глава 2. В поисках престола

«Если долго всматриваться в стекло, преломляющее свет, оно перестает отражать тебя. Оно начинает отражать Того, кто стоит за твоим плечом».

— Из средневековых трактатов по алхимии и зеркальной магии

Юность Юли превратилась в лихорадочный, изматывающий бег по замкнутому кругу, где каждый шаг был продиктован одной-единственной, граничащей с безумием потребностью. Она отчаянно, до дрожи в суставах, до глухой тошноты в желудке, искала любовь. Если быть точнее — она искала человека, который будет безоговорочно, слепо, фанатично и безропотно любить её саму, преклоняясь перед каждым её капризом королевы. Внутри девичьей груди полыхал огромный, голодный пожар, оставленный равнодушной матерью-алкоголичкой и сухой на ласку деревенской бабушкой. Но поскольку любить сама Юля не умела — в её сердце просто не было такого механизма, его не заложили в детстве, — этот внутренний пепелящий голод она принимала за неоспоримый признак собственной исключительности. Ей казалось, что если внутри так сильно и больно горит, значит, она отмечена особой, высшей печатью. Значит, она — не такая, как все эти приземленные люди вокруг.

Среди сверстников в училище, куда она поступила после школы, Юля вела себя предельно осторожно. Память о судьбе матери, которая закончила свои дни в бреду, заставляла её жестко контролировать каждое слово, сказанное вслух. Никто из однокурсников или подруг не должен был догадаться о её видениях. Для всех окружающих она оставалась просто заносчивой, высокомерной, острой на язык Юлей, которая любит приврать, пустить пыль в глаза поддельными вещами и строит из себя королеву, непонятно на каком основании.

Но возвращаясь вечером в пустую комнату бабушкиной хаты и закрывая дверь на защелку, Юля преображалась. Весь её заносчивый фасад спадал, обнажая пугающую, холодную одержимость. Она подходила к старому, покрытому трещинами трюмо, зажигала одну-единственную черную свечу и часами занималась безумным самолюбованием. Она полностью раздевалась, медленно расправляла плечи, очерчивала пальцами контур своих бедер, талии и груди, подолгу всматриваясь в собственные волчьи глаза.

— Посмотри на меня, — шептала она своему отражению, и её голос вибрировал от гордости и подступающего транса. — Видишь, какая я красивая? Какая я идеальная? Эти ничтожества вокруг даже не достойны дышать со мной одним воздухом. Они думают, что я обычная деревенская девка. Они слепы.

И зеркало отвечало ей. В колеблющемся пламени свечи амальгама словно истончалась, превращаясь в живой портал. Границы между живым миром и царством теней стирались. Юля видела, как за её плечом в зеркальной глубине сгущаются темные, подвижные силуэты. Это были покойники, тени умерших, безмолвные обитатели подземного мира Нави. Они не пугали её. Они тянули к ней свои призрачные, холодные руки сквозь стекло, словно признавая её превосходство, а из самого центра зеркала на нее смотрел её неизменный, безликий покровитель с чердака.

— Расскажи мне, что они говорили сегодня, — раздавался в её голове беззвучный, могильный шепот.

И Юля, улыбаясь своему отражению безумной, торжествующе улыбкой, изливала зеркалу душу:

— Они злились, мой лорд. Бабушка опять кричала, девчонки в училище шептались за спиной… Но они все ответят. Скоро я получу свою силу. Скоро я найду способ родить сына, и этот гнилой витраж реальности разобьется. Я стану твоей истинной королевой здесь, на земле.

Тени за её спиной в зеркальном портале начинали лихорадочно виться, пламя свечи исходило черной копотью, а Юля продолжала всматриваться в стекло, пьянея от собственного выдуманного величия и близости потустороннего мира, который с каждым днем подбирался к ней всё ближе. Она точно, железобетонно знала: она рождена для великой, тайной и страшной цели. Она — особенная. Истинная жена дьявола, временно запертая в этом нищем, чужом, земном теле. И её настоящее, могущественное царство ждет её там — по ту сторону разбитого стекла. Каждое такое ночное бдение плодило новые ложные пути, заставляя Юлю бесконечно гадать и перебирать варианты, уводя её жизнь со своего главного жизненного предназначения всё дальше в сторону необратимого распада.

Бабушка, видя, как внучка дичает, отдаляется, чаще возвращается с улицы со странным, сладковатым запахом от дыма каннабиса, въевшимся в длинные волосы и прилипший к ее коже и одежде, решила действовать проверенным крестьянским методом. Ефросинья Петровна верила, что святая обитель изгонит из девки эту городскую дурь.

Эксперимент с изгнанием «городской дури» бабушка решила провести в первое воскресенье августа. Утро выдалось сухим, раскаленным, с тяжелым маревом, которое неподвижно висело над глухими деревенскими заборами. Юле исполнилось шестнадцать. Всю неделю до этого она балансировала на грани реальности: дурманящий, сладковатый дым каннабиса, который она курила по ночам на чердаке, намертво въелся во все ее существо. Ефросинья Петровна, учуяв этот чужой, пугающий запах, ничего не сказала. Она лишь молча достала из сундука старый, выцветший холщовый платок и в воскресенье на рассвете железной хваткой сжала Юлино запястье.

— Пойдешь со мной, Юлька, — хмуро, не терпящим возражений тоном отрезала старуха, завязывая узел платка под Юлиным подбородком так туго, что ткань врезалась в кожу. — Хватит по чердакам выть да тени ловить. К обедне идем. Господь из тебя Ларискину гниль живо выбьет.

Юля не сопротивлялась. В её глазах, окруженных темными кругами от бессонницы, зажегся привычный заносчивый огонек. Она лишь презрительно дернула плечом, позволяя тащить себя по размытой утренней росе в сторону каменной сельской церкви, чьи выбеленные стены высились на холме у самого выгона.

Храм встретил их массивными, потемневшими от времени дубовыми дверями. Едва Юля переступила порог, как её подсознание, выросшее среди холодных, безмолвных теней чердака, мгновенно выставило глухую ментальную оборону.

Внутри было душно, тесно и темно. Воздух казался плотным, почти осязаемым — он состоял из тяжелого, удушливого аромата ладана, запаха горящего пчелиного воска, дешевого мыла и пота сотен деревенских тел, сгрудившихся в проходе. Он пах покорностью. Он пах страхом.

Стены собора, сплошь покрытые золоченой росписью и скорбными ликами святых, словно начали медленно, незаметно сдвигаться, давя Юле на виски. Из-под купола, сквозь узкие окна, пробивались косые, жесткие лучи солнца. В них, точно так же, как на её чердаке, кружились миллионы пылинок, но здесь эта пыль казалась Юле чужой и враждебной. Золото окладов не сияло — оно давило, слепило глаза своей тяжелой, земной роскошью.

Священник в золотой, расшитой парчовой ризе монотонно, заунывно читал литургию. Его низкий, вибрирующий бас гулко отдавался от каменных сводов, смешиваясь с плачем младенцев у купели и шарканьем старушечьих туфель по истертым плитам пола.

— Господи, помилуй… — разносилось под куполом. — Очисти ны от всякия скверны…

Юля стояла посреди толпы, заносчиво выпрямив спину. Она принципиально не крестилась и не опускала головы, когда мимо проносили чашу. Напротив, она исподлобья, с леденящим презрением разглядывала стоящих вокруг людей. Женщины в платках, бьющие поклоны, мужчины с виноватыми, опущенными глазами — все они казались ей жалкими, ничтожными существами, добровольно согнувшими спины перед чужим, распятым на деревянном кресте Богом.

«Рабы, — брезгливо думала Юля, сжимая кулаки в карманах кофты. — Приземленный скот. Вы просите прощения за то, что вы живете. Вы вымаливаете жалость у того, кто умер на бревне. Слабаки».

В её изломанном сознании этот Бог, исхудавший, с каплями крови на терновом венце, не вызывал ни трепета, ни уважения. Королеве Нави не подходило поклонение мученику. Её лорд с чердака был огромным, безликим и могущественным, он не просил поклонов — он давал ей силу презирать этот мир. Юля считала распятого, мертвого мужика обычной мертвечиной, которой не стоит поклоняться.

Но человеческий организм, истощенный каннабисом и бессонными ночами, среагировал быстрее её гордыни. Тяжелый ладан начал заполнять легкие, вызывая резкий, удушливый спазм. Золотые нимбы на иконах вдруг поплыли, вытягиваясь в длинные, уродливые огненные полосы. Лики святых со скорбными глазами начали вращаться перед её мысленным взором, словно зеркала в безумном аттракционе. Плач младенцев у купели и монотонное бубнение священника вызвали у Юли мгновенное, физическое отторжение. Посреди службы Юлю накрыл жестокий, парализующий приступ паники. Ей показалось, что каменный пол под ногами стал мягким, вязким, готовым поглотить её, а массивные стены церкви сейчас рухнут, погребая её под тоннами святого камня. Воздуха критически не хватало. Она начала задыхаться, судорожно хватая ртом душный ладанный туман.

— Юлька, ты чего? Бледная какая… — испуганно шепнула Ефросинья Петровна, заметив, как внучка начала заваливаться набок, цепляясь пальцами за одежду стоящей впереди старухи. — Перекрестись, девка! Опомнись!

Юля не ответила. Сорвав с головы ненавистный платок, она резко развернулась и, бесцеремонно расталкивая локтями молящихся людей, бросилась к выходу. Под возмущенный шепот толпы и звяканье кадила она вылетела сквозь массивные резные двери на крыльцо.

Раскаленный августовский воздух ударил ей в лицо. Юля упала на колени прямо на горячие каменные ступени, жадно, с хрипом втягивая в себя кислород. Её трясло мелкой, судорожной дрожью. Платок валялся в пыли у её ног. Она подняла голову, посмотрела на сияющий на солнце золотой крест над куполом и леденящим, полным бешеной гордыни шепотом произнесла: