Святой ярких дверей

Ваджра Чандрасекера

Святой ярких дверей

Посвящается

Ручире

Серия «Fanzon. Fantasy World. Мастера фэнтези»

Vajra Chandrasekera

THE SAINT OF BRIGHT DOORS

Copyright © 2023 by Vajra Chandrasekera

Публикуется с разрешения автора и его литературных агентов, Donald Maass Literary Agency (USA) (США) при участии Игоря Корженевского и Агентства Александра Корженевского

Author photo by Sanjeewa Weerasinghe

Перевод Екатерины Пономаренко

© Е. Пономаренко, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1

Едва он рождается, Достославная Мать большим медным гвоздем пришпиливает к земле его тень и отрывает от Феттера. Первое воспоминание, обернувшееся многими часами терапии. Идет дождь. Тень падает на красноватую почву, жирную и глинистую; она липнет к Феттеру, пока он ворочается, не в силах поднять головку. В грязи младенец не тонет только благодаря удачному приземлению. Дальнейшее он видит в рамке согнутой в колене материнской ноги. Его тень медленно корчится на гвозде. Достославная Мать опускает руки в грязь, чтобы поднять извилистую тень пуповины, затем проворно накидывает на шею оторванной тени и затягивает петлю. Тень умирает молча – а если и кричит (умеют ли тени кричать?), то звук поглощается шумом дождя.

Следующие часы и годы Феттер не помнит. Даже тот эпизод скрыт в глубинах его памяти, пока на пороге десятилетия, охотясь за тайнами в лабиринте дома, он не натыкается на лакированную шкатулку. Там Достославная Мать хранит младенческий локон и гвоздь, которым сорвала его тень. С гвоздем в руках Феттер снова видит сцену удушения в обрамлении материнской ноги: тень истаивает в красной грязи, по которой бегут кровавые ручейки.

Теперь Феттер смотрит под ноги более осмысленно. Он выходит на яркое солнце, однако тень под ним не появляется. Он поднимает то одну ногу, то другую, но свет будто проходит насквозь. Словно Феттера вовсе нет. Оторвав обе ноги от земли, он зависает в воздухе, а потом медленно, чуть ли не целую минуту, спускается обратно, смещаясь в сторону под дуновением легкого ветерка, пока босые ступни не оставляют борозду в мягкой грязи. Это тоже необычно. Достославная Мать твердо стоит на земле, да и остальные тоже. Впервые ему приходит мысль, что легкость его ног не вполне нормальна и может быть как-то связана с отсутствием тени.

Целую неделю Феттер не заговаривает с Достославной Матерью о гвозде. Его терпение на пределе, но он держится как ни в чем не бывало. Все так же пропускает мимо ушей слова наставников, как всегда азартно играет с другими детьми, сбегает из дома не чаще, и углубляется в город не дальше обычного, и не слишком задерживается, исследуя высохшее русло реки под старым мостом. Он даже не решается экспериментировать с невесомостью. «Это подождет», – убеждает он себя, когда грудь по утрам наполняется легкостью и кажется, что стоит выдохнуть – как он уплывет в безбрежную синеву неба. Феттер думает, что умело скрывает смятение разума за идеальным фасадом повседневной жизни.

Ему девять лет, он маленький, худой и смуглый. Мать стрижет его чересчур коротко, не давая волосам виться. Кожа да череп – вот и все, чем можно защитить свои мысли от Достославной Матери.

Феттер хочет заговорить о гвозде как-нибудь невзначай, чтобы мать впечатлилась не только сделанным открытием, но и его самообладанием и искусством шпионажа.

Однако Достославная Мать делает первый ход. В конце недели она находит его после уроков и жестом велит выйти во двор, где вершит суд и дает собственные уроки. Рядовые наставники остались бы с Феттером под крышей, или укрылись в тени деревьев, или призвали бы его в свои кирпичные дома в городе. Но Достославная Мать учит под палящим солнцем, как будто хочет убедиться, что светило тоже усваивает урок.

– Так, значит, ты нашел гвоздь, – говорит она, усаживаясь на пень. Голос строгий, поэтому Феттер остается стоять прямо перед ней. Это не игра и не семейные посиделки: это учеба.

Пару секунд он лихорадочно прикидывает, не стоит ли все отрицать, но приходит к выводу, что будет только хуже.

– Как ты догадалась? Я ведь так старался себя не выдать!

– И довольно успешно, – отмечает Достославная Мать. Для Феттера это почти похвала. Мать очень серьезно относится к своему делу. – Но ты не заметил тайный волосок: он порвался, когда ты открыл шкатулку. А я каждый день его проверяла. Ну и какой вывод нужно из этого сделать?

– Всегда искать тайный волосок, – бурчит Феттер, пряча досаду. Достославная Мать не одобряет заносчивости, особенно в свой адрес, зато иногда ценит юмор. Она улыбается, но жестом велит ему продолжать. – Планировать лучше? – гадает Феттер.

– Не отвечай вопросом на вопрос, – хмурится мать. – А усвоить надо было вот что: враг бывает умнее тебя, поэтому надо продумать ответные меры, прежде чем начать действовать.

– Хорошо, мама, – покорно кивает Феттер. Похоже, она не в настроении отвечать на расспросы, так что лучше и не начинать. Какое-то время оба молчат.

– Об отсутствии тени не беспокойся, – наконец произносит Достославная Мать. Она вроде бы хотела что-то добавить, но передумала. – Вряд ли это помешает твоей секретной миссии. Таких вещей никто не замечает. А вот твердо стоять на земле тебе придется научиться.

Других инструкций он от нее не дождался. И в последующие годы Феттер сам учится справляться с невесомостью.

Есть и другие странности, о которых он не рассказывает матери. Он не вполне уверен, действительно с ним что-то не так или же это игра воображения и восприятия. Ему кажется, что он взрослеет слишком медленно. В десять лет он меньше своих ровесников, в двенадцать выглядит ребенком, хотя некоторые его одногодки почти сравнялись по росту со взрослыми. Но не все, так что это может быть просто особенностью развития.

Однажды выясняется, что огонь не причиняет ему вреда. Случайно задев рукой пламя спички, Феттер чувствует лишь прохладу, как от крошечного водоворота. Он пробует несколько спичек, но, возможно, их пламя просто слишком слабое и эфемерное. А большое могло бы его обжечь. Но он не знает, как проверить это без риска пораниться всерьез, так что оставляет эту затею.

Еще он видит и слышит то, что другим недоступно. Поначалу это не пугает. Иногда он наблюдает за обычными обитателями живой природы: белками, снующими меж смоляными колючками; зимородками на плачущих над рекой деревьях; оленями, резвящимися в высокой густой траве. Но есть иные существа: с пузатыми, как луковицы, животами; они липнут к стенам домов и передвигаются, словно втягивая воздух или всасывая нечто нематериальное, как бы питаясь тем, чего Феттеру не разглядеть. Другие подобны морским гадам: многоногие, с колышущимися щупальцами, они скользят по улицам, будто по дну. У некоторых вполне человеческие очертания, вроде как люди, а вроде и нет: смутные вытянутые силуэты, перемещающиеся с чужеродной грацией, либо зловещие обладатели множества зубов и длинных языков. Иногда они что-то говорят хриплыми и жалостливыми голосами, а он притворяется глухим. Оказывается, для большинства людей эти существа и явления невидимы, а их шепот в густых сумерках неразличим. Когда он начинает задавать вопросы, то реакция окружающих пробуждает в нем страх. Акусдаб – маленький город, и люди чувствуют себя в меньшинстве по отношению к невидимым законам и силам, которые, как они знают, окружают их со всех сторон. Это твари того порядка, что живут за гранью человеческого бытия, так ему говорят: антибоги и демоны. Он начинает вздрагивать, а его кожа покрывается мурашками, когда такое существо движется на периферии его зрения, даже когда он отводит глаза, пытаясь не выдать свою способность его видеть.

Но главное открытие Феттера состоит в том, как на него действует гравитация: из-за нее можно поскользнуться, как на натертом маслом полу. Он может запросто упасть вверх, на ровном месте. Всего-то надо полностью выдохнуть и расслабить какую-то мышцу внизу живота, этот вечно напряженный комок. Томление по открытому небу, позыв падать вверх и вверх, бесконечно долго, вызывает в нем ужас. Когда он поднимает голову, ему кажется, что он стоит на краю бездны, и искушение рухнуть туда становится непомерным. В небо он старается не смотреть.

Он приучается делать каждый шаг сознательно, чтобы волевое усилие могло сойти за непринужденное движение. Поднять ногу, перенести, снова прижать к земле. Он упражняется до тех пор, пока не вырабатывает привычку проверять опору: слегка пошевелить лодыжкой и убедиться, что пятка прочно прижата к земле, чтобы те, кто с весом, ничего не заметили.

Именно так он стал думать о других: те, кто с весом. Те, кто с тенью.

Пока Феттер осваивает эти навыки, Достославная Мать берет его дальнейшее образование под свой контроль. Наставники исчезают один за другим. Мать преподает ему основные классические дисциплины: чернокнижье, диалектику, возмездие, подкарауливание врага и убийство. Помимо теории есть еще и практическая отработка: то, что она называет упражнениями.

Феттер изучает магию призыва и порабощения. Достославная Мать рассказывает о невидимых законах и силах, которые раньше приходили на зов, чтобы овладеть человеческим телом и вещать человеческим голосом, а затем пророчествовать и учить, – и уходили, когда их изгоняли. Теперь все иначе, говорит она, но не объясняет почему. Он изо всех сил скрывает, что видит их постоянно, даже когда мать не пытается их призвать. Ему нелегко прятать испуг: белки его широко распахнутых глаз светятся, как сигнальные огни. Он привыкает держать глаза полуприкрытыми и неподвижными, словно от постоянной боли или усталости, лишь бы не выдать ужаса перед столкновением с невидимым миром. В висках постоянно вихрится боль.

В Акусдабе невидимые законы и силы (кое-кто зовет их демонами, неодобрительно фыркает мать, хотя и за ней такое водится) – это великая мистерия. Даже для матери их явление – апогей редких и трудных обрядов, а не вечная жуть, размытые силуэты, которые он улавливает краем глаза, пока мочится и чистит зубы: паразиты, липнущие к стенам домов; бегуны, опасливо кружащие под ногами у матери или в стороне от ее докторов-демонологов, печально известных и грозных заклинателей Акусдаба.

Демоны шарахаются от Достославной Матери гораздо сильнее, чем от ее учеников. Они подчиняются призыву и порабощению докторов, Феттер не раз видел это в городе, а вот мать зовет их снова и снова – но без толку. По ее словам, она лично обучила демонологов их мастерству, но Феттер замечает, как демоны кривляются и воют, глумясь над ней самой. Она их не слышит, а Феттер притворяется, что не видит ничего, кроме неудавшегося ритуала, и сожалеет, что нельзя закрыть глаза и уши.

На его призыв демоны откликаются, но действует он неуклюже, избегая встречаться с ними взглядом, когда у них есть глаза. Мать считает, что доктор из него вышел бы посредственный, хотя и этого довольно. Не такую миссию она ему уготовала.

Убийства даются ему еще сложнее. В самый первый раз Достославная Мать разве что не держит его руку. Хочет решить сразу две задачи, совместив обучение сына с кровавым завершением старинной семейной вражды. Дело давнее, говорит она. Цель – его двоюродный дед, старший брат отца Достославной Матери.

Эта поездка мало чем отличается от любых других: мать всю дорогу его поучает, а Феттер болтает свешенной из окна рукой, ловя ветер, и слушает вполуха. Они долго едут на другой конец города, словно двоюродный дед специально поселился как можно дальше от Достославной Матери.

Кроме ворчания по поводу его неуверенного обращения с потайным ножом и напоминаний о заостряющей песне, которую нужно бормотать себе под нос, чтобы возбудить молекулы на конце лезвия, Достославная Мать не упускает случая повторить учение о пяти непростительных деяниях. В ее доктрине это – кульминация обучения Феттера, самое сердце ее педагогики: красное, живое и пульсирующее. И единственный контекст, в котором она упоминает его отца, Безупречного и Благостного, так что Феттер выпрямляется на сиденье. Редкая возможность услышать эхо ответов на его вечные вопросы об отце – столь явная манипуляция со стороны матери, что даже не считается, но Феттера это все равно возмущает.

– Пять непростительных деяний – главные преступления по определению идеологического аппарата твоего отца, – начинает Достославная Мать. Феттер слышал это определение так часто, что знает наизусть, чего она и добивалась. – Они объявлены вне юрисдикции любого режима восстановительного или воздаятельного правосудия. В порядке возрастания тяжести пять непростительных деяний – это матереубийство; ересь, ведущая к расколу; убийство священнослужителя, достигшего четвертого уровня пробуждения; отцеубийство и убийство Безупречного и Благостного. Эти преступления по определению не могут быть прощены и искуплены. То есть если ты совершишь любое из них, культ будет охотиться за тобой до конца твоих дней, а твое имя будет проклято в поколениях.

Твоя миссия заключается в том, чтобы совершить их все. Твой отец нас бросил. Мы оказались неизбранными, изгнанными из его эсхатологии. Мы разрушим культ твоего отца и засеем солью[1] ту землю, где он падет. А теперь повтори.

Феттер послушно повторяет катехизис. Эти слова он мог бы процитировать даже во сне.

Они на месте. Достославная Мать паркуется в тихом уголке, и они пробираются на территорию через дыру в заборе – где упал столб опоры, а колючая проволока сползла вниз. Потом Феттер поймет, что мать сама устроила этот лаз – возможно, один из докторов-демонологов прошлой ночью разрушил целостность укрепления, которое могло защитить границы владения. Но пока это выглядит простой удачей.

Умение обращаться с ножом и заостряющая песнь так и не пригодились. Он бросается на двоюродного деда, который копошится в садике за домом. Безлюдный закуток с чахлыми грядками просто идеален для первого убийства. Хотя юность, напор и внезапность на стороне Феттера, закрепить успех он не успевает. Дед ловким движением перехватывает его запястье и выкручивает из руки нож. Феттер в панике забывает и то, чему его учили, и то, что нужно оставаться на земле. Он взмывает в небо, сучит ногами и вращается вокруг вцепившегося в него старика, повисает вверх тормашками. Изумленно вскрикнув, дед разжимает пальцы, а Феттер инстинктивно затыкает ему рот и вцепляется в горло.

Убийство превращается в повешение. Феттер болтается вниз головой, как живая петля. Дед отрывается от земли, отчаянно скребя по ней носками башмаков и оставляя в пыли борозды.

Даже если тебя растили для свершения непростительных деяний, не так-то просто переступить через внутренний запрет на насилие, хотя рано или поздно придется. Достославная Мать не раз предупреждала об этом Феттера, но ему все равно тяжело. В груди скапливается ядовитая горечь, которая теперь останется там навеки.

Дед нащупывает ногой опору и вновь пробует вырваться, так что Феттер принимается молотить его одной рукой. Ломает нос, выбивает глаз, в кровь раздирает лицо и шею. Уже полдень, и, опустив взгляд, прямо под собой он видит солнце. Он попирает ногами солнце. Феттер изо всех сил сжимает шею деда и опять вспоминает первые минуты жизни. Он сам теперь удавка. Дед хрипит, будто пытаясь что-то сказать, но Феттер устремляется выше, и старик повисает, как туша на крюке.

Груз тянет Феттера к земле. Тело безвольно оседает. Феттер стервятником приземляется деду на грудь. Ножа нигде не видно, но Достославная Мать требует доводить начатое до конца, так что он продолжает крушить и царапать, и вот его руки уже по локоть в крови, а лицо старика превратилось в месиво, от вида которого начинает подташнивать. Сердце колотится у Феттера в висках. Тело стынет, становится таким легким и прозрачным, что его понемногу уносит легким ветерком. Достославная Мать на лету ловит сына за ногу и утаскивает обратно.

Феттер вжимает ноги в поверхность, чтобы снова твердо стать на землю. Не оборачиваясь, краем глаза он видит, что грядка, которую мать считает пустой, кишит невидимыми силами. На него таращится множество странных и жутких силуэтов. А он смотрит на свои окровавленные руки.

– Это задание было самым простым, – замечает Достославная Мать по пути домой. Феттер молча свернулся клубочком на пассажирском сиденье. У него болит голова, а еще горло, будто он истошно вопил без передышки. Он не помнит, чтобы издал хоть звук. Он вымылся, но руки все равно липнут. В дороге Феттер внимательно изучает ногти, смотрит на синяки и порезы, не понимая, откуда они взялись, разглядывает глубокие бороздки на пальцах, выискивая остатки бурых хлопьев. Чувствуется шероховатость, когда потираешь палец о палец. – В следующий раз, – продолжает мать, – тебе самому придется убирать за собой. Не забудь, первое непростительное деяние – матереубийство. После него меня не будет рядом, чтобы держать тебя за ручку.

Еще несколько лет посвящены дальнейшему образованию и новым упражнениям. Феттер учится убирать место преступления. Он поддразнивает Достославную Мать, называя эти убийства своими простительными деяниями. Она перестала так часто повторять катехизис, но он уже знает его назубок и к своей досаде замечает, что бормочет его себе под нос, по-прежнему заполняя тишину знакомым текстом. Это помогает сосредоточиться и наполнить происходящее смыслом. «Простительные убийства» растворяются в общей массе постоянного насилия, которое вершится в их огромной семье, объясняет мать. Они спланированы так, что тонут в фоновом шуме злодеяний и похорон, составляющих семейный календарь. Феттер не следит за этими распрями. Кажется, что большая часть Акусдаба приходится ему родней, и не их ума дело, к какой специальной миссии его готовят. Недостатка в целях нет. Однажды какие-то кузены пытались убить саму Достославную Мать, а она превратила это в очередной урок.

– Раньше семья была совсем другой, – с грустью говорит Достославная Мать, обрезая фамильное древо.

Но даже после всех тренировок Феттер не уверен, что стал лучше драться или владеть оружием. Хотя он все-таки привык к жестокости – наверное, в этом и был весь смысл. В один прекрасный день Достославная Мать объявляет, что он готов к настоящей жизни. Собирает ему обед, дает немного денег, нож и свое благословение – нетерпеливое и спутанное, потому что она не верит в благословения, даже собственные. Такие вещи – прерогатива его отца.

– Запомни, сын, – произносит мать с пафосом, заменяющим недостаток благочестия или любви, – единственный способ изменить мир – это намеренное, направленное насилие.

И Феттер выходит в большой мир, вооруженный и опасный в свои тринадцать лет.

Глава 2

Подростковые годы проходят в тяготах и лишениях, они наполнены холодными ночами, голодом и кровавыми мозолями. Феттер учится не упускать удачу, слушать свою интуицию – и это помогает ему выжить. Узнает тайны и зарабатывает шрамы. Отпускает длинные кудри, а потом и бороду. Не такой уж он теперь и маленький.

Глава 3

Повзрослев и обосновавшись в городе, он вспоминает о том мучительном периоде своей жизни как о потаенном процессе полного упадка и возрождения – подобно тому, что происходит с куколкой насекомого, и предпочитает помалкивать о нем и даже сознательно не воскрешать в памяти.

В беседе он изо всех сил старается казаться открытым и беззащитным. Откровенничать проще, сидя вечером в уличном кафе, под сенью алеющих крон огненных деревьев. Он готов рассказывать о своем детстве, но не взрослении.

Разумеется, здесь, в городе, убийства можно упоминать только в переносном смысле. Он научился описывать их на уровне эмоций, умалчивая о крови. Семейные распри и отчуждение – вполне обычное дело, хотя ножи, как правило, упоминаются фигурально.

Сейчас, с безопасной высоты двадцати с чем-то лет, он готов признать, что его детство прошло в плену у токсичного родителя-тирана. Безумное, жестокое детство, с которым теперь покончено. Идеологическая обработка. Муштра ребенка-солдата в войне матери против отца. Эти обстоятельства, эти люди остались в прошлом. Он вырос. Он творец своей новой жизни, которая принадлежит только ему. Теперь он стремится только к покою, так он себе говорит. Обрести мир в душе, хранить его, благостно стариться и никогда больше не поднимать руку на другого человека. По его прикидкам, ему должно быть двадцать три – двадцать пять лет. Смуглая кожа, еще больше потемневшая на солнце, испещрена белыми узорами шрамов, по большей части тонких. Откуда они взялись – от ножа, зазубренной чешуи, шипов, битого стекла или ногтей, – он не помнит, но для него это болезненная тема. Его густые волосы и борода аккуратно подстрижены и уложены специальными средствами, он носит одежду с длинным рукавом и наглухо застегнутым воротником. Так большинство шрамов оказывается скрыто, за исключением тонкой линии, рассекающей левую щеку: будто след от слезы, выжженный каленым железом. Когда лицо расслаблено, линия выглядит неестественно прямой, так что он завел привычку улыбаться краешком рта, чтобы ее замаскировать. Шрамы – их он тоже предпочитает не обсуждать.

Еще он скрывает, что его отец – Безупречный и Благостный, крупный религиозный и общественный деятель регионального масштаба, регулярно мелькающий в ток-шоу и упоминаемый в новостях. Родство с ним не прибавило бы Феттеру популярности и даже отталкивало бы людей. Он говорит о своем отсутствующем отце, лишь бы не показаться слишком привязанным к матери, что, как он заметил, тоже не особо привлекательно.

Хежмен старше; его роскошная черная с проседью борода спускается на грудь.

Хежмен заметил, что у него нет тени – когда они отправились завтракать под ярким утренним солнцем, – но отнесся к этому спокойно. Луриатцы все такие. Это одна из причин, по которой Феттер решил здесь остаться. Несколько лет назад он впервые увидел башни из камня и позолоченного солнцем стекла, арки белых кранов, рассекающие небо, словно пучки выпущенных из божественного лука стрел, – и сразу почувствовал необъяснимое влечение, даже до того, как узнал название города. Воздух был влажным, почти жидким, мягким и целительным для кожи. Город сказал ему, что с бродяжничеством покончено, да и с заданием матери тоже. А теперь Феттеру начинает казаться, что он на своем месте. Столько людей стекается в город из самых разных уголков, что здесь легко ощущать себя как дома. Феттер даже не единственный неприкаянный сын очередного мессии, в соцсетях таких полно. Для «неизбранных» организована целая группа поддержки, которую ему порекомендовал психотерапевт; психотерапевта он посещает с тех самых пор, как вообще узнал о его существовании. Он ходит в группу с религиозным рвением, каждый арудин[2], на закате. Ничего из этого он еще не рассказал Хежу, но не потому, что скрытничает. Все только начинается, всему свое время. Он купается в этом чувстве, жмурясь от удовольствия, как кот на солнце. Наверное, это и есть счастье. И ему нужно прилагать усилия, чтобы оставаться на земле.

* * *

«И чем вы планируете заниматься?» – спрашивают их на каждой встрече группы поддержки для неизбранных, почти избранных и тех, кто вот-вот будет избран. Большинство бормочет в ответ что-то невнятное или отшучивается. «Люди далеко не сразу начинают здесь откровенничать», – отмечает старейшина группы. «Нам просто требуется время, чтобы прийти в себя», – оправдывается единственный новичок, который появился в группе позже Феттера.

– Это как парить в воздухе, – подхватывает Феттер. Окружающие кивают и соглашаются, хотя им не понять, что он говорит буквально. Он помалкивает о своей способности летать, хотя иногда, когда его никто не видит, тренируется, надеясь однажды обратить ее в полезный навык, а не случайное явление. В группе он высказывается редко. Ее посещает человек десять, которые появляются и исчезают: неизбранные обломки десятка же религий. Сегодня обычный день, группа заполнена примерно наполовину.

И, конечно же, комната кишит невидимыми силами. Они пробуждают в Феттере старые страхи, и это его даже отчасти успокаивает. В Луриате этих существ не так много, как в Акусдабе, но все же достаточно, и они наводняют собрания, как будто привлекаемые особой странностью группы поддержки. Видит ли их кто-то еще – неизвестно. Судя по отсутствию реакции, скорее нет, чем да. А может, остальные тоже решили, что единственный способ бороться с ужасом – не смотреть в сторону демонов и никогда их не упоминать. Феттер не решается нарушить этот молчаливый договор, если таковой вообще есть. Но в глубине души он всегда был уверен: если однажды даст невидимым силам понять, что он их видит, это обернется для него плохо. Так что он старательно рассеивает внимание и скользит взглядом мимо их ужасающих силуэтов, странных конечностей, множества молчаливых глаз, оставляя их на заднем плане. От усилий болит голова, но он привык к боли от невидения. Тусклый свет в комнате ему только на руку и к тому же скрывает отсутствие тени.