Святой ярких дверей

Коэль, старейшине группы, лет пятьдесят. В уголках ее глаз притаились лукавые морщинки, но смеется она редко. «Чем быстрее вы поймете, что нужно жить собственной жизнью, – рассуждает она, – тем проще вам будет. Вот и все». Она как-то рассказала им о своей матери, предположительно, пророке Пилигрима, о котором Феттер не слышал. Когда мать ушла на покой, мантия пророка перешла к младшему сыну, а Коэль со своей подготовкой оказалась не у дел, голос бога так и не зазвучал в ее ушах. Насколько известно Феттеру, сейчас она публицист. У нее есть нелегальная типография, где она сочиняет и печатает крамольную литературу, а потом оставляет в общественных местах, чтобы люди читали и передавали дальше. Еще она вроде бы сочиняет пьесы и снимает независимое кино. Ее фильмы или спектакли он не смотрел, зато видел, как в листовки заворачивают хлеб, а дети делают из них бумажные самолетики. Но она продолжает их печатать. И упоминает об этом вполне открыто. Любой из группы может ее выдать. О, демоны, или она сама их на это провоцирует?! Нет, похоже, просто доверяет. Ох уж эта неосмотрительная вера человека, который вырос в полной уверенности, что каждое его желание исполнится по воле бога!

– Я хочу работать с яркими дверьми, – заявляет новичок, и группа отвечает на эти слова дружным стоном. Даже Феттер, потому что и сам однажды пытался получить эту работу и знает, как велик список кандидатов. Новичок – молодой человек по имени Ульпе с длинными нервными пальцами. Ульпе посещает группу всего пару недель и пока не особо откровенничает о своей неизбранности, кроме того что в этой истории замешан какой-то горящий человек; непонятно только, горит ли он в прямом или переносном смысле. Феттер и остальные пока не поняли, поджег ли Человек в огне (Ульпе называет его только так) себя сам, выжил в пожаре или просто зажег метафорическое пламя веры. Они даже не знают, какая между ним и Ульпе связь. Но всем очевидно, что разрыв произошел недавно, так что в ответ звучат беззлобные, даже участливые вздохи.

– Ты же знаешь, что этого не будет, правда? – говорит Коэль (кто же еще!), и ее напускная строгость кажется такой язвительной, что вполне может сойти за истинную. – Уж нас к ним точно не подпустят.

Для Феттера это новость.

– Почему именно нас?

– Несовместимость, – пожимает плечами Коэль.

Феттеру ничего не понятно. Кое-кто согласно кивает. Ульпе выглядит растерянно, однако, будучи новичком не только в группе, но и в городе, так часто выглядит растерянно, что это не в счет. И Феттер не решается развивать эту тему из страха снова показаться необразованным провинциалом.

Яркие двери придают Луриату историческую самобытность, вписываясь в его повседневность. На первых порах у Феттера глаза разбегаются от городского разнообразия, и выкрашенные яркой краской двери то тут, то там не кажутся чем-то из ряда вон. Потом он начинает замечать, что они всегда закрыты, но к ним приставлен какой-нибудь специальный человек: чтобы подкрасить (всегда в яркие базовые цвета), осмотреть или смазать, починить петли, замки и круглые ручки, зашпатлевать трещины и царапины, покрыть лаком, отполировать, стереть пятна, зажечь благовония или ультрафиолетовые фонарики, управлять рассевшимися в кружок молящимися, заботливо убирать отколовшиеся щепки или кусочки краски, оставлять цветы и небольшие подношения из аккуратно нарезанных фруктов и ароматические палочки с тягучим дымом. Яркие двери отличаются от обычных дверей, которые не получают такого внимания и которые зачастую, как подмечает Феттер, и не двери вовсе. Это могут быть ничем не прикрытые проемы в стене, арки с занавесками из ткани или бусин, прозрачной полиэтиленовой пленкой; двери из стекла разной степени прозрачности, створки с застекленными вставками, рамы с сеткой, металлические ворота или решетки, прутья, как в клетках. Только яркие двери всегда наглухо закрыты. Они не пропускают свет, никогда не открываются, за ними скрыта полная неизвестность – вот что, по мнению Феттера, отличает их от обычных входов.

Однажды любопытство победило, и он подошел к одной из ярких дверей. В тот день он бесцельно слонялся по городу, ведомый своей удачей, как вдруг оказался у яркой двери, возле которой, на удивление, никого не было. Никто не суетился рядом и не присматривал за тем, что происходило перед ней. Ни полиции, ни очевидцев. Размещена в стене ничем не примечательного здания, в котором, похоже, нет ничего, кроме роскошного ювелирного магазина. Вход в сам магазин закрывает обычная стеклянная дверь на максимально возможном расстоянии от яркой. На улице раннее утро, магазин еще закрыт, вокруг пусто. Нутро откликается знакомой тянущей тошнотой, которую он всегда считал проявлением удачи, своим инстинктом, глубинным восприятием мира, когда он чувствует, куда нужно идти и что нужно делать, задолго до того, как может это сформулировать.

Феттер подходит к двери и тянет круглую ручку. Заперто. Дерево выкрашено в веселый оранжевый цвет, причем вблизи видно, что неумело: краска нанесена в несколько толстых слоев с комками и полосами от кисти. Ни знаков, ни предупреждений об опасности или других предостережений. Он дергает за ручку, и в дверную щель просачивается холодный воздух. Прохлада не такая, как от кондиционера или холодильника: там ощущается шелестящее дыхание холодного ветра с незнакомым горьковатым запахом, порывы которого становятся сильнее и громче по мере того, как Феттер начинает это понимать. Такое впечатление, что позади яркой двери носится резкий, завывающий ветер, какой может дуть через горный перевал. Поначалу кажется, что его тревожит холод: Луриат расположен в низине у океана, и воздух там обычно теплый, иногда умеренный, а ветер приходит со стороны моря. Но дело в неизвестном запахе, который почти остается на языке, как пепел. Или дело в том, что прохлада за дверью ощущается как уличная, хотя она по определению просачивается изнутри дома или просто с той стороны. Если то, что находится за дверью, – это внешнее пространство, получается, Луриат, да и весь мир, – внутреннее? Ветер оттуда вроде бы усиливается, словно там бушует буря, сдерживаемая только тонкой дверью с лишними слоями краски. Ручка под пальцами становится практически ледяной, хотя трудно сказать, была ли она холодной с самого начала. Такой холодной, что немеют ладони. Он убирает руки и растирает их друг об друга. Стоит отойти на несколько шагов, как порывы стихают, уходит ощущение непогоды по ту сторону двери. Но в дальнем углу висков стучится головная боль, бьется, словно запасное сердце.

Глава 4

В городе собирают средства на приезд в Луриат Безупречного и Благостного в следующем сезоне дождей. Феттер узнает об этом случайно, когда чистит спам в почте. Глаз цепляется за имя отца, он находит сообщение и идет по ссылке на сайт кампании, на форум местного отделения почитателей Пути к вершинам – небольшого, но активного. Оказывается, такую кампанию они запускают уже чуть ли не десять лет подряд. Поначалу то не набиралась нужная сумма, то инициативу прикрывала оппозиция из Пути к забытому, официальной религии Луриата. В последнее время энтузиасты собирали достаточно денег, но проигрывали конкурс на принимающую сторону – слишком уж много желающих среди южных городов побольше, побогаче и подиковиннее, где община сильнее и лучше организована, так что средства вливались в проект следующего года.

На сайте кампании обозначены планы снять на полгода в сезон дождей один из крупных конференц-центров под резиденцию Безупречного и Благостного и его приближенных: двух святых и личного секретаря, а еще других старших адептов, подвижников, апологетов и прочих почитателей, включая спонсоров кампании, которые внесут самые большие пожертвования.

Феттер воображает, как его далекий недостижимый отец приезжает в город. А не пожертвовать ли пару фанонов, чтобы хоть чуть-чуть приблизить эти фантастические планы к реальности? Но выдавать себя сторонникам отца он не хочет. Идущие – что к вершинам, что к забытому – явно считают, что он канул в забвение, застрял под каблуком деспотичной матери в Акусдабе, вот пусть и дальше так думают. Путь к забытому опасен – в этом Достославная Мать не ошибалась. Он видел много доказательств ее правоты: в подростковые годы – последствия недавних погромов против отринувших путь в провинции; сейчас, в Луриате, – мелькание в телевизоре оголтелых демагогов с пеной у рта. Он мало что знает о Пути к вершинам и не отличит одну половину религии отца от другой, но безопаснее всего считать и тех и других одинаково опасными.

Ему приходит другая мысль: пожаловаться модератору, что кампания занимается разжиганием ненависти, отменить или отложить сбор, создав им неудобства. Но Идущие к вершинам так тщательно подобрали слова и продумали место размещения, что придраться не к чему. Может, они и не так плохи, как Идущие к забытому. Феттер бросает и эту затею. До окончания сбора еще месяц. А на пожертвование у него все равно нет денег, даже если б он и решил его сделать.

Множество благ луриатцы получают бесплатно: кров, пищу, транспорт… Со скромными потребностями здесь можно вообще не работать, уж точно не ради денег. Но большинство все же ходит на работу, потому что за деньги можно купить другое качество жизни. Однако Феттер приспособился обходиться малым. Ему выделили квартирку на третьем этаже, в восточной части города, у побережья, но без вида на море или на что-нибудь еще. В его районе многоквартирные дома забиты приезжими. Район называется Пески, потому что там есть небольшой пляж, хотя большая часть побережья Луриата завалена камнями для защиты от эрозии. Многие приезжие рано или поздно запрашивают переезд из Песков в более престижные районы города или подкапливают деньги на аренду частной квартиры. Но Феттер живет там, где поселился сразу по приезде, достаточно долго, чтобы взять на себя в Песках роль старосты с учетом постоянной текучки жильцов. И вот он уже помогает другим сориентироваться в городе и получает удовольствие от возложенной на него миссии. Он и не осознавал, что начал уставать от бесцельного метания между небом и землей.

К нему стали отправлять за советом. «Спроси Феттера», – говорили люди друг другу, и вот его уже все знают внутри этого зыбкого сообщества городских новичков. Так он знакомится с Кадувом, которого потом введет в группу поддержки почти-избранных. Поздно вечером Феттер слышит стук и идет открывать, забыв одеться и прикрыть шрамы. У них в доме вход в квартиры закрыт металлической решеткой с мелкой сеткой от комаров, а многие вешают еще и занавеску для обеспечения личного пространства. Так что стучат здесь обычно в деревянную раму проема. Опираясь на дверной косяк, Феттер окидывает взглядом неприметного человека, в котором ничто не выдает принадлежности к их особому мирку неизбранных. Ни царственных манер обученного пророка, как у Коэль, ни ауры потусторонней травмы, отличающей Ульпе или, видимо, его самого. И только когда Кадув обращается к нему с вопросом, Феттер понимает. Слышит это в его голосе. Еще раньше – видит: в форме открытого рта, пожелтевших и слегка неровных зубах, пугающем мшистом налете на языке. Окружающий фон меняется, приготовившись услышать Голос, словно они уже не в глухой акустике узкого дверного проема, ведущего в низкий коридор, а на лесной поляне под открытым черным небом, в естественном амфитеатре с утрамбованной землей, жирной темной почвой, утаптываемой ногами целых поколений, на сцене для тайных священных песнопений. Феттер трясет головой, разгоняя видение, почти что галлюцинацию, хотя при этом понимает, где находится, втихаря ощупывая неровности на плохо обработанном косяке под поднятой рукой, пока не слышит голос Кадува.

– Мне сказали, ты можешь растолковать, как подать запрос на удостоверение личности, – произносит Кадув.

Самые обычные слова на луриатском скверноречном диалекте. Банальный вопрос, незнакомый, но непримечательный говор. А вот голос не похож ни на один другой на земле. Голос подхватывает Феттера, как сильный ветер, и швыряет обратно на ночную поляну. Феттер падает на одно колено и упирается руками в землю, чтобы не растянуться ничком. Он осторожно поглаживает землю пальцами. О демоны, мокрая! Это кажется важным. Небо ясное, низко висящая половина луны прячется за верхушками деревьев слева от него, а справа поднимается зубчатая линия гор. Он ждет, пока видение исчезнет, потому что это, несомненно, видение. Но оно исчезает только после того, как снова раздается голос.

– Прости, – говорит Кадув, – ты как? Сейчас пройдет, закрой глаза и потряси головой.

Феттер так и делает, а потом еще раз. Он вдавливает большой палец в мягкую землю, постепенно снова начиная ощущать шероховатость старого дерева, открывает глаза и понимает, что он там же, где был: стоит у своей двери, одна рука упирается в косяк, а сам он смотрит на коротышку в тесном коридоре. Ни поляны, ни леса под ясным небом, ни половины луны. Он не падал и вообще не двигался с места.

– Почему половина луны? – спрашивает он. Мать учила следить за лунным циклом, священным аспектом культа отца, так что он знает, что сегодня – ночь после полнолуния. Неправильная фаза выбивает его из колеи больше, чем само видение. Грезить ему доводилось и прежде.

– Прости, правда, – повторяет Кадув. Называет свое имя и повторяет просьбу, поясняя, что он тут делает. Потом вспоминает, что не ответил на вопрос. – Там всегда так. Когда запоют Багряную песнь, на небе будет светить половина луны.

– Но в какой фазе, ты не знаешь, так? – уточняет Феттер. – Или в каком году? Зато уверен, что исполнять Песнь будет кто-то другой?

– Эта скорбная доля выпала моему дальнему кузену, – начинает Кадув, но Феттер отмахивается от объяснений.

И так все ясно. Феттер в курсе, как это бывает. Кузена провозгласили Багряным певцом, хранителем какого-нибудь очередного конца света или искупительного события из тех, что можно предотвратить или, напротив, запустить где-то в далекой долине – настолько далекой, что Феттер никогда не слышал об их религии и не узнал горы на заднем плане своего видения. Подробности ни к чему. В Луриате не ценят чужестранные пророческие миражи.

– Здесь люди редко реагируют на мой голос, – бормочет Кадув. – Не думал, что это вообще еще когда-нибудь случится, тем более так далеко от дома.

Феттер приглашает его войти и начинает рыться в бумагах:

– Где-то у меня была памятка.

Он вспоминает, что по-прежнему голый по пояс. Кадув видел его шрамы, но не подал виду. «Людям на них наплевать», – думает Феттер. Может, и ему стоит меньше о них беспокоиться. Тем не менее он натягивает камиз[3] и находит записи о подаче заявки на луриатское гражданство со своими пояснениями, насколько он сам смог разобраться, в каких окошках ставить галочки. Луриат заботится не столько о том, чтобы опознать человеческое существо, сколько о том, как его классифицировать. Вопросы заявки связаны в основном с распределением новых граждан по шкале местной иерархии рас и каст в соответствии с теорией группировки и типизации, унаследованной от империи Алаби, которая правила всем суперконтинентом в течение полутора веков.

– Я переведу вопросы, чтобы ты знал, как отвечать, и поеду с тобой в регистрационный отдел, помогу заполнить формы. Но, думаю, тебе стоит кое с кем познакомиться в следующий арудин.

То, что к нему идут с подобными просьбами, – обычное дело, хотя таких странных, как Кадув, еще поискать. То, что перестают нуждаться в его помощи даже быстрее, чем можно было подумать, – тоже обычное дело. Некоторым требуется всего лишь уверенность, что им всегда помогут, если понадобится, и им достаточно этого знания, чтобы справиться самостоятельно. Иногда они делятся своими историями: зачем приехали в Луриат, что ищут, от чего бегут. Его интуиция, скручивающая нутро спазмом и заставляющая сосредоточиться, любит такие истории, так что он внимательно слушает. Кто-то вырывается из авторитарной семьи или ищет счастья, но большинство спасается от чумы или регулярных погромов в провинции, возглавляемых Идущими к забытому; есть и такие, кто бежит с юга из глубины материка, от войны на суперконтиненте, о которой Феттер даже не слышал.

Благодаря докторам чума никогда по-настоящему не сотрясала Акусдаб. Не было ни строгих карантинов, ни жестоких расправ с переносчиками «богоугодной болезни», как называли ее доктора. Погромов за свою короткую жизнь там Феттер тоже не видел, поэтому их повсеместность в большом мире его удивляет. Луриатцы привыкли к обеим бедам. Их история и даже календарь сформировались вокруг чередования чумных и погромных лет. Поначалу Феттеру трудно понять, как Луриат смог уцелеть при подобном количестве невзгод, которые стерли бы маленький Акусдаб с лица земли. Потом приходит к выводу, что такое под силу только городам вроде Луриата; а может, появление и последующее преодоление этих бед даже создают для Луриата новые возможности. Изучая историю выживания в кризисы, он узнает, как появились бесплатные услуги Луриата: маленькие победы, доставшиеся слишком дорого и тут же обесцененные расовыми и кастовыми рамками, которые контролируют доступ к ним.

В Луриате нет докторов (в понимании Феттера), только больницы, укомплектованные медицинским персоналом, но никого с красным ртом. Он не знает, есть ли у местных врачей отличительные признаки, поскольку не болел уже много лет – уж точно ни разу со времени переезда. К счастью, годы его жизни в городе не ознаменовались ни чумой, ни погромами. Однажды он упоминает об этом в группе, Коэль смеется над ним, и он не понимает почему.

Вскоре Феттер начинает замечать в тех, кто приходит за помощью, некие общие черты, а на их основе – сезонные изменения в составе наводняющих город беженцев. Их ручейки в любое время года просачиваются в Луриат, часто превращаясь во внезапные потоки – на великом суперконтиненте Джамбу[4] не утихают бесконечные войны. Временами они перекидываются на новые территории, вытесняя местных жителей, часть из которых перебирается в многочисленные города. Провинции вокруг Луриата устали от жестокости. Постепенно Феттер учится читать между строк, и до него доходит, что «беспорядки» означают погром, а когда монах из Пути к забытому по телевизору призывает обе стороны к миру, это означает, что культ снова пытается очистить провинции от отринувших путь, выбраковать расы и касты, которые считаются низменными. Он понимает, что последователи отца спелись с остатками империи Алаби. На отдаленном юго-восточном субконтиненте Аггиопа, откуда пришли все эти строители империи, оказывается, свирепствует чума, непрестанно заражая и перезаражая население. Феттер не готов к схватке с миром, который так увеличился и раздулся от боли.

Пески, исполняя неофициальную роль района для бедных иммигрантов, в состоянии справиться с обычными людскими ручейками, но стоит потоку разрастись или если известно, что вновь прибывшие могут бежать от чумы, в дело вступают войска Луриата, и новичков загоняют в лагеря за городской чертой. Коэль однажды заметила в группе, что поначалу лагеря обустраивали на краткий срок, потом на сезон, а теперь дошло до постоянных, всеразрастающихся; там содержат на карантине тех, кто грозит городу чумой или беспорядками.

Участие в жизни новичков района со стороны армии и полиции Луриата (Феттер так и не научился их различать: по обмундированию, снаряжению и повадкам они сливались друг с другом настолько органично, что все полицейские, солдаты, вооруженные формирования, барабанщики, группы быстрого реагирования, спецподразделения, ополченцы, палачи и дорожные регулировщики в белых перчатках кажутся представителями единой огромной, вездесущей, целеустремленной сущности) варьируется от глубокой вовлеченности до полного равнодушия. Феттер не может понять, почему они не обращают внимания на десятки вновь прибывших, а потом бросают все силы на поимку одного из тех, кого он мог знать, знакомых этих знакомых и так далее, пока не пресытятся. Они явно боятся заражения, но какого рода? Болезнью, идеями или конкретными личностями? Такие захваты, видимо, тоже носят сезонный характер. Сам он попал в Луриат без проблем, в благоприятное время, когда никто не волновался о бунтах и мятежах, и не понял, как ему повезло.

Где-то через год после приезда, когда он уже вроде обосновался в Луриате, но еще не начал разбираться в происходящем вокруг, Феттер впервые стал свидетелем массового насильственного выдворения. Чутье приводит его к соседнему дому, оцепленному вооруженными солдатами в темно-синей форме, киверах и тяжелых черных ботинках с высокой шнуровкой. Ботинки привлекают его внимание больше всего: сам он почти всю юность провел босиком и только недавно приучился носить сандалии, как цивилизованный человек. На жаре закрытая обувь кажется чужеродной и мучительной; Феттер думает, что массивность и прочность превращают эти ботинки в оружие. Они не для того, чтобы ходить: ими пинают, молотят, вышибают двери, топчут тела и землю. Солдаты – уже позже Феттер узнает, что на самом деле это было полицейское военизированное подразделение оперативного реагирования, хотя так и не понял, в чем разница с юридической точки зрения, как Хеж ни пытался растолковать ему, – оттеснили его и остальных зевак подальше, пока другая группа штурмовала здание. И среди оцепления, и в числе штурмовиков можно увидеть барабанщиков. У них такая же форма, как у всех, только на киверах подрагивают белые плюмажи, а на бедрах висят малые барабаны, на которых они выбивают мрачный ритм предостережения и предчувствия.

Стоит ужасный шум: барабанный бой, крики, стрельба. Длинную шеренгу людей со сложенными на затылке руками выводят под прицелом, их утрамбовывают в грузовики и увозят. Убирают несколько тел. Здание кишит бригадами в защитном снаряжении: не то судмедэксперты, не то чумные врачи, или те и другие сразу.

Через пару недель с дома снимают карантин, и Феттер узнает, что увезли почти четверть жильцов. Оставшиеся мало говорят о пережитом, то есть вроде бы поначалу только об этом и говорят, громко и грубо возмущаются, но вскоре Феттер замечает, что жалобы все больше про неудобства из-за карантина, постоянные допросы, отсутствие запасов еды и тому подобное. О бывших соседях не упоминают. В какой-то мере из страха перед чумой, думает Феттер, как будто даже сейчас сохранялась опасность заражения, но кроме того, никто из оставшихся не признается в знакомстве с увезенными. Может, были знакомы, но помалкивают, а может, солдаты забрали всех, кто был связан с ними узами дружбы или родства, не тронув лишь тех, кто мог разве что знать увезенных в лицо, но не по имени, а если и знали по имени, то не общались – могли иногда перекинуться парой слов, но в гости друг к другу не ходили.

В последующие месяцы Феттер пытается потихоньку расспрашивать, но ему так и не удается выяснить, что стало с теми жильцами, в какой лагерь или тюрьму их могли увезти, за что вообще забрали. Похоже, никто так и не вернулся. Рождается несметное количество самых фантастических слухов: кто-то видел такого-то в другом районе города год спустя, он покупал помидоры; еще кто-то мог поклясться, что вчера вечером по телевизору видел женщину, ту самую, как там ее, которую тогда увезли. Возникает много догадок, что их держат на чумном карантине в одном из лагерей за чертой Луриата, предполагают, что их заперли в секретной тюрьме в провинции за терроризм. Один сплетник искренне уверяет Феттера, что слышал от дяди психотерапевта матери дружка кузины его друга, который в прошлом месяце отдыхал на Ремалу, что на экскурсии тот встретил парня, заявившего, что его вывезли из Луриата без права вернуться по причинам, которые не назывались, а если и назывались, то были неясны.

Брошенные вещи вывезенных жильцов быстро разбираются их соседями, а пустые квартиры передаются вновь приезжим, которые обживаются там, не тревожимые солдатами в тяжелых ботинках. Смена времени года, понимает Феттер. Кадув – новичок в городе – не знает о своей удаче, как и Феттер когда-то.

Глава 5

На первом собрании группы поддержки Кадув производит ожидаемый фурор. Все десять человек, которые пришли в тот день, застывают с распахнутыми глазами и сведенными мышцами, стоит ему открыть рот. Он вынужден уговаривать их по одному очнуться от видения и извиняться, пока Феттер тихонько посмеивается в углу, поедая закуски. Редко когда собрания группы так насыщены событиями.

Коэль непрошеное видение разозлило больше других; возможно, ей не понравилось оказаться так близко к чужой священной тайне. Она пилит Феттера, и он ждет выволочки за то, что привел Кадува без предупреждения; он уже собрался извиняться и оправдываться, но внезапно Коэль просит как-нибудь привести Кадува к ней в гости.

– Пусть только уладит дела с документами и немного обустроится, – добавляет она, – у меня есть разговор для вас обоих.

Ульпе видение больше завораживает, чем раздражает. А еще Ульпе радуется, что не считается теперь самым новым участником группы, и, тут же перехватив у Феттера инициативу, рассказывает Кадуву о заведенных в группе обычаях. Сам Кадув поначалу выглядит ошеломленным, но по мере того, как собрание входит в свою колею, тоже расслабляется.